Sick Boy

      «Ты… боишься?»       «Не нужно испытывать страх перед мной. Потому что я делаю всё это исключительно ради того, чтобы помочь».       «Пожалуйста, верь мне. Я желаю тебе только хорошего, несмотря ни на что. Я искренне волнуюсь за тебя. Я понимаю всё, что ты вынужден чувствовать, как никто другой».       «Ты очень устал, правда? Ты устал от своей лжи. От притворства. От молчания. От ненависти. Ты устал самого себя. И всякий раз, когда ты спрашиваешь, в чём проблема, то получаешь неизбежный ответ — в тебе самом. Никто другой никогда не был виновен ни в чём, лишь ты один за всё ответственен».       «Ты мечтаешь об одном: лишь бы эта боль прекратилась. И ты готов сделать всё возможное лишь бы сбежать от неё. Ты верил что самообман тебя спасёт — но оказался в тупике. Ты добился того, что больше ничего не чувствуешь. Разве это похоже на спасение?.. Трусливые мысли заслоняют правду, а значит — мешают принять ответственность. Ты же не такой, каким видишь себя сейчас. И тем более не такой, каким тебя видят другие. Ты ведь и сам должен понимать: если не возьмёшь ответственность за свой настоящий облик, то никогда не будешь свободен».       «Проблема всегда была в тебе. Хочешь ли ты наконец-то решить эту проблему?..»       «Ты знаешь, что ты натворил. Я знаю, что ты натворил — а ещё мне известно, что под красивой оболочкой прячется ничтожный и лживый человек, который никому не покажет настоящего себя. Зачем отрицать?.. Посмотри в зеркало — и что же ты там видишь?..»       «Я просто хочу, чтобы ты понял. Ещё не поздно встать на правильный путь».       «Почему тебя до сих пор не тошнит от самого себя?.. Разве ты не осознаёшь, сколько боли приносит твоё существование окружающим? И даже если ты исполосуешь все руки, от запястья и до самого локтя, глубокими порезами — этого будет мало по сравнению с теми, что ты нанёс другим».       «Я не позволю тебе всю жизнь провести во вранье. Развей туман, открой глаза — не нужно больше себя обманывать. Прими правду как достойный и смелый человек, прими её любой, не опуская голову. Бесполезно бежать от того, что является твоей сутью».       «В нашем мире нет места людям вроде тебя. Такие люди должны гнить в земле или в тюрьмах».       «…»       «О чём ты думаешь, оправдывая себя?!! С чего ты взял, что когда-нибудь сможешь измениться?!».       «… скольким людям ты готов продать тело и совесть, чтобы удовлетворить собственное себялюбие? Скольких людей ты ещё обречешь на смерть ради забавы?..»       «Не знаю, как ты умудряешься так долго жить в своём грязном теле… как ты вообще можешь касаться его без отвращения?..»       «…»       «Я не собираюсь пускаться в уговоры. Это целиком в интересах малодушной твари вроде тебя — взять этот шанс, уцепиться за него, пока ещё не стало слишком поздно. Брось всё сам, пока тебя не заставили. Уйди. Исчезни без следа, как будто тебя не было — и все вздохнут с облегчением».       «У тебя нет другого выхода. Только так проблема может быть решена».       «Только так ты наконец-то освободишься».       «Ты вызываешь у меня глубокое презрение, потому что живёшь, как ни в чём не бывало, хотя должен круглые сутки стоять, уткнувшись лбом в пол и моля небеса о прощении».       «Мне тебя очень жаль».       «…»       «Ты такой красивый. Как ядовитый цветок, что обрекает на страдание каждого, кто прикоснётся к нему».       «Самое лучшее, что я могу пожелать тебе — умереть. Нет ничего другого, что оправдало бы тебя и хоть как-то очистило твою мелкую, грязную душу».       «Пожалуйста, послушай меня и сделай всё как надо, хотя бы один раз».       «Просто умри».       «…»       «… но всё же не надо меня бояться».

***

      Сначала мир теряет цвет — а может быть просто пелена ложится на глаза. Затем всё резко вздрагивает и крошится, становится рваным и фрагментарным: не остаётся больше ни единого целого предмета в комнате и ни одной цельной мысли в голове, только куски и бессвязные обрывки. К горлу подкатывает тошнота: поднимается с глубины живота, липким комом давит на все внутренности — от этого кома невозможно освободиться, он так и застревает в глотке.       Кажется, будто вот-вот — и провалишься в пустоту.       … Хосок бы даже не знал, с чем сравнивать это чувство, если бы за день до этого ему не довелось постоять без страховки на головокружительной высоте.       Стены комнаты, пол, потолок и находящиеся в ней вещи обступают со всех сторон, начинают давить; в душе что-то обрывается, падает — и остаётся лежать на дне. Никак не удаётся сделать вдох, а когда Хосок всё же проталкивает ком, застрявший в горле, потоком воздуха, голова резко кружится.       Это длится секунд двадцать в общей сложности, не дольше — но с восприятием времени у него тоже творится что-то непонятное, и чувствуется всё иначе. События в голове, которые должны быть нанизаны на нить времени: каждое строго на своём месте — мешаются, как будто эту нить кто-то перепутал и завязал в узлы. Всё, кроме настоящего момента, теряет очертания.       Ему трудно объяснить самому себе, что происходит. Он забывает всё, что было с ним до этого — нет, даже не забывает, а просто теряется в причинах и следствиях. Ловит себя на том, что не помнит, зачем в принципе пришёл в это место что или кого собирался здесь найти. Обрывки того, что с ним было пять минут, полчаса, час, день, даже неделю назад всплывают в сознании, но он не может соотнести их между собой и определить, что было сначала, а что — потом.       