Sick Boy

      С того дня как Хосок выгоняет Кихёна из своей квартиры, вычёркивает из жизни — с ним происходит что-то такое, что определённо не должно происходить. Что-то нелогичное и неправильное.       Должно ли быть так, когда после долгих терзаний ты наконец решаешь смириться с положением вещей и принять его таким, какое оно есть, сколько бы боли это ни приносило? И твёрдо говоришь себе, что ты всё равно обязан идти дальше, сохранив в душе все хорошие воспоминания, а плохие — навсегда отсечь, мешая им задевать себя? Нет, совсем так не должно быть, когда соглашаешься и отпускаешь. Не так.       Слова Чангюна всё меньше походят на шутку. А Хосок ничего не может сделать с собой, как бы отчаянно он ни старался. Ему даже становится хуже, больнее и грустнее с каждым днём. Всё дело в слабости? Неужели он слаб душой и волей настолько, что не в силах справиться с этим?.. Взять себя в руки, чтобы, уверенно шагнув через болезненный этап своей жизни, продолжить двигаться вперёд?       Он говорит себе, что ставит точку, но зависает чувствами на зыбком многоточии.       Казалось бы, бесполезно мусолить то, что прошло, и думать о вещах, которые никак уже не исправишь, так только нервы себе насиловать! Но всё же днём и ночью — особенно ночью, просыпаясь случайно в полной темноте — Хосок думает о Кихёне. Пропускает через себя без конца одни и те же его фразы, случайные эпизоды их отношений. Размышляет о том, что было и что было бы — чересчур много мыслей, которые идут в никуда.       Однажды ему снится сон, что всё закончилось хорошо. Открывая на рассвете глаза, он верит практически до последнего, что проснётся не один. Что почувствует тепло, если протянет руку, и сможет сказать, рассеянно улыбаясь: «я так рад, что ты здесь».       В другой день ему снится, что всё закончилось кошмаром. В голове встаёт отчётливая мысль о том, что он убил Кихёна собственными руками. Хосок готов увидеть кровь на своих ладонях, морщась под резкие звуки будильника.       Реальность всегда оказывается чем-то средним: она не похожа полностью ни на кошмар, ни на сказку. Реальность — нечто неконкретное и неопределённое. В ней всюду преследует чувство неизвестности и нервозности. А ещё — безысходность.       Глупо. Всё это как-то глупо. Для чего мучиться, пережевывая в сотый раз одни и те же мысли, которые теперь уже всё равно ничему не помогут и ничего никогда не решат? Но даже понимая это, Хосок моет посуду и думает о Кихёне. Стоя в супермаркете, он пытается решить, что будет есть на ужин, но думает о Кихёне. Даже поставив себе ультиматум: пять минут с утра подумать о Кихёне специально, чтобы потом переключиться сознанием на насущные дела, он битый час лежит и думает о Кихёне.       «Помогите», — раньше Хосок втайне посмеивался над людьми, которые подолгу не могли оправиться от разрыва в отношениях. Но теперь он просит прощения у них всех. Он никогда не понимал, как это может быть тяжело. Как нерационально и мучительно.       Если подумать, то эволюция как-то не очень продумала этот момент. Человеческий род определённо отличался бы куда большей жизнеспособностью, если бы кто-то исправил этот баг в системе: после расставания, потери или ухода кого-то очень близкого — ощущать непреодолимую физическую тяжесть в груди, отдающую судорогами в шею, рёбра, плечи, а временами даже желание просто лечь и сдохнуть, потому что жизнь без ушедшего человека в какие-то моменты кажется невыносимой. Кому вообще нужна эта скорбь? В чём её смысл? Иногда кажется, что всем было бы проще, будь в людях от рождения заложено чуть больше равнодушия и эгоизма.       Вот до таких мыслей доводят до Хосока его стенания. И именно тогда он понимает, что настало время прекращать, пока он не пришёл так к закономерному заключению, что люди несовершенны, мир несовершенен да и жизнь вообще, если так задуматься, один сплошной тлен.       Хосок заставляет себя отвлекаться. Он делает всё, чтобы его сознание получало новый опыт и таким образом переставало концентрироваться на старом. Во-первых, он начинает говорить с непривычными людьми на непривычные для себя темы: вовлекается в разговоры коллег по работе, с которыми раньше контактировал лишь по мере надобности; а во-вторых, с вполне привычными людьми обсуждает нечто незнакомое и очень волнующее: например, решает с Чжухоном судьбу своей песни, наконец-то доведённой до ума, которой не хватает теперь только вокала — тогда и боль в груди отступает, и голова не трещит, и бесполезные мысли улетучиваются в никуда.       Жаль, что большая часть его ежедневных дел, всё-таки, представляет собой рутину, из которой так просто не вырвешься.       … однако на четвёртый день траура мозги Хосока подкидывают мысль, которая уж точно помогает ему отвлечься и взбодриться как следует. Он вспоминает про обязательство, которое поставил перед собой, или же скорее про данное себе обещание, которое нарушил. Вспоминает о Енбине. О том, что прямо перед тем, как обстоятельства резко заставили его разгребать всё то, что нагородили они с Кихёном, он решил во что бы то ни стало увидеть старого школьного друга: проведать его, помочь как-нибудь, если получится, или может быть даже помириться... Эта мысль необычайно его вдохновляет. Вообще, ещё с самого пробуждения в больнице — Хосок и сам не может объяснить, почему — Енбин занял в его перемешавшихся мозгах некое особое место. Кихён, разумеется, на какое-то время затмил всех и вся — но время работает не в его пользу. По мере того, как идут дни, к Хосоку постепенно возвращаются разные чувства из настоящего и прошлого, которые с Кихёном не связаны: ярче, сильнее всех оказываются, почему-то, именно те, что товарищ по музыкальным увлечениям вселял ему, когда им обоим было по шестнадцать лет.       Всё чаще и чаще спонтанные и несвязные воспоминания о Кихёне замещают на удивление ясные образы проведённых с Енбином далёких дней. Сырая подсобка, разговоры о будущем, абсолютно бесхитростная улыбка, подбадривающие хлопки по спине и шёпот: «у нас всё обязательно будет хорошо».       Есть какие-то слова, которые Хосок может — и должен — сказать Енбину. Каким бы человеком тот теперь ни стал. Как бы ни изменился за годы, что они шли разными путями, потому что Хосоку всё ещё не удаётся избавиться от чувства, будто что-то связывает их в настоящем. Между ними есть нить, что-то с чем-то соединившая — странное чувство… и может быть, наконец поговорив с Енбином, Хосок всё-таки сможет нащупать её концы?       К своему удивлению, на этот раз он не испытывает колебаний перед тем, как связаться с человеком, чьи контакты дал ему Чжухон. Некий бывший товарищ Енбина, который перестал с тем общаться некоторое время назад. «Да потому что этот парень просто сбрендил» — даже от него Хосок слышит всю ту же нелестную характеристику. Оказывается, Енбин почему-то давно перестал отвечать на звонки и сообщения, так что спрашивать его номер бесполезно. Впрочем, Хосок не теряет настроя и добывает его домашний адрес.       «Да даже если и сбрендил, — рассуждает он, направляясь по аллее вдоль длинного многоквартирного дома к нужному подъезду. — Не накинется же он с ножом на меня, если предложу поговорить…»       О чём говорить, правда, Хосок не имеет ни малейшего понятия. Но ему кажется, что тут всё должно случиться как-нибудь само собой. С Кихёном они разыгрывали спектакль — а тут пускай уж будет чистый экспромт.       Хосок не колеблется даже прежде чем звонить в дверь. И только когда из-за неё долго не доносится ни звука — наступают секунды ожидания в нарастающей тишине — в душе внезапно начинает шевелиться какой-то червь. Поселив липкое и нервозное чувство под рёбрами, этот червь переползает ему в голову и вдруг решает прогрызть где-то там путь к воспоминанию, которое встает перед глазами настолько же ярко теперь, как и вся прочая память о событиях, которую Хосок так долго хоронил, отрицая её существование, в своём позорном прошлом.       Дверной замок не работает. Тук-тук — костяшки пальцев бьют рядом с ним. Стучащий не получает ответа.       — Это я… Хосок, — он ударяет пальцами по губам, поздно понимая, что называть себя не стоило. — Давай… поговорим…       Тук-тук-бах-лязг-бам — кто-то громко колотит в дверь, ломится всеми возможными способами, так что скрипят петли. Ни малейшего отклика.       — Это Енбин! — испуганный вопль вырывается из глотки вместе с кашлем. — Прощу тебя, пожалуйста, давай поговорим! Я умоляю тебя, пожалуйста…       Хосок, стоящий перед дверью сейчас, закрывает глаза и сглатывает.       Хосок, когда-то в прошлом сидевший по другую её сторону и вжавшийся спиной в угол комнаты, старается затаиться.       — Я знаю, что ты здесь! Пожалуйста, открой дверь, я точно знаю, что ты здесь! Не нужно убегать… — пауза, как будто голос на секунду что-то оборвало. — Только не нужно… убегать.       Хосок жмурится ещё сильнее, хватается за металлическую ручку и дёргает её на себя.       — Умоляю тебя, только не уходи! Только… не бросай меня. Сначала Тэджун сказал, что уедет в Америку, а теперь ещё и ты… если и тебя не будет рядом, я не вынесу этого. Нет, просто не вынесу! Я не хочу без тебя…       Девятнадцатилетний Хосок закрывает уши руками.       — Вы это всё, что у меня есть! Я ничем так не дорожу, как вами… как тобой… если ты уйдёшь, что тогда со мной будет?.. — молчание, короткий всхлип. — Прошу, не оставляй меня! Ты… просто не можешь оставить меня вот так. Пожалуйста… прошу, не оставляй меня с Чунёном и Сынхуном! Я не хочу оставаться с ними, я… — короткое молчание. — я боюсь. Мне страшно. Мне будет очень страшно без тебя, Хосок-а.       Да. Они с Енбином не ссорились. Это с теми двумя у Хосока разразился крупный скандал — но с Енбином они не ссорились. Хосок год за годом, месяц за месяцем внушал себе этот факт. Я же ничего не сделал ему, у него нет никаких причин злиться на меня или обижаться. Что ж, а ведь они бы наверняка поссорились, если бы он открыл тогда дверь — но Хосок не открыл. Он всё продолжал сидеть в музыкальном классе, куда пришёл накануне своего отъезда в Сеул, чтобы попрощаться с инструментами. Он сидел там до двух часов ночи, пока не убедился, что снаружи стало тихо.       Он бежал в тот день из Аняна, не оглядываясь. Он не смог сказать Енбину в лицо, что бросает его из-за своего стыда и эгоизма — хотя именно так и всё и было.       — Почему ты так поступаешь со мной?! Чем я заслужил это?! Я ведь… так хорошо относился к тебе…       Енбин всегда был излишне чувствительным. Из любой мелочи он мог сделать трагедию мирового масштаба. Впрочем, он ничто в этом мире так не любил так же сильно, как своих друзей. А Хосок был его другом. Отвратительным другом, который на всякую дружбу наплевал перед лицом стыда и слабости.       «Я больше… никогда так не поступлю. Я не стану убегать. Я изменился, слышишь?!»       Запертая наглухо дверь ничего ему не отвечает. Вполне возможно, что дома просто никого нет. Но может быть Енбин сидит сейчас, затаившись — как сам Хосок несколько лет назад — в качестве своей мести. Чтобы Хосок понял, какого это — быть отвергнутым. Хотя, отвержение со стороны Енбина — это явно не то, что способно его задеть после всего пережитого. Подождав достаточно, он пожимает плечами и уходит. Нет так нет.       Когда они внезапно встретились этой весной… Енбин сделал вид, что не обижен. Вёл себя так, как будто ничего не было в тот день. Как будто они мирно попрощались и пошли разными дорогами после школы — и Хосок практически начал верить, что так всё и было. А на самом деле Енбин плакал, умоляя его не оставлять. Да уж, собственная память много где дурила Хосока, ещё до травмы. Он много в чём лгал самому себе, чтобы только не чувствовать себя виноватым.       Впрочем, в итоге Хосок всё-таки встречает Енбина. На пороге подъезда. Вот так просто: распахивает внешнюю дверь, потеряв уже всякую надежду, и сталкивается с ним практически нос к носу. Он его сразу же узнаёт, но в то же время и не узнаёт совсем: всё в голове мешается от неверия в подобное совпадение и того, что он видит перед собой. Это и в самом деле Енбин, без сомнения: тот, очевидно, шёл домой и точно меньше всего на свете ожидал с ним столкнуться.       Хосок долго не может вымолвить ни слова от растерянности. Страшно бледное, как будто обветренное лицо перед ним, с резкими, острыми чертами — внезапно вытягивается, а после чего глаза на нём, наполовину скрытые под опухшими веками, расширяются раза в три. Оторопев, даже можно сказав одеревенев всей верхней половиной тела, Енбин пятится назад и шевелит губами, будто произносит что-то без звука. Наконец, у Хосока вырывается первое, что попало на язык:       — А, я как раз тебя искал.       Расширенные глаза вспыхивают откровенным животным ужасом. Именно животным: таким паническим, острым, лишённым всякой осознанной причины — инстинкт. Бормотание становится чуть громче и переходит в шёпот, но Хосок не разбирает из него ни слова. Испуг Енбина его самого жутко пугает. Резко выдохнув и дёрнувшись, тот вдруг срывается с места и, чуть не запутавшись в едва сгибающихся ногах, бежит прочь.       Хосоку требуется секунд семь, чтобы собраться с мыслями — и чуть-чуть меньше, чтобы нагнать удаляющуюся спину в рваной, покрытой пыльными разводами джинсовке. Енбин всегда плохо бегал, особенно если дело касалось бега с препятствиями. Вот и сейчас он спотыкается о клумбу, после летит носом в цветы, пару раз перекатывается на живот по земле, но быстро вскакивает — Хосок тормозит прямо перед его носом у бордюра, не зная, что и делать. Перепачканная грязью физиономия Енбина снова вытягивается, грудная клетка вздымается — он похож на загнанного в угол кролика.       «Что это было?» — пока Хосок пытается осознать, происходящее, Енбин уже находит в себе новое дыхание и продолжает от него, открыто говоря, улепётывать, поскальзываясь в испачканных липкой грязью ботинках и всё ещё что-то бормоча себе под нос.       Сказать, что Хосок теряется, — ничего не сказать. Он готов поклясться, что в жизни не вызывал ни у кого такого безумного ужаса. Ему страшно бежать за человеком, который несётся от него без оглядки с белым, как маска, лицом: он же, того гляди, замертво рухнет от страха. С другой стороны, если Хосоку не удастся поговорить с Енбином прямо сейчас, наверное, уже никогда не удастся — ему почему-то так кажется.       — Да что с тобой такое?! — орёт он тому вслед. Хосок правда ничего не понимает.       Положение спасает высокий железный забор, вовремя перегородивший им дорогу. Енбин пробует на него взобраться: цепляется дрожащими пальцами за холодные прутья, но только сдирает облупившуюся краску. Его нога к тому же застревает в узком зазоре между коваными элементами: в панике стараясь выдернуть её, он окончательно загоняет себя в ловушку. Хосок останавливается в пяти шагах, выразительно расставив руки. Енбин оборачивается, по-прежнему тяжело дыша.       — Не подходи ко мне! — его голос похож одновременно на шипение и на писк. — Ты ничего мне не сделаешь!       «Да какого чёрта… творится?..» — Хосок усиленно моргает, потирая виски. Многого он на самом деле ожидал от этой встречи, но не чего-то подобного точно. Енбин мог плюнуть в него, посмеяться над ним, обвинить, проигнорировать, даже сделать вид, что ему плевать… но бежать?! — какие вообще причины были у него бежать?.. Хосок спрашивает себя от этом, но разум выдаёт пустоту в ответ.       