Он понимает, что памяти навсегда суждено остаться его главной слабостью. Как раз поэтому память — первое, что страдает во время паники.       Хосок не осознаёт, сколько на самом деле продлились эти «двадцать секунд». Даже когда все странные ощущения отходят — за исключением тошноты — ему по-прежнему не удаётся ничего толком вспомнить. Он пытается, но воспоминания будто бегут от него, просачиваясь сквозь пальцы, и путаются ещё сильнее. Ужас пожирает всё.       Он слышит резкий звук — хлопает входная дверь в коридоре, которую он, очевидно, оставил открытой.       Появившуюся на пороге комнаты фигуру Хосок видит уже расплывчато — его глаза застилают слёзы. Он чувствует, как дрожат губы, знает, что фигура что-то говорит, но не разбирает слов то ли из-за гула в ушах, то ли из-за того, что умудрился забыть корейский. Из-за что Хосок не может ничего выдавить из себя, лицо напротив становится бледным от испуга.       … Хосок чувствует тупую боль, когда врезается спиной в подоконник. А потом ещё раз, теперь уже в лице — одна из рук, которая его толкнула, отвешивает ему пощёчину со всей силы.       … что-то начинает складываться…       — Соберись, тряпка! — фигура, а в особенности её лицо и голос, приобретают некие конкретные очертания. Но самое главное — она соотносится с именем и воспоминаниями у Хосока в голове.       … тем временем Чангюн снова орёт и ударяет его по другой щеке, ещё сильнее. В голове в тот же момент что-то щёлкает, мысленный хаос прекращает буйствовать: вдруг распутываются нити, картинки складываются, обретают смысл, всё проясняется — Хосок опять начинает сращивать события между собой. Только проклятая тошнота так никуда и не уходит. А ещё — как раз из-за того, что он обретает полное понимание происходящего или даже стоит сказать произошедшего — тяжесть в груди и судорога в горле становятся невыносимыми.       Он смотрит на Чангюна всё тем же расплывчатым взглядом. Тот замирает с абсолютно неподвижным выражением на лице. Хосок берёт его за пиджак, чувствуя, как немеют все пальцы, как становится холодно, он опускает голову — медленно — пока не прислоняется любом к чужому плечу. На губах появляется резкий солёный привкус.       — Это я во всём виноват…       … Чангюн сильно беспокоился, что у Хосока не было ключа — но ключ даже и не понадобился в итоге. Дверь в квартиру Кихёна оказалась отперта: Хосок просто дёрнул за ручку — и та поддалась без всякого труда. Перед этим он долго держал кнопку звонка, но ответа не было.       Кажется, с первой секунды — Хосок только шагнул за порог и не успел ещё дух перевести — его охватил стремительный ужас. Зыбкая тревога во всём теле мгновенно обострилась до более мощного и резкого чувства, не без веской причины. Сразу же стало ясно, что в квартире что-то произошло, хотя и не было очевидно, что именно.       Сначала Хосок увидел вешалку, выдранную с корнем из стены и брошенную на пол перед его ногами — и прямо тут же валялась мятая груда когда-то висевших на ней вещей. Тумбочка была завалена назад, как будто её с размаху пнули.       Хосок сделал несколько шагов, повернул голову — из разбитого зеркала на него уставилось изуродованное, обезображенное отражение. Кривая трещина прочерчивала лицо, а трещинки поменьше исказили его пропорции. Хосок вздрогнул, на мгновение не узнавая самого себя и искренне испугавшись того, что он увидел.       Дальше всё было как в тумане. Хосок ринулся в комнату — там царил просто жуткий бардак. Хотя у Кихёна в квартире очень мало мебели, ещё меньше каких-либо предметов интерьера, да и личных вещей тоже как-то не попалось на глаза, скорее всего потому, что тот не жил в ней довольно длительное время и вернулся только пять дней назад — многое из того, что было в этих стенах, оказалось разбито, порвано, сломано на части или, на худой конец, перевёрнуто вверх дном.       Хосоку особенно врезался в глаза диван, который он от всей души ненавидел в своё время — этот дурацкий раскладной диван с выцветшей жёлтой обивкой, который громко скрипел и грозился развалиться всякий раз, стоило только сесть на него. Развалился он в итоге точно не без чужой помощи: подушки были, прямо говоря, отодраны от сидения и валялись где-то сбоку, а на их месте топорщились ржавые пружины.       Затем взгляд зацепился за настольную лампу, тоже лежащую на полу: та была вся какая-то скрученная, рассеиватель отвалился от стойки, и повсюду разлетелись осколки стекла. Было в этой картине что-то особо душераздирающее.       В какой-то момент у Хосока возникло впечатление, как будто он стоит посреди квартиры, не развороченной кем-то совсем недавно — а заброшенной ещё много лет назад. Ничто не говорило о том, что кто-то мог жить здесь, даже в пределах нескольких месяцев: пыли было слишком много, дыры на плинтусе стали куда больше, чем Хосок помнил их, и вообще все казалось безжизненным и голым.       Может быть, Кихён даже не возвращался к себе всё это время. Но тогда где он ночевал в предыдущие ночи и кто, а важнее для чего, стал бы вскрывать здесь замок?.. На всякий случай Хосок сходил и проверил — нет, замок не был взломан, его открывали ключом.       Странно. Некоторое время он просто стоял, таращась по сторонам, забыв даже о тревоге и страхе. И у него вдруг промелькнула странная, даже в каком-то смысле гадкая мысль: если так подумать, то будто бы ничего и не изменилось. Квартира Кихёна вызывала подобное чувство и раньше, когда хозяин жил здесь: она всегда была безликой и пустой, холодной и неуютной. Что-то было в самой здешней атмосфере. А целая мебель или поломанная мебель — не так уж важно. Вероятно, вот что заставило Хосока растеряться.       Правда, вскоре он опомнился и испугался снова, даже ещё сильнее. На автомате ринулся в ванную — пусто. Хосок выдохнул и даже не понял: то был вздох разочарования или облегчения — не стал думать, почему это может его радовать, и тут же вышел. Стало ясно, что квартире никого нет. Резко участилось сердцебиение. Воздух стал каким-то пыльным и вязким. Сжало, будто стальным обручем, череп.       Хосок остановился напротив кухни. Он удивился: кухню как будто ничего не связывало с остальной квартирой, потому что все вещи здесь были целые и находились на местах. Только один стул лежал на боку, Хосок машинально поднял его и вдруг вспомнил, что именно на этом стуле он сидел раньше всякий раз, когда бывал у Кихёна дома.       Картинка перед глазами ударила в глаза и ожила объёмным воспоминанием.       Он забыл вид печки, размер холодильника, какого цвета обои и что нарисовано на дверце подвесного шкафчика, хотя раньше смог бы представить все эти детали с закрытыми глазами: он не помнил, сколько точно часов просидел на этом стуле и даже сколько раз ему приходилось наблюдать за тем, как Кихён ловко управляется с готовкой очередного ужина. Кажется, не так уж долго всё и длилось, но… Что Хосок точно помнил про то время — радость и спокойствие в своей душе.       С тех зимних вечеров, когда они с Кихёном сидели друг напротив друга и с удовольствием болтали обо всякой ерунде, когда он приходил в эту квартиру просто потому, что мог обменивать помощь по хозяйству на вкусную еду, когда всё было так по-дружески и незамысловато, а в их встречах не было ничего особенного, когда Хосок был абсолютно уверен, что Кихён — другой…       … разве так уж много времени прошло?.. Куда же ушло это время?..       Почему всё так изменилось?.. И почему Хосоку кажется всё отчётливей, что в этой квартире не могло быть ни единой живой души уже много лет? Глядя на обломки какой-то прежней жизни, он внезапно почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. Он не мог объяснить себе, почему просто стоял и плакал вместо того, чтобы скорее попытаться выяснить, что произошло. Кажется, в мыслях о времени для него было что-то невероятно трагичное. И если подумать, то он испытывал это чувство не в первый раз.       В конце концов Хосок взял себя в руки и задумался. Квартиру могли перевернуть кверху дном, если что-то отчаянно в ней искали. Но в таком случае, вероятно, были бы выпотрошены все шкафы, внутренности стола и полки внутри тумбочки. А этот бардак казался абсолютно хаотичным. Для чего же надо было разбивать зеркало, лампу?       К счастью, долго мучиться от неизвестности не пришлось: когда Хосок без особой на то причины решил вернуться в коридор — он просто не знал, что ещё ему делать — входная дверь неожиданно распахнулась. Увы, это был не Кихён — перед ним оказалась женщина среднего возраста в домашней одежде. Хосок точно где-то видел её раньше, но не смог сразу вспомнить, где.       — Он не вернулся?.. — та повела себя странно: прошла вперёд, огляделась — на её лице будто мелькнуло что-то вроде ужаса или презрения, но быстро исчезло — как будто это была её квартира.       — Кто?.. — может быть, Хосок всё-таки паниковал или был на грани помешательства, ему этот момент запомнился очень плохо.       — Странный вопрос, — женщина наконец остановилась, нахмурив брови. — Ю Кихён, разумеется.       До Хосока дошло, что это соседка Кихёна из квартиры справа. Он с ней встречался пару раз по чистой случайности, но, видимо, даже спустя месяцы она каким-то образом помнила его в лицо, потому что не стала спрашивать, кто он такой.       — Вы знаете… что здесь произошло? — он был поражён безразличным спокойствием на её лице.       — А ты, стало быть, не имеешь ни малейшего понятия?.. — та ещё что-то пробурчала себе под нос, вряд ли что-нибудь важное. И вдруг фыркнула: — Наверняка ты и не в курсе, какое интересное хобби есть у твоего друга, — она так и сказала «интересное хобби». — Первый раз застаёшь?..       — О чём вы?       — Даже не хобби, ритуал: примерно раз в полгода крушить собственную квартиру, а после пропадать где-то несколько дней, — сказав это, она поморщилась и ещё раз быстро огляделась вокруг, в её глазах ни с того ни с сего отчётливо вспыхнул страх. — Никогда не знаешь, что может творится… в голове у человека, — пауза, — Какой кошмар. Просто ужас. Кто бы знал, кто бы знал... кто мог знать?.. Мысли об этом просто с ума меня сводят. И мне правда не хочется, чтобы он снова возвращался и продолжал жить здесь. По-твоему, разве это не похоже на серьёзное расстройство, на какой-нибудь нервный психоз, а?.. Вот так, сначала бросается на вещи, потом — и на людей начнёт…       — Вы хотите сказать, что Кихён сам устроил весь этот бардак? — Хосок пропустил мимо ушей бормотание, шокированный тем, что она сказала в начале. — И уже не в первый раз?       — Да… на самом деле, уже в третий, — её голос по-прежнему звучал слишком спокойно. Она бросила на него оценивающий взгляд и сама же себе кивнула. — Правда, в предыдущие разы всё было не так серьёзно… — после чего в снова огляделась. — Впервые что-то подобное случилось, если я не ошибаюсь, в январе этого года. Мне стоит тебе рассказать?.. Кажется, для тебя это имеет значение.       Хосок молча кивнул.       — Как-то поздно вечером… это точно было после десяти — я занималась своими делами, как обычно, — женщина в самом деле усиленно вспоминала, — и вдруг услышала жуткий грохот из этой квартиры: он был такой, как будто в смежную стенку швырнули что-то тяжёлое, три, а может, четыре раза. После этого раздался звон стекла, а следом — топот. До того дня от Кихёна ни разу не было никаких проблем, то есть, обычно он совсем не шумел, поэтому я подумала: что-то случилось. Мне даже послышались крики. Я испугалась и была готова вызвать полицию. Но перед этим всё же выглянула на лестничную клетку на всякий случай. Дёрнула дверь — заперта. Ну а самое странное, что сразу после того, как её дёрнула, наступила тишина, практически гробовая. Будто бы я кого-то спугнула… Но я всё-таки вызвала тогда полицию.       — И что?.. — Хосока уже начинало потихоньку потрясывать.       — Не знаю точно, что. Полиция приехала, дверь открылась. Пришёл управляющий по дому. Я подглядывала в глазок, всё выглядело как простой разговор — но чёрт знает, о чём они там говорили. Наверное, сделали выговор за шум в вечернее время, потому что ничего особенного не произошло. Даже никаких посторонних людей видно не было. Вот только, я потом не видела Кихёна... дней пять. А когда позже спросила у управляющего, что же там было, он ответил — не бери в голову. Через пять дней всё стало нормально, как и раньше.       — Но всё же вы знаете, что именно случилось?..       — Какое-то время спустя мы пили вместе с управляющим соджу на его день рождения, и вдруг, ни с того ни с сего, он проговорился. Откуда-то ему были известны обстоятельства жизни Кихёна, и, в частности, ситуация, в которую тот попал как раз на момент инцидента. Кихён находился в действительно непростом положении: его больная мать нуждалась в срочной операции, а ему серьёзно не хватало денег на больничные расходы. Неспособный даже получить кредит, он наверняка чувствовал страшное отчаяние. «У человека в таких условиях, должно быть, случился нервный срыв, — вот что управляющий мне сказал. — Войди в положение, не нужно разносить сплетни…» Хотя, конечно, я не знаю. У этого мужчины довольно спокойный характер и рациональный склад ума. Тем не менее, уже очень сильно опьянев, он внезапно сам стал молоть языком и вдруг признался, что был испуган в тот вечер, поскольку Кихён вёл себя неадекватно и даже агрессивно, у него было что-то странное, жуткое с голосом и с лицом… А ещё, пока тот разговаривал с полицейским, то за спиной у него якобы валялся сломанный стул и ещё какой-то мусор. Я не поверила сначала, подумала, просто пьяный бред — но теперь, наверное, верю. Так вот…       Январь. Хосок задумался. Они начали общаться где-то с середины или конца февраля... А впрочем, даже ещё до того, не пропуская ни единого дня в университете, Кихён был вечным оплотом спокойствия и уравновешенности, когда бы Хосок не смотрел на него. Как же такое могло быть?.. И могло ли такое вообще быть? Но с другой стороны, для чего же лгать его соседке?       — Вот уж не знаю каким образом, но после того случая деньги у него, похоже, появились, — продолжала женщина. — Несколько месяцев всё было в порядке, да ты и сам наверное знаешь, потому что частенько тут ошивался. Операцию, насколько я знаю, тоже провели. Но потом в июле… хотя точно не помню, может быть, это было ещё в конце июня… Тогда-то всё и повторилось. Было уже не так громко и жутко, как зимой, да и полицию я вызывать не стала. Просто помню: снова были странные звуки, грохот, крики. И снова же, стоило мне только постучать — всё прекратилось. Потом Кихён долгое время вообще не появлялся здесь…       — Да.       — Дня четыре назад — объявился: у нас очень тонкие стены, я сразу поняла, что тут опять кто-то начал жить. Но мы ни разу не встречались лицом к лицу.       — Тогда… вы вообще уверены что это точно был он?.. — потому что Хосок всё ещё не уверен, что готов принять подобную версию событий. — И что он один… в принципе мог устроить всё это?..       — Как только я услышала знакомый грохот из-за стенки, то решила не выходить — а просто стала прислушиваться, подглядывая в подъезд через глазок в двери. Сегодня всё было… наверное, даже потише, чем в прошлые разы. Но длилось всё, тем не менее, дольше. А я хотела посмотреть, что будет, если никак не вмешиваться.       — Так это было сегодня?.. — Хосок невольно вздрогнул: что-то в этих словах заставило его поморщиться.       — Полчаса назад, не больше — ты совсем немного опоздал. В общем, я видела, как Кихён вышел из квартиры, не запирая её, и ушёл. Он совершенно точно был один, однако трудно сказать, в каком он находился состоянии.       — У него были с собой какие-то вещи?.. Рюкзак, сумка?       — Вообще ничего не было. Выглядело так, словно он пошёл за чем-то в соседний магазин, два шага от дома максимум. Даже без куртки или пальто, в одной кофте — хотя на улице уже довольно холодно. Думаю, что надо его найти.       Хосок и сам уже понимал, что надо.       — Когда найдёшь — пожалуйста, намекни ему, что нельзя жить в одном доме со здоровыми людьми, если у тебя такие проблемы. Пускай... он обязательно обследуется как следует, просто на всякий случай. У психиатра там...       — Спасибо за информацию, — Хосок судорожно вздохнул. — Спасибо, вы очень помогли.       К счастью, женщине и самой было не по себе оставаться в этой квартире, и с явным чувством выполненного долга она ушла. А Хосок вернулся в комнату и там ему наконец-то пришло в голову сделать то, что стоило бы сделать сразу — во всяком случае, попытаться. Вероятность того, что Кихён ответит на звонок, была практически нулевая, Хосок прекрасно понимал это — но он звонил даже не затем, чтобы получить ответ, а для того, чтобы кое-что выяснить.       