Глядя на плоское бледное лицо, с которого на него дико таращатся два горящих глаза, Хосок ловит себя на секундной мысли, что даже и сам Енбин, возможно, этого не знает. Вид дрожащего тела, повисшего на заборе, ставит перед Хосоком довольно много вопросов, но вполне вероятно, что на половину из них можно ответить сразу одним и тем же: он всё-таки спятил.       — Эй… успокойся. Выдохни и расслабься, слышишь? — Хосок поднимает руки ладонями вперёд. — С какой стати я должен что-то с тобой делать?       Енбин пару раз растеряно моргает. Лохматая чёлка скрывает половину его лица, мешая наверняка разгадать застывшее на нём выражение и то, куда он смотрит. Хосоку казалось, что в последнее время Кихён как-то перестал следить за собой — но нет, Кихён просто прекрасно следил за собой, если сравнивать с тем, что он видит перед собой прямо сейчас. У Кихёна хоть и был постоянный бардак на голове, но волосы, по крайней мере, не мешали ему видеть и не росли у него на лице клочьями так, будто он начинал бриться уже несколько раз, но вечно передумывал на середине. Пусть на Кихёне в последние недели их общения постоянно была мятая мешковатая одежда, по крайней мере, она была чистой — а тряпки, висящие на Енбине, ещё издалека демонстрируют свою далеко не первую свежесть.       Непонятно, с чего Хосоку вдруг так захотелось сравнить Енбина с Кихёном, хотя сравнивать их было по сути нечем да и незачем — просто, должно быть, до этого момента Кихён был для него своего рода вершиной сумбура, неким эталоном человека с полнейшей кашей в голове — однако теперь вот, судя по всему, нашёлся эталон ещё круче. Тот, у кого в глазах отсутствуют даже зачатки рассудка, а в действиях нет ни тени благоразумия — вот так предстал перед Хосоком его старый друг, человек, который когда-то внушал ему больше спокойствия, чем кто-либо на свете. И в компании которого он чувствовал себя полностью понятым и принятым, что бы ни происходило.       — Я… я просто хочу поговорить, — бормочет он, всё ещё мечась в душе между всеми чувствами, которые возникли там от увиденного: замешательством, растерянностью и даже неким... ужасом?.. — Я… вообще-то я пришёл сюда, чтобы… попытаться тебе помочь, если это возможно.       «Как всё могло дойти до такого? Ну нет, да не мог же он и правда…» — Хосок вплоть до этого момента был уверен, что все люди, которые говорили ему о невменяемости Енбина, преувеличивали. Теперь... он даже не знает, что думать.       Неожиданно взгляд Енбина проясняется. Рывком он убирает волосы с лица, после чего начинает медленно спускаться с забора. Недоверчиво жмётся к прутьям, но с каждой секундой смелеет всё больше и больше. Его движения обретают силу и чёткость, нервозные жесты вдруг прекращаются — как будто кто-то просовывает руку в его мозг и опускает там рычажок, ответственный за парализующую панику.       Через минуту перед Хосоком предстаёт абсолютно другой человек.       — Помочь… — бормочет он, и сквозь проступившую на лице улыбку с острыми краями раздаётся фырканье. — Помочь… мне?       Енбин резко сгибается пополам, как будто его сразила внезапная боль в груди — и падает на колени, кашляя. Он смеется некоторое время, без всякого очевидного повода, и в его отрывистом невнятном смехе Хосоку ясно слышатся вздохи облегчения. В мыслях до сих пор пустота, и как он не старается понять, что всё это может значить, ничего достаточно внятного ему в голову так и приходит.       — В том, что ты пришёл именно сейчас, чтобы помочь мне, видится какая-то ну очень изощрённая насмешка судьбы, не иначе, — Хосок думает, что настоящие психи не говорят такими длинными предложениями, впрочем, кто его знает. — Забавно. Даже как-то не верится.       Ещё с минуту Енбин продолжает сидеть на коленях, переводя дух, слегка улыбаясь и без цели таращась взглядом в пространство. Руками он месит рядом с собой землю, выдирая пучки пожухлой травы прямо с корнем. Судя по всему, он больше не собирается убегать.       — Я… наверное… всё же никудышный помощник, — бормочет Хосок, даже особо не думая, а просто импровизируя на ходу. — Но всё-таки… если остался ещё хотя бы какой-то шанс в наших с тобой отношениях… что-то, что я мог бы сделать для тебя или сказать тебе, пока ещё не слишком поздно… тем более если нет никаких других людей, к которым ты бы мог обратиться за помощью, если тебе так тяжело. — он закусывает губу. — Я понял, что просто не могу не прийти и не попробовать.       — Странный ты, — Енбин обрывает его почти на полуслове. — Интересно как-то у тебя расставлены приоритеты.       Хосок не понимает, что тот имеет в виду, и даже не хочет особо вдумываться. Глядя на то, что стало с Енбином, он почему-то не чувствует жалости. Его сразу настигает другое: даже не чувство, а мысль — невероятно чёткое осознание того, что тот уже перенёс на себе нечто жуткое и необратимое. Это не бездна в душе и это не сочащийся под сердцем яд — в человеке перед ним есть трещина, которая видна даже невооружённым глазом. Или может быть даже не трещина, а надлом. Иначе говоря, Хосок всё-таки опоздал. И он вряд ли чем-то поможет.       С Кихёном было совсем другое — в Кихёне бушевала тьма, к которой было страшно прикасаться. Но в Енбине ничего не бушует — в нём что-то сломалось. Серьёзно исказилось по сравнению с тем человеком, образ которого Хосок сохранил в своей памяти. Будто сейчас он видит перед собой не старого друга — а его отражение, вышедшее из разбитого зеркала. Существенная разница состоит в том, что отражению не может быть больно от того, что оно искривлено.       Хосок вспоминает, когда ещё он чувствовал подобное — в палате матери Кихёна.       — Ну и что ты хотел мне сказать? — хотя, в то же время, Енбин с каждой секундой становится всё менее и менее похож на психа. Даже его голос приобретает вдруг вполне нормальный, уравновешенный тон. — Может быть, ещё не поздно.       У Хосока нет идей. Он так ничего путного и не придумал.       — Ты ведёшь себя так… — он осекается. — Скажи честно… не знаю, уместно ли спрашивать об этом сейчас… но ты… злишься на меня за то, как я когда-то поступил с тобой? Из-за того, что я… тебя бросил?       У Хосока слёзы застревают в горле — он ничего не может сделать с тем, какую боль причиняет ему память о своём недостойном поступке. Енбин отвечает не сразу, а ещё долго смотрит куда-то мимо, выколупывая грязь из-под ногтей. Хосок подходит ближе и садится на корточки, поддавшись желанию протянуть этому несчастному человеку руку. Тот не реагирует.       — Ты даже признаёшь это, — лишь выговаривает. — Прямо говоришь «бросил».       — Мне… очень жаль.       — Не имеет значения, — затем отмахивается, шарахается в сторону и резко встаёт на ноги. Выражение его лица меняется, становится безразличным и плоским. — Ничего уже не имеет значения теперь, кроме одного, ясно?!       Одного... Хосок, кажется, понимает, о чём речь: ему становится мерзко до горечи во рту и в то же время очень страшно.       — Я, наверное, даже ценю, что мы смогли поговорить вот так, — вдруг бормочет Енбин, зажав прядь волос между пальцев. — Может быть, мне это даже требовалось, чтобы окончательно отпустить всё.       — Мы только начали говорить, — Хосок решительно мотает головой. — Только не уходи от этого разговора.       — Уйду я или нет — это ничего не изменит, — фыркает тот. Затем всё-таки смотрит на него и вдруг улыбается неприятной, кривой улыбкой. — Прости. Ты же сам во всём виноват, мне совсем не жаль тебя.       Хосока обдувает пронизывающим холодом от этих слов, отчасти потому, что за ними ему чудится какая-то мрачная и тщательно завуалированная тайна. Неопределённые слова, брошенные с подобной прямотой, непроизвольно пускают дрожь по спине — сбивают его с толку и лишают уверенности в том, что он хоть что-нибудь здесь понимает.       — Я пришёл, чтобы что-то изменить, — говорит Хосок, стараясь не терять голову.       — Чтобы что-то изменить, — Енбин делает многозначительную паузу, — тебе следовало бы быть не здесь и не со мной. Впрочем... всё равно уже слишком поздно.       — И не надо говорить со мной загадками, — это ужасно злит его.       — Никаких загадок. Ты сам всё видишь своими глазами.       — То… что ты спятил?..       — А ты правда думаешь, что я спятил? — Енбин подходит к нему, тогда Хосок машинально встаёт, и неровное дыхание обжигает ему щёку. — Да ты и представить себе не можешь, насколько.       После этих слов Хосок чувствует мгновенную боль в предплечье: это чужая рука впивается в него хваткой стальных клещей — он тут же пытается вырваться, но не может. Ужас накрывает его. Пальцы давят так сильно, как будто Енбин собирается размозжить ему кость — и мешает лишь толстая ткань куртки. Всё ещё стоя очень близко, тот опускает руку. И Хосок, парализованный шоком, не отстраняется — тут же чувствует, как сдавило запястье. Острые ногти впиваются в кожу, точно в в попытке её содрать: в этом ненормальном жесте Енбина заложено столько злобы, столько ненависти и желания причинить боль, что Хосок цепенеет, а затем всё-таки освобождается. Он видит несколько коротких светло-розовых линий, которые начали набухать красным поверх проступающих из-под кожи вен. Он впервые видит, чтобы человек вёл себя так. Теперь ему по-настоящему страшно.       Воспользовавшись его ступором, Енбин подаётся вперёд и кладёт руки Хосоку на плечи так, как будто хочет взять в захват: тот не знает, чего ожидать от всего этого, и не рискует шевелиться — руки соединяются в замок позади его шеи. От Енбина пахнет чем-то мерзким. Они вдруг оказываются слишком близко друг к другу — гораздо ближе, чем хотелось бы — и видно, как у Енбина дёргаются губы.       — Скажи ещё, что это я во всём виноват, — произносит Хосок сквозь зубы. Он забывает всё, что когда-либо чувствовал к этому человеку. Он совершенно не знает того Енбина, которого сейчас видит перед собой.       — Именно так, — тот лишь слегка пошкрябывает ногтями по его шее. — Но это сейчас тоже ничего больше не значит…       — Ну и что с тобой было?! — Хосок резко пихает Енбина в грудь, и руки у того сами собой разжимаются. — Что… что такого произошло из-за того, что я сбежал тогда?!       Больше не делая попыток к нему приблизиться, тот продолжает ковырять свои грязные ногти. Хосок машинально трёт шею сзади. С ног до головы его бьёт скользкая, лихорадочная дрожь. Нельзя подпускать к себе это душащее чувство вины, нельзя.       — Ты хочешь знать, что со мной было? — произносит Енбин уже гораздо спокойнее. Затем мотает головой: — Тебе не стоит.       — Почему это?       — Потому что ты наверняка думаешь, что повидал в этом мире уже достаточную мерзость, — тот усмехается левым уголком губ, — но мерзость… такая штука, что ни конца, ни края ей нет… и никогда не будет. Даже если ты думаешь, что узнал о нашем мире нечто максимально неприемлемое, отвратное и тошнотворное до такой степени, что вообще никак не укладывается в голове — всё равно найдётся вещь ещё отвратнее этого, вот так вот мир устроен. Иногда оттуда, откуда ни ждёшь, лезет такая страшная гниль, что… нет, не о том речь. Я просто не хотел бы тебя разочаровывать, вот и всё.       — Хватит пудрить мне мозги, — Хосок взглядом заставляет его споткнуться на фразе. — Поверь, я знаю, что ничего такого не сделал.       — Ты бросил меня! — шипит тот, дёрнувшись. — Хотя я просил… я умолял тебя даже со слезами на глазах! — этого не делать. Но ты просто отшвырнул меня прочь, точно я был жвачкой, приставшей к подошве, наплевав на то, как мне было больно!       — А мне… не было больно? — бормочет Хосок, пытаясь защититься. — Хотя конечно, ты скажешь, что я всегда думал только о себе.       — Ты оставил меня с Чунёном и Сынхуном. И в моей жизни с тех пор не было больше никого, кроме них двоих.       — А семья?.. Другие друзья? Родственники?       — Никого у меня не было, никого! — продолжает надрываться Енбин, со всей силы надавив ладонью на собственную грудь. — Не один ты можешь кричать направо и налево о том, что у тебя была тяжёлая жизнь!       Хосок оторопело моргает. Ни о чём он никогда не кричал. Наоборот — он скрывал всё, что могло выставить его в неприятном свете перед людьми: про свою семью, про личную жизнь. Поэтому, честно говоря, он никогда не интересовался личными делами своих товарищей, предпочитая не лезь в их тёмные шкафы. И он не знал, были ли у Енбина хоть какие-то близкие люди за пределами музыкальной группы. Выходит, что не было — и это объясняет, почему тот всегда с таким отчаянием за неё цеплялся.       — Я остался с Чунёном и Сынхуном, — продолжает Енбин, почему-то качая головой из стороны в сторону. — Я ведь не зря говорил тебе о том, что боюсь с ними оставаться. Хотя, что насчёт Сынхуна… этому было просто наплевать на меня, так же как и тебе, — он пытается усмехнуться, но почему-то с его губ срывается тонкий скулёж.       — А Чунён?..       Енбин замирает. Его взгляд искажается. Слишком много воспоминаний тут же врываются ему в разум — Хосок ощущает это. Ему бы тоже хотелось видеть их, чтобы понимать, что происходит сейчас в голове у собеседника — но в то же время он чувствует, что не хотел бы даже знать об их существовании. За душой Енбина — как за всей историей его жизни — на самом деле есть что-то омерзительное, настолько жуткое, что лучше даже не говорить об этом вслух. Иначе бы у него не было такого взгляда. Виноват в этом Хосок или нет, он ничего не может с этим поделать.       — Ты не захочешь знать, что Чунён со мной делал. Да тебе лучше даже и не задумываться об этом! — кричит тот наконец вдруг истончившимся голосом.       Дыхание Енбина учащается, он хватает себя за плечи и сильно царапает их: его начинает трясти — взгляд ввинчивается в одну точку; он перемещает одну руку на талию, вторую — на бедро, закрываясь; из его глаз едва не брызжут слёзы. Хосок давится вдохом. Неужели… но… тогда почему?.. Почему…       — Ты знал… ты же должен был догадаться об этом… — произносит тот на выдохе. — Ты всё видел… ты всегда видел всё, но ничего не делал…       — Енбин… — Хосок не знает, что должен делать теперь, но машинально протягивает руку.       — Не прикасайся ко мне!       Тот пятится и внезапно падает с нетвёрдых ног, споткнувшись о кочку. Морщась от боли в ушибленном запястье, Енбин опять старается закрыть руками всего себя, встроить хоть какую-то защиту — кокон, за которым никто не сможет его достать. Хосок замирает в оцепенении — что-то падает на дно его души и пускает по ней трещину. Тогда же всё тело пронизывает холодом, а мышцы в груди сжимает и крутит от жуткого осознания. Как же это всё может быть?..       — Я… мне ведь всегда было больнее всего, — произносит Енбин, выровняв голос. Абсолютно без всякого повода к нему на лицо возвращается улыбка, — от того, что… наши мечты так и не исполнились… мы ведь обещали друг другу… мы обещали, что всегда будем рядом и достигнем успеха все вместе — но закончили тем, что переругались и разошлись… мне… мне всегда было так невыносимо больно из-за всего этого, — он смотрит снизу вверх на Хосока с настоящим осуждением, его глаза блестят от скопившихся там слёз. — Эта боль всё не оставляла меня, она вцепилась прямо мне в душу и пожирала её, день за днём, и я ничего не мог с этим сделать — я топил себя в этих бесконечных сожалениях, я не мог просто взять и отпустить, смириться, я…       Хосок невольно вздрагивает. Так вот куда ведёт эта дорожка, да?..       — Знаешь, Чунён открыл мне множество удивительных мест. Таких, где я наконец-то смог забыться. Где у меня получилось хотя бы ненадолго заткнуть хаос, без конца орущий в голове. Я слышал голос, который говорил мне ужасные вещи, — он на секунду прикрывает глаза. — Я лишь хотел сделать что-нибудь, чтобы мне больше не было до такой степени больно. Чтобы я не причинил боль самому себе. Вот для чего Чунён показал мне способ, с помощью которого я могу убежать от своей боли в любой момент…       С каждым новым словом Хосок всё меньше и меньше верит тому, что слышит. И тому, что осознаёт. Нет, он просто не в силах себе такое представить. Пусть и знает теперь, в какой атмосфере Чунён жил в Сеуле и чем занимался, пока работал в «Пьяной вишне» на Бокджу — Енбина, в его представлениях, эта грязь никак не могла… просто не должна была коснуться. Енбин… ему всегда казался слишком чистым для этого. Открытый и в чём-то даже наивный, с этим своим нытьём, с добротой и мягкосердечностью, он был человеком, которого просто невозможно было представить в гниющем мире безумия и свинства. Енбин никак не мог ввязаться в это!       Но задумавшись, Хосок признаёт: Енбин поддался как раз потому, что у него чересчур мягкое сердце, влиять на которое всегда ничего не стоило. Сынхун, вроде как, говорил, что бросил Чунёна сразу же после того, как тот впутался в тёмные делишки с наркотиками — а Енбин тогда, надо думать, оставался с ним до самого конца, в какую бы дыру тот его ни затащил?..       — Чунён спас меня, — шепчет тот неожиданно потеплевшим голосом. — Он… был тем, кто не дал мне задохнуться в моём одиночестве. Он всегда был рядом, когда бы я ни просил. И он единственный помогал мне, когда все от меня отвернулись.       — А тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь?! — сбитый с толку, Хосок взрывается. — Если Чунён… если действительно делал с тобой всякие мерзости, почему ты продолжаешь его превозносить?       — Делал — ну так и что?! — тот вскакивает на ноги, снова потеряв осмысленное выражение в глазах. У него невесть откуда берутся новые силы. — В этом извращённом мире… все люди выживают как могут. Я не должен его за это судить.       — Ты… шутишь, да?.. — Хосоку не хватает чего-то в мозгах, чтобы осознать то, что он слышит.       — У Чунёна… Чунён был человеком до самого конца, — тот глотает слёзы, таращась на него с испепеляющей злобой. — И у него была вера в будущее, были планы… была своя мечта! Он… он должен был остаться жить, ты это понимаешь? — от напряжения на его шее проступают вены. — Среди всех нас… ещё с самого начала именно он был достоин жизни больше всего! Я мог не жить… но он… он хотел жить так сильно.       «Вот так, что ли, выглядит стокгольмский синдром?..» — Хосок морщится, крепко хватаясь за медленно покидающее его самообладание. И Енбина тоже что-то покидает, судя по тому, как мутится его взгляд и путаются фразы.       — Какая мечта?! — выдавливает из себя Хосок наконец. — Мечта круглыми сутками зависать со шлюхами в нескончаемом дурмане?! Стать главой синдиката на чёрном рынке?! Сеять всюду мерзость и похоть?..       Енбин ничего не отвечает. Он поднимает голову и очень долго смотрит на небо. Может быть, Енбин из тех, кто искренне верит в рай. Хосоку, конечно, не очень приятно говорить и думать что-то плохое о других людях — но теперь, после всего что он увидел и услышал, его прямо так и подмывает ткнуть того носом в землю, где под их ногами могла бы раскинуться преисподняя.       — Ты отвратителен, если способен желать человеку смерти, — говорит Енбин, наконец, глядя прямо ему в глаза.       — Да не желал я Чунёну смерти, не перевирай мои слова!       Тот пожимает плечами, как будто ему в общем-то и без разницы, после чего морщит лоб. Всеми этими словами он оживляет и укрепляет в себе веру. И под действием этой веры: странной, нелогичной, лишённой вообще всяких оснований — веры в то, что Чунён был самым достойным человеком, которого он когда-либо знал в этом мире — Енбин выглядит на удивление уравновешенным. Откуда-то в нём берётся спокойствие и полная убеждённость в своей правоте. Словно это вовсе не он ещё пару минут назад корчился на земле, защищаясь от рук, которые больше никогда его достанут.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, — говорит тот наконец. — Чунён был единственным, кто не бросил меня. Что бы он ни делал и как бы себя не вёл, он… всё же понимал кое-что в дружеской преданности, в отличие от некоторых.       — А ты никогда не думал о том, что он просто тебя использовал? Всякий раз, когда ему надоедало быть с Сынхуном…       — Не тебе судить об этом, ты не знал Чунёна, ты не знал меня, ты не знаешь ничего!       Хосок приходит к заключению, что тут бесполезно о чём-либо разговаривать. Просто очевидно, что разум Енбина зашёл далеко за рамки того состояния, когда бы он мог видеть вещи объективно. Ничего удивительного в том, что он открыто противоречит сам себе — да ведь мозг безумца наверняка и должен состоять из одних сплошных противоречий. Просто всё это зашло слишком далеко.       — Ты можешь обвинять меня, — бормочет Хосок, наконец. Он уже даже не знает, для чего пытается объясниться. — Можешь… даже меня ненавидеть и наверное будешь прав. Но, прошу, пойми, почему я так поступил, — Хосок смотрит в глаза Енбину, надеясь отыскать в них хотя бы остатки здравого смысла. На удивление, тот крайне внимательно слушает. — Ты просто пойми, я… я не был в то время таким уж сильным человеком… я не смог бы иметь дело с собственным стыдом, получая день за днём доказательства своей же слабости, — он кое-как сглатывает, оживляя в памяти и в душе те ужасные чувства: — Да ты же в курсе, что Сынхун изменял мне с Чунёном, чёрт возьми, он спал с ним столько раз, я не знал об этом ничерта — а когда узнал, им даже не было стыдно! Чунён прямо сказал мне, что я заслужил это — вернее, что я не заслуживал большего — и что я должен быть несказанно рад уже тому, что Сынхун удостаивал меня вниманием и встречался со мной, пусть даже только на словах… они ведь считали, будто обходиться так с кем-то вроде меня — это нормально! Представляешь, какую страшную боль я испытывал?.. И разве так странно, что я не хотел никогда больше видеть их мерзкие рожи?! Я мечтал… забыть то унижение и тот кошмар, вот поэтому и сбежал, разве тебе не ясно?..       Енбин кивает ему с оттенком сочувствия, кажется даже, что вполне искреннего. Хосок и сам понимает, что тому и правда жаль где-то в глубине души… Или было бы жаль, если бы только он мог разобраться в собственных чувствах и как следует их контролировать.       — Прекрасно тебя понимаю — только вот, ну а я-то тут причём? — отзывается Енбин на удивление спокойно. — Это не причина, чтобы бросать меня, который ничего не сделал.       — Вот именно! Ты здесь не причём! — Хосок не позволяет злости и горечи из прошлого взять над собой контроль, но зато его настигает ярость в настоящем: — И почему ты не можешь наконец уже начать жить своей жизнью?! Почему тогда не мог? Для чего тебе непременно надо было к кому-то прицепиться?! Я не обещал, что буду вечно заботиться о тебе, я и не был обязан!       Он очень тяжело дышит, кусая губы. Смотрит на поникшую фигурку перед собой: а ведь когда-то он видел в этих глазах свет, такой ясный, что был им заворожен — но от прежнего сияющего Енбина не осталось ничего, кроме пустой оболочки. Когда-то Енбин раскрыл его талант, показал ему путь в музыку, и в итоге Хосок получил от него поддержки больше, чем от кого бы то ни было — но он так и не смог сделать ничего, чтобы отплатить ему за это. Он должен был позаботиться о Енбине! По крайней мере, мог бы. Он мог бы просто наплевать на проклятую мерзость: на Сынхуна с Чунёном, которые слишком уж много мнили о себе, вытирали об него ноги — и открыть ту чёртову дверь.       Просто открыть дверь. И обнять близкого человека, когда ещё можно было, когда тот нуждался в этом больше всего на свете.       — Все одинокие люди сходят с ума, рано или поздно, — произносит Енбин, тяжело вздохнув. — Разве не так человек устроен?..       Усилием воли Хосок заставляет себя сдержать слёзы, скопившиеся у горла. Но не может понять, какое усилие должен приложить, чтобы извиниться. Найти какие-то нужные слова, которые всё ещё сильнее не испортят. Но у него нет идей. Не существует таких слов, которыми бы он смог описать свои чувства и донести своё искреннее раскаяние.       — Я не собирался мстить тебе, Хосок, — Енбин снова подходит к нему, настолько внезапно, что он не успевает отстраниться — смотрит прямо в глаза, мутные и холодные, словно замёрзшее болото, и всё ещё хранящие за собой что-то таинственное. — Серьезно говорю, не собирался. Но мне… даже и не пришлось. Судьба устроила всё так, что в конце концов каждый начинает получать по заслугам, — мягкая, какая-то снисходительная улыбка касается его губ. — А ты веришь в судьбу, Хосок?..       Он цепенеет, пытаясь сращивать между собой эти слова, находить в них смысл, но безуспешно: они что-то в нём задевают, они проникают внутрь него, бьются внутри черепа, как крошечные насекомые: мотыльки, хотя скорее уж голодная саранча — ещё чуть-чуть и напряжение прожрёт дыру у него в мозгах.       — Почему ты просто не можешь оставить Чунёна в прошлом?! — Хосок в одном уверен твёрдо: в той вещи, которую Енбин считает теперь единственно важной для себя. — Зачем так отчаянно ищешь кого-то, на ком сможешь выместить свою злость из-за того, что его больше нет?!       — Ищу?.. Да нет, вообще-то, я уже давно никого не ищу, — тот качает головой, шумно втянув воздух прямо рядом с его ухом. А затем отходит. — Ну а если ты имеешь в виду, что я должен всё бросить, то нет… не теперь. Да и тем более, если не я, то кто же?.. Или может быть, ты ещё хочешь сказать, что я должен просто простить его смерть?.. Что же это тогда получится, а? — ты сам подумай! Чунён будет гнить в земле, я буду гнить в душé — а виновник всего спокойно продолжит жить, как ни в чём ни бывало?..       — Да нет никакого виновника! — Хосок готов надрываться, чтобы только вбить ему в голову эту простейшую мысль. — Придурок Чунён сам себя убил! Вернее… его убил другой человек, Тэгун, а он убил Тэгуна: они подрались, сильно поранили друг друга, оба истекли кровью, не дождались скорой… да ты как будто эту историю не слышал… да ты же сам мне её и рассказывал! — он с трудом выравнивает дыхание. — Или хочешь сказать, что кто-то отравил Чунёна незадолго до этого, а может быть в прямо пылу конфликта пустил в него снайперскую пулю?!       Енбин вздыхает, глядя в него всё с тем же непонятным снисхождением. Хосоку кажется, он сейчас спросит: «Ты правда веришь в это?» Ему и самому начинает казаться, что всё это звучит как-то не особо правдоподобно. Но что ещё он может сказать?..       — Убить ведь можно не только пулей, ножом или ядом, — но Енбин говорит что-то совсем другое. Он вдруг мрачнеет и становится ненормально серьёзным на глазах. — Самое смертельное… нет, скорее уж, самое страшное и болезненное оружие, которое только можно обернуть против человека — слова. Ты мне не поверишь, конечно, — но ничто не способно ранить сильнее верно подобранных слов. В прямом смысле, даже не в метафорическом. Должно быть… не понимаешь.       Хосок качает головой. Куда-то мгновенно испаряется вся его ярость — точно глохнет. Под кожей пробегают волны напряжения и испуга, и все пустоты в теле будто заполняются чем-то липким. На мгновение у Хосока темнеет в глазах. От глубины, которую приобретает голос Енбина вдруг, его мутит. Тот опускает глаза, в который раз улыбается без всякого повода — и Хосоку кажется, будто он видит в этой улыбке торжество.       Енбина будто выворачивает наизнанку. Он больше не выглядит слабым и жалким. Вкрадчивым шёпотом он исследует слабости других так, как будто чётко видит и понимает каждую из них изнутри — как будто ему уже удавалось влезать людям в голову. Даже Чунён такого не умел. Хосок ещё никогда не видел, чтобы кто-то говорил о подобных вещах с таким захлёбывающимся восторгом.       — Слова, рождённые в пылу ненависти, презрения, отвращения… если правильно воспользоваться ими, если придать им нужную форму и умело расставить все акценты — можно ранить человека так глубоко, как никакой нож в жизни не ранит. Можно добраться до тех слоёв души, где она абсолютно обнажена и беззащитна. Это универсальный способ разрушить кого угодно изнутри, — Енбин смотрит на Хосока, внимательно наблюдая за его реакцией. — Сначала духовно, а потом физически, потому что люди — они ведь невероятно хрупкие. Ты наверное до сих пор не понял, насколько. Стоит нащупать одно слабое место, и уже можно играть с человеком как угодно, делать с ним всё что душе заблагорассудится. Уничтожить волю на корню, сделать врагом собственных мыслей и чувств, даже спокойно исказить его представления о себе до неузнаваемости. И всё это — даже не прикасаясь, орудуя одними лишь хорошо подобранными словами. Веришь, что такое возможно?..       Енбин касается его щеки холодными пальцами — и Хосоку кажется, будто что-то живое поникает ему под кожу и начинает там шевелиться. Возможно. Ты веришь, что такое возможно? Словами запустить в человеке разрушительный механизм. Превратить его в самоуничтожающую бомбу — это возможно, ещё как, Хосок прекрасно знает, как слова способны западать в сознание, отравляя и искажая рассудок.       — Пуля убивает за секунду, яд — за пару минут, — продолжает Енбин, отчётливо вкладывая в его память фразу за фразой. — А слова же могут убивать месяцами, жестоко отнимая у человека жизнь по крупицам. Буквально поедая изнутри, день за днём, день за днём, — превращая душу в решето перед тем, как окончательно её разорвать. Это очень медленная и ужасно мучительная смерть. Даже ты никому не пожелал бы такой.       — Зачем… ты говоришь мне всё это?..       — К сожалению, никогда не знаешь заранее, сколько смертей способен повлечь за собой один какой-нибудь эгоистичный поступок. Я просто подумал, тебе стоит держать эту мысль у себя в голове.       Енбин опускает руку и отходит назад, оставив Хосока испуганным и совершенно неподвижным. Почему-то он уверен, стоит лишь ему пошевельнуться — и слова, которые задевают его за душу, ещё глубже вопьются в неё. Как будто каждое слово Енбина — это пиявка или клещ, сосущие кровь: чем больше тот говорит, тем более опустошённым Хосок себя чувствует. Енбин что-то скрывает от него. Или хочет что-то донести всеми этими фразами?       «Почему бы просто не сказать прямо?..» — читая этот вопрос у него в глазах, Енбин опять улыбается.       — Ну и как же… ты собрался портить мне жизнь? — выдавливает Хосок через силу.       Качнув головой, тот протяжно вздыхает — его глаза горят теперь очень ярко, но Хосок не способен разгадать чувство, которое отразилось в них. Ощущает только, что это чувство сильнее любого порождения разума. Ему кажется, что Енбина разрывает от ликования, но он так и не понимает, в чём же тот победил. Енбин проиграл свою жизнь — это точно. Но что он берёт взамен?..       — Хосок-а, ты правда неглупый парень, — тот закатывает глаза. — Твоя беда в том, что не слишком-то наблюдательный. Или… да точно ведь, не в этом дело, — вдруг кривит губы. Липкое чувство подбирается к Хосоку так близко, что его сердце сжимает судорогой. — Ты уж прости, что забыл про твою проблему.       Енбин встаёт прямо напротив него и специально произносит следующие слова так отчётливо, чтобы он смог расслышать каждую букву:       — Я уже испортил тебе жизнь, — и добавляет, немного подумав: — Должно быть, это просто ужас как тяжело — существовать, хватаясь за бледные ошмётки частично утерянной памяти.       «Как… как он узнал?!» — мысли Хосока, оцепеневшие на мгновение, взрываются настоящим хаосом. А знал ли Енбин о том, что он ударялся головой? Должен ли он знать?!       — Пожалуй… это единственное, за что мне действительно тебя жаль.       На Хосока находит ощущение дикого, всеобъемлющего страха. Паника, лишённая причины — она хватает каждую его мышцу, концентрируется в области груди и пульсирует там, путая ритм дыхания. В мыслях вакуум. Что. Что он забыл?!       Енбин продолжает дразнить его улыбкой и взглядом, пока не отворачивается и не смотрит в сторону своего дома. Хосок хочет крикнуть: «Скажи, что?!» — ни тело, ни голос его не слушают. Целиком парализованное ужасом, тело не даёт ему даже двинуться с места. Хосок испытывал нечто подобное в жизни лишь один раз — и он пообещал себе после того раза, что больше никогда не потеряет над собой контроль. Пожалуйста. Хватит. Только не это, пожалуйста. Всё что угодно, но только не это.       Что он забыл? Как много он забыл? И насколько это важно? — эти мысли мешаются в голове, накладываясь друг на друга, и кричат одна громче другой; Хосок снова не чувствует себя хозяином собственного сознания, своей собственной памяти. Его память — это сгусток тумана, чёрная дыра, на дне которой вполне могло затеряться и померкнуть нечто очень значимое. Енбин так просто взял и нащупал его слабое место, всего лишь парочкой слов заставил его потерять доверие к себе, а заодно — и чувство реальности.       «Я помню… я хорошо помню всё. Нет ничего, что я бы мог упустить», — внушает он себе, чтобы успокоиться. Но в то же время понимает, что, вероятнее всего, это ложь. Хосок до травмы явно знал что-то, чего Хосок после травмы больше не знает. И Енбину известно, что. Но чем же в принципе Енбин может быть с ним связан? Сколько раз они вообще встречались в этом году?!       Когда Хосок возвращает себе чувство реальности, Енбина уже нет рядом. Хосок успевает увидеть его джинсовку, мельтешащую вдали. Паническая атака забирает себе несколько секунд его жизни, и Хосок не знает, настолько важными были эти секунды. Он бежит за ним, но не успевает догнать прежде, чем захлопывается дверь квартиры.       На этот раз Енбин действительно сидит, затаившись, и не собирается ему открывать, сколько бы он ни стучал.       Хосок идёт прочь, дрожа и шатаясь. Нет никакого разумного объяснения всему, что сейчас произошло. Возможно, и не должно быть.       Надо чем-то глушить этот беспочвенный страх. Судя по всему, сегодня для Хосока — ещё один из тех дней, когда ему будет невыносимо плохо. Это значит только, что он обязан его пережить, чтобы завтра всё стало лучше.       Это всё бред какой-то. Тот парень — псих. Настоящий сумасшедший.       Хосок берёт в руки телефон, чтобы позвонить кому-то — но сам не знает, кому. Наконец, решает звонить Чжухону — гудки. Невыносимо нужно поговорить с кем-то, но кроме него больше не с кем. В конце концов, потерянный, он бредёт куда-то — сам не понимает, куда.       Ноги заносят его в ресторан на углу бизнес-квартала: стеклянные двери, широкая терраса, постеры на витрине с блюдами европейской кухни. Хосок толком не рассматривает интерьер — он сразу же хватается за меню и пробегает взглядом по названиям. Он пытается что-то закинуть в дыру в себе, заполненную липким страхом — отвлечься от пережёвывания мыслей пережёвыванием еды. Рулетики из баклажана. Жареный стейк. Манты. Ещё какая-то штука с незнакомым названием, но аппетитная на картинке. Красное вино. Два бокала. Нет, лучше три. Карту с напитками не убирать.       Зарплата Хосока плачет на банковском счету, но он себя успокаивает: раз в месяц можно и такое позволить. В конце концов, он постоянно экономит на себе. Всего один раз потратиться — ничего страшного в этом нет, только бы на душе стало хоть немного легче. От еды ему всегда становится то ли слишком хорошо, то ли слишком плохо. А поскольку сейчас у Хосока в любом случае хватает концентрации и сил только на то что, чтобы набивать желудок, он решает рискнуть.       Завтра всё снова будет в порядке.       Прежде чем рассчитаться, Хосок проверяет баланс на карте через телефон: и, таращась в экран, долго не может понять, в чём дело. Его бьёт шокирующим осознанием того, какую большую глупость он только что сделал. Хосок внезапно вспоминает, что у него нет денег. То есть, вернее, они есть — но именно в данный момент он никак не сможет ими воспользоваться. Потому что два дня назад он потерял свою карту, а если точнее, забыл её в банкомате — потому что отвлёкся на мысли о Кихёне — и её до сих пор не восстановили. Карта заблокирована с целью защиты от злоумышленников, а счёт открыт, но снять с него деньги Хосок не может. Он должен был забрать новую карту или старую, если её всё же вытащили при инкассации, только послезавтра утром в офисе около своего дома.       «Если ты даже это умудрился забыть, то как вообще можно доверять хоть чему-то в твоей памяти?!»       Хосок — да и кто угодно на его месте — предпочёл бы никогда не оказываться в подобной ситуации. Достаточно наличных, чтобы оплатить свой внушительный счёт, у него, ясное дело, нет. Чудно! — его нервы уже и так натянуты до предела, а тут и новая проблема подоспела. Тем не менее, Хосок всё-таки решает не терять голову и, не видя иного выхода, пробует снова позвонить Чжухону. Мысленно обещает, что оплатит для того такой же счёт или купит что-нибудь потом в музыкальном магазине, если только тот вытащит его из этого неловкого положения. Но Чжухон не берёт трубку: должно быть, засел в студии, а телефон оставил снаружи — Хосок понимает, что это, скорее всего, надолго. Просто блеск.       Конечно, можно попросить занести деньги потом, оставив в залог какие-нибудь ценные вещи. Объяснить ситуацию администратору и написать расписку с обязательством вернуть недостающую часть стоимости позже. Только у администратора в этом ресторане какое-то уж очень неприветливое лицо, и чем дольше Хосок на него смотрит, тем меньше ему хочется иметь с дело с этим человеком: он похож на того, кто скорее сразу вызовет полицию, чем согласится что-то выслушивать.       Так вот, оказывается, чем плохо остаться без друзей. Окажись ты в какой-нибудь заднице — и никто тебе не поможет. Подумав немного и потаращившись отчаянно в пустоту, Хосок всё же решается позвонить Хёнвону. Да, он прекрасно помнит, что послал того к чёрту, когда они в последний раз разговаривали, и ему даже очень стыдно за это, правда. Он также осознаёт, что выставит себя конкретным мудаком, если после такого будет просить у Хёнвона деньги — но удивительное дело: ему, почему-то, даже проще выставить себя мудаком перед бывшим другом, чем объясняться перед незнакомыми людьми, рискуя нарваться на конфликт.       — Неужели ты думаешь, мне заняться больше нечем?.. — как ни странно, Хёнвон даже не обвиняет его ни в чём, кроме того что тот просит его притащиться в другой район города в рабочее время. — Мне тебя жаль, конечно, но выкручивайся как-нибудь сам.       — Я отдам тебе деньги завтра же и ещё доплачу сверху, — умоляет Хосок, уловив, что в принципе Хёнвон как-то на удивление добродушно к нему настроен.       — Ага, а меня оштрафуют за то, что я смылся с подработки — и какой тогда смысл?..       — Я ещё тебе доплачу.       — Да просто иди и поговори уже с администратором. Крошечное усилие над твоей неразумной стеснительностью не стоит таких денег, поверь.       На линии виснет молчание. Хосок и сам понимает, что взять себя в руки было бы проще всего. Но после сегодняшних волнений он как-то не особо настроен покидать зону комфорта, искать подходящие слова для объяснения. И пробует ещё раз.       — А может, ты знаешь кого-то, кто мог бы мне помочь?..       — Не дури.       — Я серьезно. Мне хватит нервотрёпки на сегодня, поэтому я хотел бы уладить всё, не жертвуя нервными клетками.       — Ах, ты такой… такой… — Хёнвон даже не может подобрать слово. — Ребёнок?.. Или невротик?.. Я не знаю, как это называется.       Хосок испускает тяжёлый вздох и отпивает глоток из бокала. Может, ему просто нужно заказать ещё алкоголя, опьянеть и таким способом обрести уверенность в себе? С другой стороны, если он предстанет перед администратором без денег и пьяный, то всё это точно рискует закончиться скандалом.       — Честно говоря, знаю я одного человека, который будет просто несказанно рад тебе помочь, — вдруг произносит Хёнвон. — Да только ты ведь пожалеешь, если попрошу его о помощи.       — О ком это ты?.. — ему как-то сразу не приходит в голову.       — Ааа, ну значит будет тебе сюрприз, — тот пропускает короткий смешок. — Удачи.       Мозги Хосока до сих пор работают со скрипом, поэтому он сам так ничего и не понимает. Только когда к нему приходит сообщение «жди, я уже в пути ❤» — он роняет телефон на столешницу, давится вином и думает, что лучше б он действительно сдался в полицию без раздумий, чем вот это вот. Миссия пережить день явно стремится к провалу с этого самого момента, и он уже даже не представляет, чего ему вообще ждать дальше и чем всё это кончится.       Проходит всего каких-то десять-пятнадцать минут, и на стол рядом с Хосоком приземляется ровная стопка купюр. В жизни ему бы не видеть этих денег и руки, что так небрежно их швырнула.       — А я ведь говорил, что мы ещё встретимся, — Чангюн опирается руками прямо на стол и наклоняет голову так, чтобы их взгляды встретились. От хитрой ухмылочки на его лице бросает в дрожь. — Интуиция, знаешь ли.       Хосок громко, многозначительно кашляет. К счастью, у него ещё есть вино.       — И как в тебя вообще столько влезло?.. — Чангюн хлопает округлившимися глазами, когда изучает счёт: — Ничего себе… чёрная дыра, что ли, в желудке?       — Ну и с какой стати ты притащился? — Хосок прячется за бокалом. — В жизни не поверю, что наследнику банковской корпорации прямо так нечем заняться посреди дня.       — Ты очень плохо представляешь себе, что я такое и как я живу, — Чангюн страдальчески закатывает глаза, плюхнувшись на стол рядом и начинает чертить узоры пальцем на салфетке. — Хах, «наследник корпорации», о господи, — он протягивает руку, берёт наполовину пустой бокал и нюхает. — Title for the sake of title, так сказать.       — Чего?..       — Да ничего я не делаю, только лежу целыми днями да в потолок плюю. Чихать на меня все хотели, и особенно тут, в Сеуле. После грандиозного провала в «Пьяной вишне» так вообще: податься мне здесь некуда и не к кому. Ясное дело, что на стену уже охота лезть от скуки. Я только рад любому происшествию, уж тем более если ты меня позвал.       — Да я тебя вовсе не звал...       Но Чангюн игнорирует его, начиная лапать на столе всё, что не приколочено: разглядывает салфетки, трясёт солонку, читает этикетки на соусах; Хосок выразительно отодвигает от него вино и остатки рулетков из баклажана — тот ведёт себя так, будто за долгое время впервые на свет божий вылез из глухой изоляции.       — Ну так возвращался бы в свой родной город, раз тебя здесь ничего больше не держит, — Хосоку очень хочется его послать, но сделать это прямо ему всё-таки что-то мешает.       Чангюн успевает осмотреть всё в досягаемости своих неугомонных рук, после чего переключается взглядом на общий интерьер в зале: сначала пристально смотрит на шторы, на ковёр, на люстры и наконец на людей, даже встречается глазами с администратором — отчётливо подмигивает ему — ведёт себя так, словно он заглянувший на обед ресторанный критик. В какой-то момент наконец-то возвращает своё внимание Хосоку, улыбается ему и стыдливо косит взгляд в бок.       — Я с отцом поссорился, — признаётся, наконец. — Так что нет мне больше места на этой земле, ни в Сеуле, ни на моей родине, ни где-либо ещё.       — Эм… типа… совсем поссорился?.. — у него даже брови подлетают на лице от удивления. — Вплоть до «прочь из семьи, лишаю тебя наследства, справляйся как-нибудь сам»?       — Не-не, не настолько, — смеётся тот. — Скорее до «ты ведь сам долго не протянешь, прибежишь и встанешь на колени, будешь в слезах умолять, чтобы я тебя простил».       — Хочешь сказать, что ты сам ушёл?..       — Ну как бы да. Ушёл, чтобы доказать всем, что достоин носить свою фамилию, считаться наследником, ну типа всякое такое, — Чангюн разводит руками. — Но мне с этим как-то не везёт, чувствуешь?.. Где бы я ни оказался, со мной везде, а бывает даже, что из-за меня, происходит какая-то хрень.       — Ох… понимаю, — тянет Хосок напряжённо.       От Чангюна прямо сейчас веет какой-то распущенностью. Опасной расслабленностью, потому что в его словах нет привычного выверенного порядка: они спонтанные, резкие и местами даже грубые. Он выглядит как очень уставший, но в то же время мучительно заскучавший человек.       — Острых ощущений в жизни не хватает, что ли?.. — предполагает Хосок, заметив, что его собеседника прямо распирает от желания что-то сделать или что-то сказать — вот-вот уже прорвёт.       — Я жил в доме отца, чувствуя себя пустым местом каким-то: не было чувства значимости, не было голоса, не было причин ни для чего, — жалуется тот, повысив тон. Хосок понимает, что Чангюн был настроен на разговор с самого начала. — Вот представь: ты вроде бы идёшь куда-то и что-то там делаешь, произносишь перед какими-то людьми какие-то слова — но перед тобой всё время преграда, нечто вроде стеклянного купола. И поэтому люди смотрят мимо: не на тебя, а сквозь — все твои слова вязнут в воздухе где-то между тобой и собеседником, так что, возможно... и не было даже ни малейшей нужды их произносить. Создаётся такое впечатление, как будто мир спокойно себе движется и без всякого соприкосновения с тобой. Как будто ты просто в нём не нужен.       У Хосока становится сухо во рту. Чангюн морщит лоб, как от сильной мигрени.       — Меня всю жизнь заваливали абсолютно бесполезной работой. Они просто хотели, чтобы я как-то убивал время, — острая, судорожная ухмылка прочерчивает его лицо. — Я очень многого раньше не понимал. Да мало кто понимал вокруг, — он прорезает быстрым взглядом зал, как будто ему срочно понадобилось окатить кого-нибудь презрением. — Все говорят, будто я «наследник» просто потому что я сын своего отца. Но сам-то я теперь знаю, что отцу всегда было плевать на меня, — он откашливается. — Компанию он мне тоже не передаст. Да никогда и ни за что — это было бы просто неразумно и бессмысленно.       — То есть? — Хосока ставят в тупик все эти внезапные рассуждения.       — В его окружении полно взрослых и опытных людей, которые всю свою жизнь готовили себя для этой должности. Я даже и рядом не стоял рядом с ними. Меня, — Чангюн тяжело вздыхает, — от меня отец просто откупится. Он будет полностью обеспечивать мою жизнь и потакать каждому моему капризу до тех пор, пока кто-то из нас не помрёт. Ведь он никогда всерьёз не интересовался мной, даже не пробовал заниматься моим воспитанием и образованием. Думаю, где-то в душе он жалеет, что я существую. Наверняка он просто не знает, что со мной делать.       — Так, подожди, — Хосок машет руками, пытаясь всё это как-то между собой срастить. — Но Минхёк говорил мне… я чётко помню… что семья разрешила тебе притащить в дом Кихёна тогда, много лет назад, и тратить на него туеву хучу денег просто потому, что ты дал обещание стать преемником компании, разве нет? Я всегда думал…       — Ну а Минхёку, думаешь, кто об этом сказал? — Чангюн тянет нервную ухмылку ещё сильнее. — Да я же сам и сказал.       — Иначе говоря, ты солгал?       — Ты знаешь, у нас с ним война. Ну а на войне все средства хороши, — тот пожимает плечами. — Странно, что Минхёк всё-таки поверил. Странно, что многие верили. В какой-то момент даже и я сам... был практически готов поверить.       — Так ты просто… пытался внушить ему таким образом, что он хуже тебя? — Хосок чувствует, что у него весь мир переворачивается с ног на голову. — Хотел, чтобы Минхёк тебе завидовал? Якобы у тебя есть статус и блестящее будущее, а он всего этого лишился, сбежав из семьи?..       — Я очень хотел, чтобы он позеленел и загнулся от зависти, — честно признаётся Чангюн и сам же с себя смеётся: — Но выходит, что Минхёк поступил даже умнее меня. Он не собирался быть птицей, всю жизнь бестолково запертой в золотой клетке. Быть богатым… по очень многим причинам круто, разумеется, — он бьёт ладонью по стопке купюр на столе. — Но для счастливой… вообще для любой жизни, как оказалось, этого мало. Не знаю, может быть вся проблема во мне. Очень может быть, что это просто я сам такой странный человек, который не может быть рад тому, что имеет. Но как бы то ни было, я перестал видеть ценность в деньгах, которые дают мне за красивые глаза. Потому что к восемнадцати годам я смог купить себе буквально всё, на что только хватало моей фантазии и совести. После этого мне показалось, что можно хоть помирать со спокойной душой.       Минхёк описывал Чангюна как человека с неоправданно низкими для своих возможностей запросами от жизни. Впрочем, это всё равно прозвучало так пафосно и непостижимо для мыслей Хосока, что с досады он хватается за бокал.       — Тоже мне, проблемы мажоров, — и вздрагивает, когда Чангюн подаётся вперёд, задерживая его руку на весу.       — Не пей так много, для здоровья вредно, — тот вдруг перегибается через весь стол, тянет бокал на себя за тонкую ножку и делает небольшой глоток. — Тем более дрянь редкостная. Хочешь, я тебя как-нибудь чем покруче угощу?..       — То есть, вернёмся к вопросу, — Хосок чуть не роняет бокал на стол и решительно отодвигает от себя, больше не намереваясь прикасаться к нему губами. — К вопросу о том, что, выходит, ты всё же привёл Кихёна к себе домой без всяких разговоров и пререканий с отцом?       — Отец всегда вот так обращался со мной: делай что хочешь, сын, вот тебе деньги, ты только не мешайся под ногами, очень тебя прошу. Мне не хотели ничего доверять, и меня не собирались ни во что посвящать — хотели только, чтобы я жил как-нибудь и не жаловался. А я постоянно чувствовал, что чего-то не понимаю, или же чего-то во мне не хватает… я пытался сам разобраться, как работает этот мир. Выяснить, что имеет в нём значение и что должно быть дорого для меня. Но… но если так подумать, отец не дал мне никакого смысла жизни, то есть вообще… я жил, очень хорошо жил, но для чего жил — чёрт его знает. Да я наверное уже лет в пятнадцать узнал, что такое экзистенциальный кризис. Мне очень нужен был смысл в жизни, ну хоть какой-нибудь, чтобы крыша не съехала, понимаешь?..       — И ты… нашёл его в Кихёне?.. — догадывается Хосок.       — Бинго, — Чангюн ударяет в ладоши. — Конечно же, я только теперь это понял. Минхёк надоумил меня подумать о том, что было со мной, с детства и до сегодняшнего дня — очень многое стало для меня яснее. В частности то, как я пытался разбираться… с хаосом в собственных представлениях от жизни, потому что мои надежды на неё никогда не оправдывались.       Хосок выстраивает в голове логическую схему: если Чангюн не получил от отца ощущения собственной важности, разумеется, он сам стал искать того, кто даст ему это чувство. Ведь потребность быть нужным, признанным, принятым — без сомнения, одна из главных потребностей личности. Выходит, что Кихён занимал в жизни Чангюна даже ещё большее место, чем Хосок думал раньше.       — А теперь представь, что со мной было, когда Кихён меня бросил, — тот подводит его к тому, к чему вёл, вполне возможно, с самого начала. — Да я не любимого человека потерял, я смысл жизни потерял!       — Сочувствую, — но Хосок всё ещё не способен избавиться от своего нарочито небрежного отношения к нему, так что старается не показывать эмоций.       — Зачем я здесь сейчас?.. — тот вдруг задаёт вопрос и сам же на него отвечает: — Хотел вернуть себе старый смысл или найти новый… даже не знаю. Сейчас я уже не знаю, чего хочу. Я хотел поработать, посмотреть, как другие люди работают, увидеть настоящую жизнь, хоть что-то значимое сделать… С первого раза у меня не пошло, — Чангюн разводит руками, будто и не парится по этому поводу. — Так что теперь кантуюсь временно у другого родственника с мыслями о том, как действовать дальше… после того, как с дядей у нас не сложилось, приходиться искать, к кому ещё виснуть на шею.       — У тебя так много родственников?..       — Да завались. Можно хоть обложиться этими родственниками. А самое главное, — он вдруг прыскает в ладонь, — у кого ни попрошу, все дают мне деньги.       Хосок не удерживается от того чтобы скорчить гримасу. Серьёзно, вот ему бы такие проблемы.       — Но ты же ведь самостоятельной, настоящей жизнью пожить решил, я так понял — говорит он, наморщив нос. — Ну и зарабатывал бы на эту жизнь собственным трудом. А то это как-то нечестно, не находишь?..       — Привычка, — Чангюн тяжело вздыхает. — Деньги вообще-то очень развращают. Когда их слишком много, что некуда девать — это напрягает, но когда слишком мало, что ничего не сделаешь — ещё хуже. Да Минхёк ведь поступает точно так же. Он зарабатывает чего-то там своими силами только во имя чувства собственного достоинства, да только всё равно большую часть клянчит у матери. Казалось бы, столько лет уже живёт как вольный соловей — а от сытой жизни отказаться не может.       — Почему ему продолжают давать деньги, если он сбежал из дома?..       — Я же объяснил тебе, а ты так и не понял? — Чангюн закатывает глаза и качает головой. — Родителям даже проще, если нас не будет рядом. Если бы исчезнем с поля их зрения, как будто нас никогда и не было. Мать платит Минхёку именно за то, чтобы он не возвращался, — он ловит растерянный взгляд Хосока. — Всё ещё не понял? Хотя даже сам Минхёк, может быть, до конца этого не понимает... Но правда в том, что пока мы называем себя детьми наших родителей, те считают, что чем-то обязаны нам. Это их страшно тяготит. К примеру, когда я был около отца, он чувствовал, что передать компанию мне — его долг, потому что так принято. Но учить меня разбираться с нуля во всём бизнесе, тем не менее, было бы для него слишком… муторно. Куда проще найти взрослого способного человека, который сам знает, что делать, и довериться ему.       — Не поверю, что твоему отцу может быть так наплевать на собственных детей…       — Да он, должно быть, разочаровался в отцовстве. Думал, будто это просто: я появлюсь на свет сразу как его маленькая копия и ничего делать со мной не надо. А дети, оказывается, это ответственность… и воспитывать их надо, и учить, и вбивать им в голову простые истины. Я говорю, проще плюнуть, — «да я бы и сам на его месте даже бы не стал пытаться», кажется, готов он добавить. — Пусть отец и закатил скандал по долгу совести, когда я вдруг заявил, что отвергаю бестолковую жизнь и пускаюсь в свободное плавание — готов поспорить, у него прям от сердца отлегло в ту минуту.       — А как же преемственность семьи?.. Передача власти от крови, от отца к сыну…       — Слушай, мы с тобой в каком веке живём?.. — Чангюн щёлкает пальцами перед его лицом. — Монархия устарела давным давно, в нашей стране уж точно. Двадцать первый век — век чистейшего эгоизма. Когда все люди плевать хотели на семью, на родственные связи, и на первое место встала уже не кровь, а личностные качества. Соображения не семейной гордости, а самой банальной эффективности. Иначе говоря, сейчас предпочтут не сына, а сестру брата дяди, если у неё больше мозгов и с нервами всё в порядке.       — Э, ну я бы не сказал. Если бы всё и правда было так, как ты говоришь, то мир не сотрясали бы по-прежнему всякие там скандальные новости о манипуляциях по типу: кто сколько кому заплатил, чтобы пропихнуть на хороший пост какого-нибудь родственничка…       — Ну тогда значит мне так не повезло, — Чангюн внезапно повышает голос, чем привлекает внимание окружающих и в частности бдительного администратора. — Может, вся беда в том, что мой отец сам вышел из среднего класса? Послушай его увлекательную историю в двух словах и хорошо задумайся: сначала он женился на одной богатой актрисе вроде бы по любви, хотя чёрт вообще знает — то была прямо сказка о принцессе и нищем — а когда та вдруг умерла, то заполучил себе практически всё её имущество… слышишь, что я говорю, да? После первого брака он женился на вдове, у которой внезапно оказалась целая компания на руках от почившего мужа, да только не было хороших инвестиций и грамотного председателя на посту. Ему два раза повезло оказаться в нужное время в нужном месте, это никак не было связано с его происхождением... Таким образом, мой отец — удивительно удачливый мужчина, который всего добился не благодаря родителям, а только своими силами, не находишь?       Чангюн буквально сверлит в нём дыру воспалившимся взглядом, нервно перебирая пальцами по столу. Ты ведь знаешь, что моя мама не просто умерла, да?.. Минхёк ведь рассказывал тебе, что её убили?.. А он рассказывал тебе, насколько сильно я её любил? И как ненавидел отца за то, что он так быстро оправился от её смерти и повторно женился?..       — Не хочешь же ты сказать, что твой отец… ради денег и положения в обществе…       Чангюн резко дёргает рукой, и бокал, отставленный Хосоком в сторону, со свистом летит на пол — всё кругом сотрясается от острого стекольного звона. Послушав долгое эхо, Чангюн опускает голову: Хосок не может разглядеть выражение его лица, видит только уже знакомый жест — резко сгорбившиеся, как под страшной тяжестью, плечи.       — Я не знаю, — произносит тот, почти не разжимая губ. — Я могу лишь догадываться и наивно верить, что живу не в настолько гнусном мире.       Перед Хосоком отчётливо встаёт образ часовой давности — образ искажённого лица с безумной улыбкой, и он чувствует, как осколки слов, метко брошенных в него в те минуты, заставляют душу кровоточить.       Тем временем грозный администратор уже несётся прямо к их столу с ясной готовностью закатить скандал — Чангюн молча убирает руку в карман. Он достаёт оттуда, даже не глядя, несколько бумажек, и швыряет их на пол у того перед ногами. Оторопевший Хосок не рискует повернуть голову, но замечает краем глаза как минимум две купюры по пятьдесят тысяч вон.       Оказавшись в воздухе, эти бумажки мистическим образом останавливают всё время внутри стен, и даже воздух сам по себе становится тяжёлым и твёрдым. Пылинки, кружащие над столами, замирают — администратор тоже прирастает к ковру, не добежав до осколков где-то шагов пять. Ошалевший, сначала он таращится вниз с растерянностью, но уже через несколько секунд выражение его глаз, пробежавших по полу, меняется. Он тянет руку — но в последний момент одёргивает её, бросив недоуменный и испуганный взгляд на Чангюна. Может быть, думает, что у него возникнут проблемы, если просто так взять эти деньги. Он даже ничего не спрашивает. Молчание. Какой же страшный хаос сейчас творится у этого человека в голове, трудно даже себе представить.       «Там точно куда больше, чем стоит бокал», — оторопевший не меньше Хосок продолжает складывать про себя номиналы.       — Это чаевые, — у Чангюна стремительно портится настроение, и кажется, что ему остаётся только плюнуть на пол, чтобы подкрепить созданный эффект.       Администратор открывает рот, видимо чтобы что-то сказать — но тишина так и не нарушается. Его взгляд бегает по сторонам: в зале не очень много народу. Тогда он вдруг встаёт на колени — и начинает судорожно собирать купюры, сминая их, пытаясь спрятать в кулаке. Он тяжело дышит и всеми силами старается сохранить невозмутимое выражение на покрасневшем лице. На Хосока наваливаются замешательство и стыд: человек, чья фигура ещё совсем недавно внушала ему страх, корчится теперь на полу прямо рядом с его ногами. Наконец, тот поднимает на них взгляд, полный лёгкого испуга и заискивающей любезности. Хосоку почему-то сблевать охота от этого взгляда.       Чангюн отвлечённо разглядывает потолок над собой.       — Вас… может, я могу ещё как-нибудь вас обслужить?.. — его выдёргивает из оцепенения нетвёрдый, сиплый шёпот. Администратор вскакивает на ноги с таким видом, словно ничего странного не произошло.       Чангюн задумчиво смотрит на него в течение нескольких секунд, бегая глазами вверх-вниз: и теперь, когда Хосок наконец видит его лицо, целиком исказившееся, подкативший к горлу липкий комок прямо там же и застывает. Тот наконец выдаёт, выразительно облизнув губы:       — Может, отсосёшь мне прямо здесь? — ненормально серьёзным тоном.       Как он тут же схватил Чангюна и выволок его из ресторана наружу, Хосок не отдаёт себе отчёта: стыд становится настолько испепеляющим, что рождает в нём острое желание куда-нибудь испариться. Не очень понятно, почему он не сбежал сам, опустив взгляд вниз, но ещё и утащил за собой заодно виновника всего этого цирка — должно быть, на автомате. Чангюн на мгновение зачем-то тормозит у стола, но потом послушно даётся в руки: на улице он делает несколько нетвёрдых шагов, а после сгибается пополам, взорвавшись от приступа дикого хохота. Хосока бросает в пот.       — Кругом одни психи, — бормочет он под нос, всё так же машинально хватая его за локоть и отводя подальше от людских глаз. — Куда бы я ни пошёл, одни сплошные психи...       — Нет, ну ты видел его лицо? Ты видел?! — а Чангюн виснет на нём, всё никак не переставая ржать.       Хосок быстро находит какую-то скамейку в переулке, отгружает на неё трясущееся в конвульсиях тело и оглядывается по сторонам, убеждаясь, что рядом никого нет. Чангюн падает боком и вытягивает ноги, молотя ими по воздуху и жмурясь.       — Как будто Кихёна мне было мало… — продолжает Хосок причитать срывающимся шёпотом. — И чего ко мне тянет таких людей? Это что у меня, карма такая?..       — Карма? — Чангюн ни с того ни с сего подаёт голос, перекатившись на спину. — Я знаю кое-что про карму.       — Да завались ты! — он не удерживается бьёт его по ребру локтем.       И это — тот самый, безупречно «правильный», Чангюн?.. Тот, у которого и язык, и манеры, и осанка поставлены, как у придворного британской королевы — теперь валяется на скамейке около мусорного бака и прощается со своей вменяемостью? Впрочем, подумав немного, Хосок осознаёт, что он сам в этом виноват. Следи за словами, дурак, следи за словами!       — Прости, — шепчет он, по-настоящему сожалея, когда Чангюн наконец затихает. — Я не должен был заикаться о… о том, о чём заикнулся.       — Я не знаю, — то повторяет слова, которые уже говорил раньше. — Я правда не знаю, — и кажется даже, что его лицо становится на пару оттенков бледнее. — Чувствуешь теперь, как мне претит всё это?.. Мерзость мира, которая может обнаружить себя внезапно и настигнуть на каждом шагу, — его голос становится серьёзным пугающе быстро, а смех глохнет так же резко, как раздался. — То, за счёт чего я существую, на чём живу — он бьёт себя по тугому карману, — возможно, как раз из-за этого я потерял самого близкого мне человека. Может быть, именно это убило её.       — Прости ещё раз, я был нетактичен, — Хосок судорожно стирает с виска пот.       — А самое ужасное, — продолжает тот, даже не реагируя, — в том, что скорее всего я никогда не узнаю правды.       Ноги Хосока подкашиваются, и он даже не замечает, как падает на край скамейки. Чангюн, всё ещё развалившийся на ней всем телом, молча прислоняется к нему. Судя по тому напряжению, что маской легло на его лицо, в эту секунду он вынужден откинуть от себя целую тучу омерзительных мыслей.       — Но ты знаешь, я не отчаиваюсь, — Чангюн внезапно продолжает куда звонче. Затем резко заводит одну руку Хосоку за спину и приподнимается на локтях, почти прислонившись грудью к его плечу. — Зачем я приехал в этот город, всё-таки?.. Я наконец-то хочу добиться чего-то своими силами. И сделать нечто такое, за что смог гордиться самим собой. И даже если пока что я никак не могу отказаться от подачек своего отца, — он почти что дышит Хосоку в лицо. — Что ж, настанет тот день, когда я наконец смогу швырнуть эти деньги ему в ноги так же, как тому парню, да?.       — Какого ответа ты от меня ожидаешь? — у Хосока не находится сил противостоять подобной наглости, он молча терпит.       — Не знаю, — тянет тот, не прерывая зрительного контакта. — Скажи, что у меня всё получится.       — А потом ты попросишь у тебя отсосать?..       Ожившее лицо Чангюна искажается резкой гримасой от этих слов, и в ту же секунду он отлипает. А после бьёт себя по плечам, словно стряхивает с них пыль, и вскакивает на ноги.       — Фу, ну стрёмные же у тебя шуточки, — вдобавок бросает, делая вид, будто бы его передёргивает. — Вырвет сейчас.       Хосок приподнимает брови — не он ведь это начал. Чангюн отходит, и кажется, что не собирается иметь с ним больше ничего общего.       — Деньги я тебе возвращать не стану! — шипит Хосок напоследок — Раз у тебя их и так полно.       — А ты подумал, что мы расстаёмся?.. — максимально внезапно Чангюн рушит все его ожидания на корню. И замирает в начале переулка, состроив приглашающий жест: — Ну нет уж, мы только начали.       — Я… никуда я с тобой не пойду, — Хосок откровенно пугается и встаёт, выставив руки, попятившись в противоположную сторону.       — Ну пойдём погуляем, — отказ нисколько его не огорчает. — Да я ж не на свидание тебя приглашаю, чего ты ломаешься?       — Да иди нахрен, знаешь что, с какого перепугу я должен тратить на тебя время?!       Чангюн ждёт секунд десять — Хосок думает уже давать задний ход в глубину переулка, да вот только там некстати может оказаться тупик — и вздыхает с лёгкой, почти невесомой улыбкой:       — Идём со мной, — он ещё раз манит его к себе, — а то я ведь обижусь и утоплю тебя в долгах, которые ты в жизни не выплатишь.       Вот это и называется — влипнуть, думает Хосок. У него нет особого выбора. Чангюн мгновенно веселеет, когда он решается-таки плестись за ним. Куда? — да уже и не важно, только бы добраться до дома живым к вечеру. А всё остальное просто не имеет значения.       — Я всё спросить хотел, — чтобы хотя бы не идти в нервирующей тишине, Хосок пытается продолжить оборвавшийся разговор. — Как ты так быстро сюда ко мне добрался?.. Можешь себе позволить вертолёт вместо такси заказывать?       — Ну да, ну да, разумеется, — кивает тот. А затем останавливается и показывает пальцем на высокое здание, кусок которого торчит впереди из-за серых многоэтажек. — Это место, где я сейчас живу. Удачно тебя занесло вот так в местечко недалеко от моего, да?.. — он усмехается. — Чудесное совпадение. Ты веришь в судьбу?..       Хосок останавливается и чуть не падает, словно его чем-то сильно огрели сзади. «Ты веришь в судьбу, Хосок?..» — омерзительный ужас, о котором ему почти удаётся забыть, снова его настигает.       — Кажется… начинаю верить.       Чангюн минут пять затирает ему что-то там про карму, про реинкарнации и космическую предопределённость встреч; про то, что плохие и хорошие поступки в одной жизни способны определять то, что ожидает человека в следующей; судьбы одних и тех же душ в различных воплощениях связаны с начала Вселенной — и вообще, вполне возможно, что они двое были знакомы в прошлой жизни: он когда-то был его матерью, а может братом, или даже домашним хомячком; Хосок думает о том, что он хотел бы переродиться хомячком в следующей жизни — хотя уж лучше кроликом или хотя бы морской свинкой, потому что это чуть-чуть интереснее — и где угодно, лишь бы подальше от Чангюна.       — А ещё, — Хосок перебивает, только чтобы прекратить поток всех этих тайн мироздания. — Когда ты написал мне «жди, я в пути», зачем ты поставил потом сердечко? Промахнулся по кнопке на клавиатуре?       — Неа, — абсолютно спокойно отрицает тот. — Я поставил сердечко просто потому что мне захотелось поставить сердечко. А что-то не так?..       Следующие пять минут он рассуждает о том, что же такое для него условности и стереотипы. Сокрушается, что не может поставить в сообщении сердечко без риска быть неправильно понятым, если захочет. Кажется, что ему хочется поговорить о чём-нибудь, но он не знает, о чём, и поэтому несёт любую чушь, которая только приходит в голову. Хосок задумывается: если в своё время Чангюн так же доколебался и до Кихёна, не оставив тому никаких путей для отказа и отступления, то неудивительно, что Кихён так долго с ним прожил. Дай человеку деньги и язык без костей, и он весь мир на колени поставит.       — Вообще-то, обычно я довольно мало говорю, — замечает Чангюн вдруг, после того как всю дорогу перед этим не затыкался. — Я не знаю, что со мной сегодня. Меня будто бы прорвало.       Хосок оглядывается по сторонам и обращает внимание на то, что дома вокруг них стали выше. Чангюн внезапно останавливается у пристройки к какому-то бизнес-центру с застеклённым фасадом: окнами та выходит на другую сторону от дороги. Совершенно ничем не примечательное бетонное здание средней высоты. Без всяких опознавательных знаков. Хосок напрягается. Чангюн толкает дверь, и та поддаётся без труда. Хосок несколько раз спрашивает, куда они идут, но так и не получает ответа. Лифт, доставляющий их на верхний этаж, скрипит так, точно шахта вот-вот обвалится.       — Мне кажется, что сегодня хороший день, — произносит Чангюн, подходя к двери в самом конце коридора: Хосок слышит, как ветер свистит за ней, и чувствует, как на него дунуло холодом. — Прекрасный, чтобы прийти в это место.       Чангюн отодвигает из угла железный ящик, встаёт на него ногами и сдвигает ржавую дверную щеколду почти у самого потолка — раздаётся мерзкий ржавый скрип. Дверь сразу же распахивается, и у Хосока машинально кружится голова.       — Это здание моего дальнего родственника — для справки, — поясняет Чангюн на всякий случай и подталкивает Хосока вперёд. Но тот не шевелится. — Кроме того, я уже был здесь раньше — в этом ничего такого нет.       Чангюн приводит их на крышу. Он первым перешагивает через высокий порог — и порыв ветра мгновенно заставляет подлететь полы его пальто. Охваченный испугом, Хосок жмурится и пытается вспомнить изо всех сил, сколько в этой пристройке было всего этажей. Девять? Двенадцать?.. Вряд ли больше двенадцати, но даже так… ни за какие деньги он ни ступит туда. Пусть даже Чангюн пообещает утопить его в долгах до глубокой старости. Это куда выше его сил. Ноги Хосока прирастают к полу.       — Будешь там стоять? — Чангюн оборачивается, сложив руки на груди. И его взгляд вдруг опять становится холодным и требовательным.       Ветер треплет его волосы — но не так сильно, как Хосоку казалось, что он должен их трепать. Может, этажей всё-таки было пять?.. Или семь? Сколько он не думает, он не может вспомнить.       — Я ухожу, — Хосок пятится, качая головой. Он отказался встать на край моста рядом с Кихёном, сказав, что не сделает этого даже если Кихён захочет прыгнуть. С чего же ему делать это сейчас?       — А ты хорошо подумай, — Чангюн засовывает руку в карман, но на этот раз достаёт оттуда вовсе не деньги. В его руке лежит небольшой прямоугольный предмет — и Хосок не верит своим глазам, когда понимает, что это такое. Ему кажется, с ним это уже было.       — К-когда… когда ты умудрился стащить у меня телефон?!       Ему бы научиться следить за своими вещами как следует и вовремя замечать их пропажу. А то так любая шальная рука может заполучить прекрасный повод, чтобы его шантажировать. Впрочем, Чангюн качает головой:       — Я ничего у тебя не крал. Ты сам оставил его на столе в ресторане, когда капитулировал оттуда, сгорая в пламени стыда — а я вовремя заметил и забрал. Между прочим, благодаря мне тебе не придётся снова туда тащиться.       — Я бы сказал спасибо, если бы ты отдал мне его разу!       — Сначала я тебе кое-что расскажу.       Не реагируя на протесты, Чангюн отворачивается и проходит вдоль бетонной площадки по направлению к краю крыши. Места здесь практически нет: большую часть пространства загородили тяжёлые железобетонные конструкции — есть только крошечный пустой клочок ровной поверхности, зависший высоко над землёй. И ржавая оградка ниже человеческого роста, оделяющая его от бездны.       — Это очень опасное место, — произносит Хосок, делая шаг за ним. Желание даже не телефон вернуть — скорее, отстоять свою честь — оказывается для него вдруг куда сильнее страха перед нетвёрдым и неизвестным, и собственная смелость пугает. — Как оно вообще может существовать так просто в открытой доступности?       — По всему городу полно таких мест, — Чангюн показательно кладёт руку с зажатым в ней телефоном на ограду. — Всегда можно найти что-то, если целенаправленно искать.       Хосок выпускает из лёгких почти весь воздух — и сокращает разделяющее их расстояние. Ветер бьёт ему в лицо и в уши. Когда он открывает глаза, его дыхание сразу перехватывает. Небо кажется очень близким: гораздо ближе, чем земля, даже несмотря на то, что многие здания вокруг поднимаются выше того уровня, где они стоят. Но основания всех этих зданий теряются где-то далеко внизу, и из головы вылетает то, что у них вообще должно быть какое-то основание — кругом просто геометрические фигуры, зависшие в пустоте.       Но секунду Хосоку кажется, что он повис среди сплошной невесомости и вот-вот должен упасть. Но то, что происходит дальше, куда меньше укладывается в голове.       — Одно мгновение, — произносит Чангюн, слегка постукивая по железу металлическим корпусом смартфона. — Одно слово. Или может, одно решение. Как всё может перевернуться всего лишь от одного секундного приступа слабости... Никогда не знаешь, что именно способно спровоцировать этот приступ.       Хосок пытается выровнять дыхание. Он старается не смотреть на город, полотном раскинувшийся вокруг и сжавшийся притом до каких-то смехотворных размеров — всё в этом городе искажено и крошечно при взгляде сверху. Хосоку теперь ничего не остаётся, только утопать взглядом в беспредельно синем небе и впитывать в себя одно за другим доходящие до ушей слова.       — Я знаю, как всё может разрушить мимолётная мысль. Как всё способно рухнуть лишь из-за одного сказанного тебе кем-то слова… и даже когда ты думаешь, что справился со всем, сказал себе, что будешь твёрд и уравновешен… лишь один какой то плевок в твою сторону, одно крошечное сомнение — и опять всё по новой, — он как будто видит Хосока насквозь. — Разве не ужасно так жить, разве ты не устал?       Хосок вздрагивает. Чангюн невероятно точно всё описал: американские горки в его жизни не заканчиваются. Всё равно находится что-то, что выводит его из себя, даже когда он пообещал себе, что больше ничто в этой жизни его не заденет. Это особенность именно его личности или у всех людей так? — он не знает. Хосок никогда не может чувствовать себя полностью здоровым. И до конца находящимся в безопасности. Во всех смыслах принадлежащим себе.       Впрочем, на кой чёрт Чангюну нужно было тащить его на головокружительную высоту, чтобы порассуждать об этом, он так до конца и не понял.       — А если меня вдруг захватит мысль — я просто возьму, — тот резко отводит руку за ограду, и многострадальный телефон повисает над бездной, — и разожму пальцы? Уверен, принять такое секундное решение будет невероятно просто.       На его лице не двигается ни единый мускул. Хосок удивлён, что Чангюна совсем не беспокоит то, что в сантиметрах от него твёрдая поверхность отрывается в пустоту — как будто он не отдаёт себе отчёта в том, что стоит не совсем на твёрдой земле. Хосок вспоминает вечер, когда они с Кихёном били бутылки на речном берегу: спонтанная мысль о том, чтобы раскрошить первую из них, довольно быстро им овладела — хотя в той бутылке ещё оставалось соджу, которое стоило ему денег. Телефон, конечно, не сравним по стоимости с соджу, но для Чангюна, при его отношении к деньгам, может и не быть особой разницы.       Да что вообще он, мать его, творит?..       — Я ведь сейчас и правда его брошу, — Чангюн выглядит очень серьёзным. Если даже не безразличным.       Расставаться вот так просто со своей месячной зарплатой Хосок не намерен: мощная сила толкает его вперёд, на Чангюна, и он даже невероятным образом забывает на секунду о невесомости, которая отрезала от них весь остальной мир. Но всё-таки не может подавить приступ испуга, когда думает о том, что же будет, если случайно здесь оступиться: и разум на части режет образ того, как его тело летит в пустоту — Хосок внезапно осознаёт, что не должен был вести себя так опрометчиво, но уже слишком поздно. Чангюн ловит момент и пользуется им: перехватывает на лету руку, протянутую к себе, и сильно толкает Хосока вперёд — тот не понимает, что происходит, просто не успевает понять — и теряет всякое равновесие: холодная ограда врезается ему в грудь своими острыми выступами, и бездна стремительно разверзается впереди.       Небо перемешивается для Хосока с асфальтом улицы и фасадами бетонных зданий, образуя невнятную кашу перед глазами. Он теряет ориентацию в пространстве. Парализующий до основания ужас забирается в каждую клеточку его тела. Он почти ничего не помнит сейчас, почти ничего не чувствует — только то, как железная труба давит ему на грудь и как чужие руки вжимают его в эту трубу изо всей силы. Он уже ощущает себя на половину не жильцом.       — Посмотри вниз, — шепчет Чангюн ему на ухо. — Видишь кого-нибудь?..       