Ему было важно знать, брал ли Кихён с собой телефон, когда уходил, или нет. С бешено колотящимся сердцем он ждал сигнала: наконец, на линии послышались гудки — и через секунду за спиной раздалась мелодия. Всё-таки оставил.       Хосок нашёл телефон под батареей — его явно туда швырнули или пнули: экран серьёзно треснул в нескольких местах, но сенсор работал на удивление исправно. Пароля, как и в прошлый раз, не было. Сняв блокировку, Хосок, в общем-то, не знал, что делать, и решил посмотреть, какое приложение Кихён использовал последним — им оказался «Kakao talk». Тут ничего бы не удивило: вряд ли он сам заходит куда-то на телефоне чаще, чем в мессенджер — если бы в глаза тут же не бросилось нечто странное. Нечто крайне странное.       Дело в том, что контактная книга была полностью почищена, так что не осталось ни одного номера, сохранённого в телефоне. Но на странице диалогов, тем не менее, был чат. Всего один. Он сиротливо висел на экране и так бросался в глаза, что Хосоку подумалось сразу: Кихён специально удалил всё прочее, способное отвлечь внимание, чтобы тот человек, которому телефон попадёт в руки, непременно его увидел.       … Как только он доходит до этого момента, то сразу перестаёт говорить — рассказ резко обрывается, как будто в горле поставили заслонку. Хосок не отслеживает, сколько времени у него заняло то, чтобы всё это вспомнить — но на пересказ Чангюну ушло даже меньше минуты. Он опускает детали, особенно детали своих внутренних переживаний, и надеется, что Чангюн понял хоть что-нибудь из его панической болтовни.       Но Чангюн смотрит растерянно и тупо: то ли никак не может осмыслить услышанное, то ли всё-таки ничерта не понимает. Хосок говорил очень сбивчиво и слегка бессвязно, так что удивляться тут нечему.       — И что?.. — спрашивает он абсолютно ровным тоном — вероятно, это означает «и что дальше?», но у Хосока нет ни смелости, ни сил продолжать. Тогда Чангюн оглядывается: видит своими глазами погружённую в бардак комнату, которая его, как и Хосока, приводит в ужас — так он и натыкается глазами на телефон, лежащий на полу. Вместо того чтобы терзаться догадками, он явно стремится как можно быстрее всё выяснить.       — Нет, стой, — но Хосок хватает его за руку, едва тот хочет наклонится. — Подожди.       — Так что ты нашёл там? — Чангюн не сопротивляется, но голос его звучит требовательно. В противовес панике по телефону, теперь он держится с удивительным хладнокровием.       Хосока пробирает озноб. Что он должен сказать?.. Наверное, пока он всё-таки не достаточно верит в происходящее, чтобы делиться своими находками и выводами. А кроме того, если он соберёт все факты в кучу и поделится ими, ему придётся их признать. Хосоку совершенно не хочется признавать. Даже если он и понимает, насколько глупо прятаться от правды за паникой, в данную секунду паника представляется ему чудным спасением. Спасением от чувства вины?..       Когда Хосок понимает, что в который раз поддаётся одной и той же слабости, на него накатывает новый приступ отчаяния.       — Аа, да объясни ты уже, что такое! — Чангюн всё же оказывается рядом очень кстати, очень кстати держит себя в руках да к тому же пытается удержать в руках Хосока, чтобы он не съехал на пол.       — Это… я думаю, это долгая и немного запутанная история… — воздух в лёгких внезапно кончается, — не уверен, что смогу… внятно её рассказать…       — А ты попробуй! Вот так: с чувством, с ритмом, с расстановкой — с самого начала всё, что знаешь! Или нет, подожди, — он наконец сдаётся и разжимает руки. — А должны ли мы… куда-нибудь торопиться?..       — Нет… думаю… нет, — выдыхает Хосок. Он всё же удерживается на ногах, своими силами перемещаясь на развороченный диван. У Чангюна на секунду темнеет в глазах, чёрт знает, что он там подумал. — У нас… есть ещё пока время. Ты поймёшь, когда я всё объясню. Попытаюсь…       Он жмурит глаза — собственная память уже не кажется такой запутанной и далёкой. Он понимает, что должен рассказать всё: через силу тянется к телефону и вновь открывает мессенджер. Его продолжает тошнить от испуга, от отвращения и особенно — от отрицания. Хосок глубоко вздыхает.       Вряд ли ему удастся забыть когда-нибудь, что он чувствовал, открыв его в первый раз.       … он, кажется, пролистал несколько сообщений очень медленно, вчитываясь в каждое слово. Сначала он как-то не понимал, что всё это значит: слова вполне имели смысл и даже сращивались в предложения — но ему никак не удавалось ухватиться за контекст. Через какое-то время Хосок подумал, что ухватился, и тогда ему, вроде бы, в первый раз перехватило дыхание.       Это были сообщения из разных временных промежутков: он неосознанно листал то вверх, то снова вниз — и читал отрывки. Связать всё между собой было трудно, но общий смысл переписки (или скорее её настроение) в конце концов обозначился в голове.       Хотя называть это перепиской было даже не совсем правильно. Кихён ответил лишь несколько раз, где-то в самом начале — потом перестал. В какой-то момент у Хосока перед глазами слегка поплыли буквы, и он не разглядел, что это были за ответы.       Какой была его первая мысль?.. Что он подумал? — те секунды стёрлись из памяти. Что тут вообще можно было подумать?.. Наверняка, даже если эта мысль была правильной — а скорее, одна из мыслей, потому что догадки заполонили мозг лавиной — сходу он никак не смог сформировать её ясно, и лишь потом уже, когда стало проясняться больше деталей, что-то срослось в голове.       