Хосок машинально слушается и смотрит: ему нужно очень много времени, чтобы сфокусировать взгляд — и действительно видит. С трудом, но его глаза различают чьи-то фигурки внизу, сверху похожие на движущиеся чёрные точки. И, честно сказать, хоть он и понимает на каком-то уровне сознания, что это люди — в то же время ему так не кажется. Нет чувства, что внизу — такое место, где люди, которых он знает, могли бы жить. Это всё больше напоминает невнятную россыпь цветов и форм, разбросанных по дну пропасти — и с каждым следующим мгновением это дно отходит от Хосока дальше и дальше. Почему-то он больше не чувствует связи с миром, на который смотрит с высоты. Ему кажется, что он должен был прийти не оттуда, а откуда-то ещё.       — А они тебя не видят, — продолжает Чангюн. — И не увидят, даже если будешь громко кричать. Вот я возьму и сброшу тебя отсюда, — он наклоняется ниже к его уху. — И всем им будет плевать.       Мысли в голове Хосока вопят и мечутся, забыв о том, что такое здравый смысл: Чангюн собирается убить его? Он заманил его сюда, чтобы свести с ним счёты?.. Но… разве есть что-то такое, за что Чангюн может желать ему смерти? Хосок просто не может прийти к какому-то выводу, даже молиться не может — думает только о страхе. Наверное ужасно и даже как-то… несправедливо?.. в последнюю минуту жизни не чувствовать ничего, кроме страха. Не так Хосоку хотелось бы уйти, не так.       Мир продолжает отдаляться. Всё кажется каким-то невзрачным, отвратительным и очень абсурдным сверху: однообразное синее небо вызывает гораздо больше доверия, чем кипящая внизу жизнь, это странное месиво оттенков с движущимися на нём точками.       — Никого не волнует твоё падение, — голос Чангюна вдруг дрогает. — То есть, во всех смыслах. Вот возьми ты да и умри сейчас: по большому счёту всем будет до лампочки. Так может, действительно лучше умереть? — давление усиливается, и Хосок замирает от ужаса, потому что слышит, как скрипит под ним ограждение. — Сгоришь… и окружающие лишь головой покачают. Всего лишь ещё одна истлевшая искра в пожаре общего безумия…       «Опять на метафоры перешёл», — думается Хосоку вдруг. Он зажмуривает глаза, лишь бы его не тошнило, и безумный страх по какой-то причине отступает. На секунду в душе становится невероятно спокойно, как будто всё наконец-то закончилось. Ну, чему быть тому не миновать.       — А тебе не обидно? — неожиданно ему удаётся схватить губами воздух. — Вот так умирать ни за что?.. Когда твоя смерть… абсолютно ничего не изменит.       Чангюн перестаёт на него давить. В лёгкие вновь поступает воздух. И судя по всему, приток кислорода к мозгам хорошо влияет на мыслительную деятельность: поздно, но Хосок всё-таки сращивает или думает, что сращивает, что тут творится. Стоит только ему прийти к этой мысли, как сознание вновь соединяется с телом, и чувство собственной оторванности от всего вокруг сразу же пропадает. Хосок не может поверить в своё предположение, но оно смотрится самым разумным из всего, что только можно вообразить. Сразу после безумного страха его охватывает такая же безумная злость.       — Да не собираюсь я счёты с жизнью сводить, утырок, с чего ты вообще это взял?! — Хосок осознаёт, что ему ничего не стоит скрутить Чангюну шею одним лёгким движением. Шею в итоге не скручивает, но заставляет сустав в его руке громко хрустнуть, когда, опомнившись, возвращает контроль над телом и атакует.       Как только тяжесть исчезает, Чангюна рывком относит в сторону — Хосок сразу же выпрямляется и едва не падает. Слава богу, спиной, а не передом. Огромная панорама улиц снова давит на него и сокрушает — всё тело сотрясает нервным тиком. Небо готово вот-вот упасть да и задавить их обоих к чёрту.       — Ты решил мне внезапно устроить профилактику суицида? — Хосок садится на бетон, пододвинув к себе ноги. Конечности у него едва шевелятся.       Это по-прежнему выглядит слишком… настоящим. То есть, потерявший очертания мир, близость космоса и надвигающуюся смерть. Всё заполнили резкие контуры и обострённые до предела чувства. Кто-то будто оторвал Хосока от нормального, адекватного мира людей, на несколько секунд швырнув его в другой. Это было чересчур… странно. Но Чангюн, впрочем, разбивает мистический гипноз мгновения:       — Да я так… чисто подстраховаться, — бросает он, как ни в чём не бывало. Хосок понимает, что правильно интерпретировал его действия — но вместо всякого облегчения к нему приходит желание переломать Чангюну все кости.       — Да я тебе дам сейчас «подстраховаться»!       Вместо того чтобы мгновенно прийти в ужас, тот почему-то тоже падает рядом с оградой и во второй раз за день загибается от хохота. Хосок, который уже собирался поднять его и встряхнуть, как половую тряпку, а может быть всё же отправить полетать, останавливается на полпути, вытянув руки. Эта заминка заставляет его упасть назад на колени, потому что пока он способен стоять твёрдо только на них.       — … у тебя лицо такое смешное, — Чангюна всё никак не отпускает, и такое чувство что уже не отпустит. А у Хосока ум заходит за разум от всего этого.       — Представь, что с твоим сейчас будет! — вопит он в голос и всё-таки хватает того за плечи, дёрнув в сторону края. Кое-как ему удаётся встать на нетвёрдые ноги.       Но даже будучи прижат к хлипкому барьеру, отделяющему его от свободного падения, Чангюн, кажется, не особо-то впечатлён. Хосоку явно страшнее так его держать вот так, чем тому — висеть над пропастью. Он даже запрокидывает голову, пытаясь увидеть небоскрёбы позади себя. Крепко вцепившись в его плечи, Хосок не чувствует в них ни капли напряжения.       — Слушай, всё-таки лучше не надо, — бормочет Чангюн, наконец. — Если мы сейчас оба отсюда свалимся, то это будет довольно глупо.       — Если свалимся, я придушу тебя в полёте.       Хосок далеко не сразу отходит от перенесённого стресса — если честно, он не уверен, что вообще отойдёт, пока не спустится отсюда — и машинально давит на Чангюна, мечтая о том, чтобы тот ощутил этот стресс хотя бы на четверть. Но вместо того награждает его таким стрессом, что лишает, наверное, десяти лет жизни за раз. Хосок просто начисто забывает о своём телефоне.       — Ост… — Чангюн тоже слишком поздно про него вспоминает.       … и тогда месячная зарплата Хосока машет ему ладонью на прощание.       — … орожно, — Чангюн смотрит на свою руку, в которой ещё секунду назад что-то было, и, судя по выпучившимся глазам, в первые пару мгновений надеется вернуть это силой мысли. А когда понимает, что бесполезно, то смотрит на Хосока с совершенно остекленевшим выражением в глазах. — Клянусь, я этого не планировал.       Шокированный Хосок разжимает руки, и Чангюн медленно съезжает по ограде. Кажется, теперь он и сам предпочёл бы очутиться по другую её сторону.       — Я куплю тебе новый телефон, — не дожидаясь новой атаки, Чангюн уходит в защиту. — Два новых телефона. Три, только не бей! — и закрывает лицо руками.       — Почку себе новую купишь, — цедит Хосок.       Кошмар какой-то. На счастье Чангюна, нервы у него всё-таки отказывают: никаких сил рвать и метать больше нет. Хосок опять садится на землю, сражаясь с головокружением. Чангюн тяжело дышит, стирая пот со лба. Хосок замахивается на него кулаком.       — Сам себя в могилу загонишь такими выходками, — шипит он. Телефон не так уж и жалко, если подумать: давно хотелось обновить, вот только денег не было, а тут такой шанс подвернулся. — Не знаю, как тебе так повезло — но благодари всех известных тебе богов за то, что мне буквально вчера пришло в голову сделать резервную копию данных и перенести её на ноутбук. Иначе ты точно полетел бы осколки собирать.       У Чангюна одного не отнять — того, что в какой-то момент к нему приходит чувство меры и понимание, что надо остановиться. Как-то поздно оно приходит на этот раз, но тем не менее: его взгляд пылает искренним чувством вины, и Хосок смягчается. Его достаточно трогает уже то, что перед ним, во всяком случае, хотят извиниться. Да и чего греха таить, маячащая впереди перспектива получить хорошую модель телефона за бесплатно всё же явно скрашивает ситуацию.       — Я… я правда не собирался тебя сталкивать, — признаётся Чангюн так, как будто не уверен, что Хосок это понял.       — Да я же чуть сердечный приступ из-за тебя не схватил! — несмотря ни на что, до конца он так и не может успокоиться.       — Не преувеличивай, — морщится тот. — Тем более про сердце и тем более передо мной.       Хосок отводит глаза. Правда ли он преувеличивает?.. Ему судорогой от груди до бедра прострелило, до сих пор всё болит. С другой стороны, теперь он уже почему-то не чувствует прежнего первобытного ужаса во всём теле, находясь всё на той же высоте. Хосок решается на невообразимое: сначала встаёт на колени, а затем выпрямляет ноги по одной — Чангюн с недоумением смотрит за тем, что он делает. Небо снова приближается. Хосок подходит к ограде и кладёт на неё руки. Пальцы дрожат.       Вид на сеульские улицы отсюда, если не представляет собой месиво перед глазами, всё-таки красив. И теперь, почему-то, становится меньше страха. У Хосока, правда, всё ещё остаётся чувство, как будто он падает в невесомость — вот только теперь он способен чётко отделить это чувство от реальности и не поддаваться ему. В какой-то момент он слышит, как Чангюн встаёт, и через секунду чувствует его ладонь на своём плече.       — Честно говоря, — произносит тот, опираясь рядом. — Почему я выбрал именно это место, чтобы привести тебя сюда, как думаешь?..       — Потому что оно близко?..       — Да-а, потому что оно близко к тому месту, где я раньше останавливался в этом городе.       Закончив разглядывать город: дороги, машины, дома — всю эту кучу беспорядочных тесных нагромождений невнятного цвета, не имеющую видимого конца, Хосок скользит глазами по клочьям перистых облаков. Всё-таки, куда спокойнее смотреть на небо: и не потому что оно ближе или роднее, а просто потому что это привычно. А видеть мир, в котором живёшь, со стороны — всё-таки жутковато.       — Я никому… никому никогда не рассказывал, — Чангюн закусывает губу. — Но тебе, почему-то, с самого начала хотел рассказать.       — Об этом месте?..       — О том, что я пережил здесь.       Хосок тяжело вздыхает. Вот, значит, к чему всё в конце концов пришло. Он как-то неосознанно снимает с плеча чужую руку и начинает водить большим пальцем вдоль её запястья — он где-то читал, что это неплохо так успокаивает. Нервничать никому не полезно, но Чангюну, с его здоровьем, лучше не нервничать вообще.       — На этом самом месте я как-то… ну, пытался покончить с собой, — говорит тот, наконец. — Не самая удачная попытка вышла, как ты понимаешь. Не буду рассказывать… много подробностей вроде почему, зачем и что там было до этого… просто факт, — он подолгу смакует каждую свою фразу. — Что решение было принято.       Хосок прикрывает глаза и опустошает мысли. Сам того не желая, он погружает все свои чувства в чужое прошлое.       — Я не писал записки. Не говорил никому, понятное дело. Ничего, — продолжает Чангюн всё тем же абсолютно ровным голосом. — Просто пришёл сюда как-то раз и встал на край. Не думая. Сознание в тот момент у меня было на удивление чистое… ну или это просто мне так казалось. Всё выглядело каким-то нереальным до самого конца. Только одна боль была реальной, — он сжимает ладонь в кулак. — Боль была реальнее всего. И не было… совсем никакого смысла её терпеть. Ничего нигде не было, если так подумать. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Дома и на улице, днём и ночью, с людьми и без них… ты понял, в общем. Как-то так вышло, что мир… он обернулся передо мной таким, каким я не мог его принять. Мне не хотелось его таким принимать, — ещё одна долгая пауза. — Я боялся, что испугаюсь и не сделаю шаг. Но я сделал шаг — и только потом испугался. Не знаю, просто что-то во мне вдруг взяло да и перемкнуло. Одна нога сразу соскользнула, вторую я уже пытался удержать — в итоге как-то схватился руками за эти самые железные прутья, — он ударяет ладонью по ограде. — Ну и… вот.       К нему на лицо без всякого повода и совсем не в тон разговору лезет улыбка. Чангюн закрывает лицо рукой, стараясь сдержать смешок.       — Вешу я такой, значит… — продолжает он, кусая губы. — Где-то внизу люди ходят, жизнь цветёт и пахнет. Я смотрю на это всё, и вот как раз тогда-то меня с размаху бьёт по голове: «А какого, собственно, чёрта?», — ясная такая мысль. Я задумался, что это как-то нечестно: вот я умру — а они все будут жить как прежде, заниматься своими делами, всё ещё просыпаться день за днём, ходить на работу, влюбляться, жениться… да как будто ничего не было. Мне это каким-то диким показалось. «Неужели я умру — а все эти проклятые людишки внизу так никогда обо мне и не узнают?!» — так я подумал, если честно.       Чангюн смеётся, но в этот раз через силу и сухо, а затем начинает кашлять, прочищая забившееся горло. Хосок всё ещё внимательно рассматривает облака, продолжая время от времени надавливать пальцем на его запястье.       — Странная, должно быть, история, — бормочет тот, будто вдруг застыдившись. — Сам её слышу и не верю — смешно становится… но всё правда было как-то так, насколько я всё это могу вспомнить. Точно помню, что мне было крайне обидно оттого, что я висел один на пороге смерти — а никому до этого не было дела. Что я родился никем, жил никем и умирал тоже никем… И даже если бы меня кто-то увидел снизу — рискну поспорить, он сделал бы вид, что ничего не заметил…       — Так ты в итоге сам выкарабкался? — наконец спрашивает Хосок. — Повисел и слез?..       — Ну ясное дело… Правда, не помню, как — всю память словно отрезало, в ней отпечатались только холод, дикий страх и что рукам было очень больно... Должно быть, организм мой хотел жить и задействовал в себе какие-то скрытые возможности…       Хосок вспоминает, как получил от Чангюна пять метких ударов в колено, пока защищал от него Минхёка, и заключает, что скрытым возможностям его организма явно можно позавидовать.       — В общем, суть в том, что… мне стало гораздо легче жить именно после того, как я пытался себя убить — давай скажем прямо — это ли не забавно?.. А кроме того, — он вдруг почти перегибается через ограду, и у Хосока чуть сердце не уходит в пятки, — как это ни странно, с тех пор я совершенно не боюсь высоты.       — Странно, — говорит Хосок, потому что других слов ему в голову не приходит.       — Я много думал о том, что было бы, — Чангюн встаёт на прежнее место. — Если бы меня так и не перемкнуло. Тогда… тогда… если бы я так и не схватился в последний момент — он качает головой, отсекая эту мысль. — Просто я так счастлив, что остался жив в тот день. Безумно счастлив, вот… вот и всё.       Хосок кивает. Это всё сильно сбивает с толку на первый взгляд: то, что Чангюн вёл себя так странно с ним, притащил его сюда, напугал до полусмерти и рассказал про то, как когда-то пытался свести счёты с жизнью. Но в глубине души, Хосок понимает. Ему кажется, что у каждого найдётся такая история: не у всех она такая же экстремальная, конечно — но для любого может наступить день, когда захочется поделиться самым сокровенным с каким-нибудь человеком. Сказать кому-то от всего сердца: «знаешь, я так рад, что я жив» — а потом убедиться, что все люди в своих жизнях по-разному проходят через одно и тоже. Иногда просто нужно сбросить тяготящие эмоции с души во внешний мир.       — Я понял, что фатальное решение слишком просто принимается, — произносит Чангюн, наконец. — А последствия у него слишком сложные.       — Неужели ты боялся, что я его приму? — прямо спрашивает Хосок.       — Не… не знаю. Просто… не знаю, — тот почти краснеет от неловкости. — Я впервые почувствовал это, когда мы встретились в «Пьяной вишне» — это было прямо перед тем как ты ударился головой. У тебя был вид… не знаю… человека, который способен что-нибудь с собой сделать. И с тех пор я чувствовал, что хочу помочь тебе. Как-то… дать тебе понять то же самое, что я сам понял в тот день.       — Если ты думаешь, что так помогают людям, — Хосок повышает голос, — то у меня для тебя плохие новости.       — Но по-другому ты бы не стал меня слушать, разве нет? — Чангюн съеживается, но всё-таки высказывает разумную мысль.       — И то верно.        В мире есть много способов справляться с тяжёлыми эмоциями — и то, как Чангюн упорно пытается наладить контакт с миром, сколько бы тот его ни отвергал, заслуживает если не восхищения, то уж во всяком случае похвалы. И Хосок понимает, почему Чангюну было так важно докопаться именно до него. Просто, как бы сказать, не то что бы у него был выбор, к кому докапываться.       — Правда, прости, что напугал, — тот низко склоняет голову. — И за телефон тоже прости. Я знаю, что у меня не очень хорошо выходит общаться с людьми… Но я стараюсь исправиться.       «Ты за полчаса отнял у меня столько же нервных клеток, сколько Кихён — за полгода, ну молодец, так держать», — Хосок морщится, но честно говоря ему не хочется сильно того винить. Может быть потому, что Чангюн хотя бы признаёт свои ошибки.       — Знаешь, я подумал недавно над твоим вопросом, — тот внезапно говорит, изумив его тем, что так резко соскочил с темы.       — Каким ещё вопросом?..       — Ты спрашивал у меня, что, по-моему, значит «быть хорошим человеком» или как-то так. Я просто вспомнил вдруг, что кое-что понял благодаря этому. Спасибо.       — Если точнее, хотел спросить, но передумал, — замечает Хосок. Но всё-таки, ему становится интересно. — И что же?       Чангюн привычной паузой отделяет момент, когда собирается сказать что-то важное для себя. Пауза на этот раз звучит обнадёживающе, если можно так сказать.       — Я подумал, неважно, каковы изначально твои чувства и намерения: когда ты имеешь дело с людьми, то так или иначе, рано или поздно, нарочно или нет, ты всё-таки можешь причинить им боль. Никто не застрахован от подобного. Никто не чувствует и не понимает мир настолько хорошо, чтобы вообще не совершать ошибок. Для меня это значит, что быть действительно хорошим во всех смыслах человеком… можно только перед самим собой. И есть ли в этом смысл?..       — Когда ты вовремя не позаботился о ком-то другом, тебя называют эгоистом, — замечает Хосок, почувствовав, как резко ему сдавило горло. — Но если ты не обращаешь внимание на себя — то кому есть до этого дело?       — Где проходит та тонкая грань между любовью к себе и эгоизмом… хотел бы я знать.       С этими словами Чангюн отходит от ограждения — оно шатается, и весь мир вокруг тоже шатается — Хосок внезапно вспоминает, что он на высоте чёрте знает скольки этажей и ему снова прихватывает грудь. Он спешит отойти от края на негнущихся ногах.       — В любом случае, я как-то пришёл к мысли, что люди могут предавать меня. Все, кем я дорожил в прошлом… или скорее те, кем буду дорожить в будущем… они вольны поступать так, как им хочется, и однажды они тоже могут уйти от меня, не сказав ни слова, — Чангюн ставит защёлку на двери обратно, как только они выходят. — Должно быть, я уже никогда и никому уже не смогу доверять так же, как себе самому.       — И ты считаешь, это хорошо? — изумлённо интересуется Хосок.       — Не знаю. Не хорошо и не плохо. Просто так, как есть. Что бы там ни случилось, не предавать себя — только это мне и остаётся.       Когда они выходят на улицу, у Хосока возникает ощущение, как будто он чего-то не сказал или не спросил. Ещё одна мысль плотно в нём заседает — это нужно ему, чтобы понять всё до конца — и он не удерживается:       — Можно вопрос?.. — тот кивает. — Почему… ты не ложишься на операцию?       Похлопав глазами, Чангюн растерянно кусает губу. Судя по всему, он не ожидал этого вопроса, и у него занимает достаточно много времени то, чтобы придумать ответ.       — Да… не то что бы есть какая-то особая причина, если честно, — признаётся он. — Я… я просто всегда думал, что это не к спеху, вот и всё. Состояние у меня стабильное — и я даже, бывает, начисто забываю, что как-то болен. У меня всегда было впечатление, что кругом полно людей, которым гораздо хуже, чем мне. И пока это не срочно… я подумал, не стоит забирать шанс у тех, кому действительно нужна неотложная помощь.       — Ты такой… добросердечный, что даже меня тошнит, — всерьёз удивляется Хосок.       — Я сегодня предложил работнику ресторана мне отсосать, если ты ещё не забыл об этом, — замечает Чангюн с искренней гордостью.       — Ты очень ошибаешься, если думаешь, что одна такая выходка делает тебя плохим парнем, — Хосок закатывает глаза. — И это — тот самый человек, который минуту назад что-то говорил мне про заботу о себе?.. Неужели ты хочешь дождаться момента, когда окажешься при смерти? Вообще, как же ты ещё прежде не помер, я понять не могу… с таким количеством стресса…       — Но всё же не зависит только от стресса, — фыркает Чангюн. — Есть много факторов, которые влияют на течение болезни, и моё эмоциональное состояние здесь играет вовсе не главную роль.       — Просто сходи уже в больницу, я тебя прошу, — Хосок устало вздыхает. — Ты же так волновался, чтобы я на себя руки не наложил, так что теперь я невольно чувствую себя обязанным беспокоиться о твоём здоровье.       — Пусть с нами всё будет хорошо, — вдруг ни с того ни с сего произносит Чангюн. В его голосе звучит искуренная, даже почти отчаянная надежда. — И… спасибо, что ли, за приятную прогулку.       Кажется, он уже намерен попрощаться — но Хосок собирается разрушить все его ожидания на корню.       — Эй, неужели ты думал, что мы с тобой расстаёмся? — он в два шага догоняет его и вновь вырастает рядом. — Мы с тобой не закончим, пока ты не купишь мне новый телефон. А ещё надо же восстановить сим-карту…       — Ты уверен… что обязательно заниматься этим сегодня?.. — тот точно не ожидал подобного поворота событий.       — В наше время не стоит даже на полдня терять связь с внешним миром.       Немного подумав, Чангюн соглашается. Всё это… выглядит как завершение чего-то. Хосок не может объяснить, чего. Как будто что-то решилось, встало на свои места, и теперь всем наконец-то станет легче. Хосок внезапно ловит себя на мысли, что он не вспоминал о Кихёне с самого утра — и это рекорд. Может, он всё-таки сумел сегодня справиться со своей скорбью и переступить через эпизод жизни, которому не было видно конца? Он хотел бы верить, что скоро наконец-то встретит облегчение.       …но не может не чувствовать, как осколки омерзительных слов всё ещё разрывают изнутри его душу.

***

      Хосок возвращается домой под вечер, не зная, хорошо ему или плохо, в каком-то полубреду: он только одно знает наверняка — он чертовски устал за этот чокнутый день, который показался ему слишком длинным, и, что б его, так до сих пор и не кончился.       У порога своей двери он встречает облезлого кота, но вместо того чтобы сразу же замахнуться на того привычным жестом, внезапно для самого себя замирает как вкопанный. Да и животное тоже почему-то не думает уходить с дороги — поэтому несколько секунд они стоят вот так и смотрят друг на друга.       — Ну что, чудовище? — приходит Хосоку в голову с ним заговорить. — Как у тебя день прошёл?       «Мяв», — на удивление, доносится в ответ. Хосок не уверен, что понимает этот ответ, но ему кажется, что кот смотрит на него с презрением.       — Не ври, — он попробует отогнать того, угрожая ботинком. — Тебе ведь не могло быть сегодня так же хреново, как мне.       Кот шипит, подняв шерсть на загривке, но по-прежнему не собирается уходить с дороги. И чего ему надо?.. Сначала Хосок чувствует замешательство. Но потом что-то вдруг ёкает у него в груди — он впервые понимает, что не один скучает по Кихёну. Если так подумать, то наверное, никто, кроме Кихёна, не был добр к этому существу. И выходит, что теперь, когда тот ушёл, оно оказалось в полнейшем одиночестве, без грамма любви и ласки в своей жизни.       «Да просто сделай, как я сказал!» — Хосок вспоминает, как Кихён закричал на него, когда они стояли на этом самом месте в последний раз. Кажется, тот попросил его как раз-таки о том, чтобы он нашёл с котом общий язык. И… если это что-то, что Хосок может сделать для Кихёна теперь, он, наверное, всё же попробует.       «Вся проблема в отношении, — вспоминает он его слова. — Если ты откажешься от страха и хоть раз подойдешь к нему с мыслью, что у вашего взаимодействия может быть и другой исход — реакция тоже изменится».       Хосок собирается с силами и кое-как умудряется протиснуться между котом и дверным косяком. Тот злобно таращится снизу, но не мешает ему пройти. Хосоку всё ещё чудится, что кот осуждает его за что-то: если бы только мог, то заорал бы на него громким матом. Но всё же не думает, что ему есть, в чём оправдываться перед этим животным, и изо всех старается не принимать всё это близко к сердцу. Он отыскивает в своём холодильнике банку консервов и возвращается с замирающим сердцем, решив для первого раза свести любой тактильный контакт до минимума.       «Ты мне ничего не сделаешь… я тебе ничего не сделаю… давай просто жить дружно и никого не обижать».       Кот бросается на него и оставляет на руке тонкую царапину. Всего лишь одну — ну вообще, для первого раза не так уж и плохо. После он стремительно теряет к нему всякий интерес и набрасывается на рыбью печень с жадным чавканьем. Тогда Хосок осознаёт, что он слишком много думает о ненужном и слишком часто дёргается. Это просто голодный кот: не может он смотреть с осуждением — кошки даже не испытывают таких чувств!       — Пускай даже и у тебя… всё будет хорошо.       До самого прихода ночи Хосок сидит на стуле около подоконника и тупо смотрит в окно. Этот дурацкий день медленно, но всё же неумолимо подходит к концу. И у Хосока слишком много надежд на следующий, чтобы не подгонять его мысленными пинками. В самом ли деле… всё наконец-то может наладиться? И станет ли он вскоре спокоен и счастлив? Было бы… неплохо заснуть и проснуться в таком мире, где всё наконец-то будет хорошо.       Хосок засыпает быстрее, чем за час, и с очень хорошими предчувствиями. Впервые за долгое время. Так же впервые за долгое время без конца сменяющие друг друга мысли не мешают ему заснуть. И он даже не просыпается среди ночи. А когда открывает глаза утром, не чувствует тяжести на сердце, которая уже стала ему привычной.       … правда, просыпается он по какой-то странной причине.       — И что это такое?.. — Хосок долго не может понять, что это за звук его разбудил. Сегодня воскресенье, так что будильник не должен был сработать. Да и на будильник это совсем не похоже.       Потом понимает. Это его новый телефон, который надрывается на столе. Хосок был настолько уставшим вчера, что не поставил мелодию звонка, которая бы его устраивала — он просто забыл про это. И теперь, когда кто-то звонит ему, то по всей комнате разносятся странные механические звуки. Он кое-как дотягивается до стола и смотрит на мерцающий экран. И даже как-то не знает, удивляться ему или нет.       — Неужели ты решил, — он принимает вызов и проговаривает в трубку сразу, едва связь устанавливается, — что мы теперь друзья, а значит ты можешь в любое время мне названивать?..       — Я не для того покупал тебе телефон, чтобы ты потом меня игнорировал! — орёт ему в ухо Чангюн, и Хосока пробирает от того, как истерично звучит его голос. Он не знал, что голос Чангюна в принципе способен на такие интонации. — Слава богу…       Хосок убирает телефон от уха и опускает панель оповещений. Чангюн звонил ему двенадцать раз.       — Просто предустановленный сигнал слишком тихий, я его не слышал, — Хосок оправдывается, вообще не предполагая, чем могла быть вызвана подобная настойчивость. Даже для Чангюна это как-то чересчур.       — Я звонил Минхёку с Хёнвоном, наверное, раз по десять каждому — там тоже никто не брал трубку!       Хосок нервно сглатывает. Не нравится ему то, как начался этот разговор — в душе шевелится какое-то нехорошее предчувствие, которое совсем не хочется допускать к себе раньше времени.       — Зачем… ты им звонил?       — У тебя есть ключ от квартиры Кихёна? — Чангюн вдруг выпаливает. И у Хосока в груди что-то лопается с хлопком.       — Для чего ты спрашиваешь?..       — Так есть или нет? — тот берёт себя в руки и говорит резким, не терпящим возражений тоном.       — Нет… Кихён никогда не давал мне ключа.       Виснет молчание. Хосок неосознанно начинает дёргать на себе волосы. На том конце провода как будто что-то обрывается. Лучше бы Чангюн просто взял и объяснил ему, что всё это значит.       — Но адрес-то ты хоть знаешь?.. — наконец, оживает тот.       — Конечно знаю.       — Тогда я тебя умоляю, — Чангюн делает глубокий вдох, — двигай прямо сейчас туда и напиши мне как доехать. Встретимся там так быстро, как только сможем.       Хосок медленно моргает, осмысляя услышанное. Его нехорошее предчувствие получает толчок и мгновенно разрастается до серьёзного напряжения. Но всё же, для начала Хосок хотел бы разобраться. Разобраться — и только потом паниковать.       — Что-то случилось? — спрашивает он, сглотнув.       — Я не знаю, — ему отчётливо кажется, что эти слова уже не в первый так раз стучат у него в ушах голосом Чангюна. — Если бы я знал, что случилось, я бы тебе так прямо это и сказал, — он судорожно переводит дух. — Но я не знаю, понятно?!       — И в чём тогда проблема?       Это начинает понемногу его злить. Нельзя вести себя вот так — разбрасываться подобными словами, ничего толком не объясняя.       — Просто поезжай туда. И убедись, что всё в порядке, — такое чувство, будто Чангюн и сам без понятия, что ему объяснять.       — Ты понимаешь, что не можешь звонить мне и просто ни с того ни с сего говорить что-то подобное нервным тоном?! — это пугает Хосока ещё сильнее.       — Я не был бы таким нервным, если бы ты ответил мне сразу! — тот не выдерживает и срывается на крик. После чего сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа.       Казалось бы, Хосоку следует торопиться: хотя Чангюн так и не сказал ничего по факту, по его тону можно было понять, что беспокойства растут не из пустого места — тем не менее, он где-то минуту сидит, тупо уставившись в пустоту. Что-то продолжает разрывать его изнутри на кусочки, пуская по телу дрожь и судороги. Наверняка та самая смертоносная самоуничтожающая программа, которую прошлым утром вложил в него Енбин.       Хосок подскакивает со стула. И смотрит в окно на занимающийся рассвет.       Что ж, новый день наконец настал — но похоже, что он не собирается нести ему совсем ничего хорошего.