Сначала Хосок просто чувствовал страх. Или даже не страх — ужас, смешанный отвращением. Впрочем, это точно не было простым чувством. Потому что оно родилось не внутри него, а навалилось сверху — и смазало мир вокруг.       Ему уже приходилось видеть раньше, чтобы люди так писали, подобными словами и выражениями — и читать такое всегда было неприятно, даже если сообщения предназначались не ему. Можно сказать, что Хосок наконец осознал контекст переписки, но контекст ситуации в голову не укладывался. Очень долго. Может, как раз поэтому он и не ощутил какого-то особого приступа паники сразу.       Несмотря ни на что, Хосок всё ещё не мог позволять себе поддаваться панике по первому же неясному поводу.       Только потом он подумал, что для него это было странно. Потому что одну вещь, по крайней мере, он ясно понял, причём сразу же, стоило ему прочитать брошенное в ворохе других сообщений вполне красноречивое «Сдохни, Ю Кихён». Но с другой стороны, как раз из-за того, что он понял, паниковать в сложившейся ситуации было максимально неразумно. Сохраняя самообладание, Хосок должен был ещё очень многое понять. И у него не было другого способа сделать это, кроме как продолжить чтение.       «Людские жизни такие хрупкие. Всего один неверный шаг — и бог весть знает что может случится. Теперь ты осознаёшь?..»       Хосок долго не мог понять, почему его взгляд зацепился именно за это сообщение. Было нечто в самих словах… но не только. Странное предчувствие ввинтилось в кокон того холодного принятия, которым он более или менее бесстрастно обрабатывал поступавшую до этого информацию. Тревога поползла от кончиков ног к сердцу, но Хосок успел остановить её на уровне живота.       «Что… что я ищу?..»       В глазах всё почему-то потемнело. Он поднял голову, решил осмотреться ещё раз, чтобы сфокусировать взгляд — и развороченная комната внезапно предстала перед ним в совершенно ином свете. Глядя вокруг, он понял — как будто прозрел — какая жуткая, нестерпимая душевная боль преследовала Кихёна. И причём наверняка это длилось месяцы: борьба Кихёна с самим собой, борьба внутри себя, которую он в конце концов проиграл.       Знал ли Хосок, понимал ли он разъедающую силу этой боли? Нет, он только мог предположить, но не мог представить — потому что сам не испытывал ничего подобного, и даже богатое воображение не могло ему помочь охватить это своими представлениями. Но разбитая лампа и сломанный диван стали воплощением этой боли, чётким до рези в глазах. Нет, Хосок всё ещё не мог представить её. Но во всяком случае теперь он знал, что такая боль существует.       Он понимал, почему Кихён испытывал эту боль и какую форму та имела. Слова, которые ему приходилось читать о себе, про себя — были ужасны. Хосок не знал, за что Кихён заслужил их, а точнее, он был уверен, что Кихён ни за что не мог их заслуживать. Да никто в принципе не заслуживает такие слова в свой адрес.       Хосок всегда прекрасно знал, что есть множество вещей, которые Кихён от него скрывает. И всё же, он никогда толком не пытался разобраться, по какой причине тот так поступал. Что же такого важного было в тех вещах, которые Кихён совершил, на что его поступки повлияли или продолжали влиять?.. И кого ещё это касалось, кроме самого Кихёна?..       Касалось ли это его, Хосока?       Задавая себе этот вопрос, он сразу же понял, что должен ответить утвердительно. По-другому и быть не могло: они долгое время были где-то рядом друг с другом. «Рано или поздно его проблемы станут твоими проблемами» — так сказал Минхёк, и он был прав. Постоянно имея с ним дело, связывая с ним свою жизнь, Кихён просто не мог решать свои проблемы без оглядки на него.       «Я знаю, что ты сделал» — первое сообщение от анонима с таким вот простым текстом пришло Кихёну в конце июня. И хотя очевидно, что проблемы у него начались ещё гораздо раньше, чем в тот день, это обстоятельство наверняка должно было их ухудшить. Выходит, что с тех пор уже почти пять месяцев Кихён вынужден молча сносить эти бесконечные потоки токсичной ненависти в свой адрес.       Спокойно. Нельзя терять голову, ещё слишком многое предстоит выяснить.       Так, июнь. Конец июня... Хосок вспомнил, что как раз тогда произошла его первая встреча с Чангюном, а сразу после вышло так, что он бросил Кихёна где-то на неделю, успокаивая подпорченные нервы в Аняне с матерью. Он точно не знал, что происходило с Кихёном в течение того времени... Впрочем, теперь Хосок вспоминает, что десять минут назад говорила ему женщина из соседней квартиры. С каждой новой деталью образуются связи между событиями — всё складывается.       Честно говоря, Хосок давно уже потерял надежду на то, что всё может сложиться. Но картина причин и следствий вдруг встала перед ним так отчётливо, что он почувствовал: ещё немного, и он увидит её всю. Что-то должно быть. Что-то…       … внезапно, он вернулся глазами к тому сообщению, которое раньше по неясной причине привлекло его внимание. Но только на этот раз Хосок смотрел не в текст, а на дату отправления — и чувствовал, что-то должно быть связано с этой датой. А не в этот ли день… он вздрогнул. А что если и правда?.. Он никак не мог это проверить... Или всё-таки мог?.. Предательски дрожащей рукой Хосок достал телефон из кармана, а после судорожно пролистал теперь уже свои сообщения. И нашёл одно из тех, что Кихён прислал ему последними. Незадолго до того, как он потерял память.       Дата совпала.       «Пожалуйста, приходи ко мне сам» — это сообщение.       На самом деле, Хосок всегда был удивлён, что помнит тот день настолько отчётливо. Даже когда абсолютное большинство его воспоминаний спуталось в кашу, исказилось и стало время от времени меркнуть, память именно о том дне вернулась чуть ли не самой первой и больше не пропадала. Хосок прекрасно помнил: во всех бедах того дня — а заодно и нескольких следующих — сначала он обвинил Чангюна. А когда пришлось его оправдать, на место виновника не нашлось замены.       Вот в чём его ошибка.       А ведь он вероятно нашёл бы замену, если бы не травма. Если бы он помнил, что вообще должен кого-то искать. Нет, более того: Хосок неожиданно вспомнил — он что-то даже нашёл, понял… ему казалось — хотя это могла быть и неправда — что его разум как раз перед роковым ударом удивительным образом прояснился и что-то в нём вдруг встало на свои места. Он уже нашёл виновника перед тем, как удариться головой, неужели он догадался, кто мог подставить Чангюна на мероприятии в «Пьяной вишне»?..       Где он должен искать ответ?.. В каком из дней, в каком моменте?..       Одно Хосок понял точно: автор мерзких сообщений угрожал не только самому Кихёну. А если быть точнее, он угрожал кому-то ещё, чтобы угроза для Кихёна имела более устрашающий вид. Даже если признавать это было дико и странно, Хосок должен был взять себя в руки и признать, что этим «кем-то» был он сам. Пока он не предполагал, кто и каким образом пытался швырнуть его под грузовик в тот самый день — но уже осознавал, зачем это было нужно. Тогда же он понял фразу «Всего один неверный шаг — и бог весть знает что может случится» в ином значении: в том, какое автор в него вложил и какое Кихён, вероятно, в нём увидел.       Хосок наконец понял, почему Кихён бросил его тогда. И всё же оставалось ещё очень много неясного: например, почему он вернулся. Многие кусочки пазла выглядели по-прежнему утерянными, но не отпускало чувство, что и они должны быть где-то рядом.       Не сказать, что уже на этом моменте Хосок потерял связь с миром или утратил самообладание. Даже это заключение… даже это заключение он принял более или менее спокойно. Отчасти потому, что чувствовал — оно ещё не самое страшное. Ему нужны были силы, чтобы дойти до конца, докопаться до сути. И он интуитивно понимал, куда должен копать.       … параллельно с этим в его голове возникали догадки, но те были какие-то смутные и абсурдные, что Хосок попытался избавится от них.       Он вспомнил дату того дня, когда потерял память. Но впрочем, этого было мало — предстояло освежить в голове то, что этой дате соответствовало. Он не знал, была ли у него физическая возможность вспомнить всё. В больнице Хосоку объясняли, что при его типе амнезии воспоминания могут всплывать постепенно в течение дней, месяцев или даже лет. Вот только могли ли какие-нибудь из них пропасть навсегда, без всякой возможности восстановления?       В любом случае, прежде чем составлять собственные свидетельства о переломных событиях, стоило свериться с сообщениями, которые получал тогда Кихён. Хосок сделал это, после чего глазам своим не поверил: с ужасом, подступающей тошнотой и чувством извращённого восхищения он пробегал глазами по строкам — восхищало его то, насколько гладко всё ложилось на его теорию, как она продолжала подтверждаться, обрастая по ходу такими подробностями, каких он не мог и вообразить.       Чувство было такое, словно перед ним вдруг разверзлась целая параллельная вселенная — просто огромная, существовавшая где-то рядом всё это время — однако он никогда её не видел и совсем ничего не знал о ней.       «Ты думал о том, насколько велик — или же мал — наш мир? Насколько же далеко тебе нужно сбежать, чтобы всё закончилось?.. Пока ты ещё чем-то связан с этим миром, ты обречён. До тех пор пока живы связи, я достану тебя везде. У тебя всего лишь два варианта: уничтожить связи — или себя самого».       «Ты проклял себя. Твоё проклятие будет длиться до тех пор, пока ты дышишь. Ведь единственный способ сделать так, чтобы цветок перестал распространять яд, отравляя другие — сорвать этот цветок».       Таких сообщений в принципе было довольно много. Метафоры сыпались одна за другой и соперничали друг с другом по изощрённости, а иногда повторялись. Очень часто они описывали буквально одно и то же, но только разными словами. Было слишком много таких однотипных сообщений. Хосок не понимал, почему на протяжении столь долгого времени Кихён всё ещё продолжал как-то реагировать на них.       Но попадалось и кое-что… приземлённое. Временами говорилось о каких-то очень конкретных событиях и вещах, более или менее конкретными словами. Хосок многое не понимал, но о многом постепенно догадывался. Чувствовалось, что в какие-то моменты у автора сообщений тоже сдавали нервы. Ему было лень ломать голову над метафорами, может быть. Тогда он говорил практически в лоб.       «Ай, ну и как ты мог допустить, чтобы произошло такое?.. Тебе не кажется, что всё повторяется?.. А выдержишь ли ты тот же самый кошмар во второй раз? Кто кого убьёт, можешь ли делать ставки?..»       … или совсем в лоб…       «Знал ли ты, сколько людей на самом деле ненавидят Чангюна?.. Приходило ли тебе в голову?.. Ты когда-нибудь задумывался о том, какую громадную пассивную злость он был обязан выносить на себе каждый день, пока находился в “Пьяной вишне” — и даже до этого? Ты ничтожен по сравнению с ним. Именно из-за тебя он никогда целиком не оправится от травмы, которую получил по твоей вине...»       «Ты виноват даже в том, что вся та бешеная злость обернулась на разрушение. С самого начала было очевидно, что если кто-то страдает психологически, значит кому-то другому суждено пострадать физически. Кому из тех двоих больше не повезло?..»       Хосок какое-то время не мог читать — ему свело горло. Боль была такая сильная, что отдавала в глаза и уши. Его бил сильный озноб, а ведь он даже не пытался ещё срастить все эти слова с настоящей ситуацией. Даже читая их так, словно это была чья-то выдумка, вырезка цитат из какой-нибудь книги — он чувствовал ужас и боль. Он даже не осознал ещё, что речь шла о нём, о Чангюне, о Кихёне, о настоящих людях, о них самих — знал, но не чувствовал — как будто читал вымышленную историю. Ему уже было достаточно плохо. Но нужно было продолжать.       «… в этот раз тебе даже и не пришлось ничего делать. Они сами набросились друг на друга. Теряешь хватку? Или интерес?..»       «Насколько же далеко простираются твои алчность и эгоизм?..»       Потом была самая тяжёлая часть. Её Хосок читал уже как-то сквозь пальцы. Быстро пробежал глазами — и забыл все слова, запомнил только смысл. Иначе бы прокручивал их в голове, снова и снова.       «Тебе же нравится смотреть на то, как люди страдают и умирают из-за тебя. Разве я неправду говорю?.. В глубине души ты был бы просто счастлив увидеть это собственными глазами».       «Прости, что лишил удовольствия».       Одно сообщение Хосок так и не дочитал. Он выхватил взглядом часть фразы, не выдержал — и швырнул телефон на пол. Ему было холодно, но по лбу стекал пот. Он опёрся на стол, и тот затрещал. Его желудок скрутило.       «… надо было найти настоящую бомбу вместо бутафорской…»       На этом моменте нервы отказали — но здравый рассудок ещё держался. Тогда Хосок решил, что вместо того чтобы проходить через мясорубку бушующих эмоций, ему наконец-то следует вспомнить, что же было в тот день. Он напрягся, и волна ужаса слегка отступила. Отбросив всё, он блуждал по туману в поисках воспоминаний, которые могли открыть ему то, чего не хватало в общей картине.       … догадки продолжали становиться яснее, но Хосок отбрасывал их прочь.       В тот день… какое первое воспоминание было в этот день?.. Хосок вспомнил, что разговаривал с человеком, имя которого теперь вылетело у него из головы. Этот человек, вдобавок, ещё и помог ему в чём-то… Кажется, то был очень хороший человек.       Через некоторое время он шёл по коридору. И встретился с Чангюном… нет! Перед этим было что-то ещё, причём что-то очень важное. Так, сначала: он пришёл. Поговорил с тем человеком. И там же ещё кто-то был, разве нет?.. Хосок не уверен, что хорошо помнит всех людей, с которыми встречался тогда, но знает, что обязан вспомнить каждого, потому что в этом и кроется разгадка.       Был ещё незнакомец, который вдруг появился и сказал о Чангюне нечто крайне странное. То, из-за чего Хосок решил, что Чангюн собирается навредить Кихёну. Точно. Он вспомнил, почему испытывал такую дикую подозрительность и ненависть к нему. И в итоге они, выходит, повздорили из-за Кихёна?.. Очень похоже на правду. Вопрос: был ли Чангюн зол?.. Он тоже за что-то ненавидел его?.. Хосок не мог отделаться от чувства, что они оба были на взводе в тот день даже ещё до того, как встретились…       Разум озарила вспышка: его тогда обманули. Их обоих обманули. Кто-то подстроил обман, потому что очень хотел, чтобы они набросились друг на друга… кому-то хотелось поссорить их между собой! И теперь-то Хосок знал, кто. Вернее, был уже очень близок к разгадке.       Так кого же ещё… он встретил в тот самый день?.. Хосок почему-то подозревал, что хорошо знает этого человека. А знал он теперь не так много людей — следовательно, было не особо много вариантов. И когда мысли остановились на верном, то воспоминание явилось как по заказу — оно врезалось в разум осколком, на секунду встало яркой картинкой в глазах, пустив волну нервной судороги по всему телу.       Хосок вздрогнул — это ведь было очевидно. Это было очевидно настолько, что он просто не мог поверить, что так может быть. Даже собственный искажённый разум продолжал сигнализировать ему о догадке, которая посетила его почти прямо перед тем, как он провалился во мрак, ударившись головой. Но отсутствие памяти никак не давало ему расшифровать эту догадку — и он понял сигнал неправильно.       Вот почему он так часто думал о Енбине с того дня.       Он вспомнил изломанную кукольную фигурку на ступеньках крыльца «Пьяной вишни», пустой взгляд, устремлённый на облака. Затем сравнил это с тем, что видел вчера и, наконец, в памяти всплыли слова, которые Енбин ему говорил — тогда, уже в который раз за сегодня, что-то знакомое открылось перед ним в абсолютно ином свете.       Хосок понял, что его жестоко одурачили. Или следовало сказать грубее?..       Он сказал, и вот тут его наконец прорвало.       … на этот рассказ уходит уже больше времени — гораздо больше. Впрочем, лицо у Чангюна после него остаётся всё такое же потерянное и явно далёкое от просветления. А Хосок, на удивление — хотя он и был уверен, что повторное прохождение через те эмоции окончательно его добьёт — внезапно чувствует себя лучше. Уже знакомый с ними, теперь он получает возможность оценить их со стороны. Он правда пытается подходить ко всему разумно. Не терять рассудок. Не погружаться в отчаяние. Но тяжесть в груди оказывается такой сильной, что всё ещё мешает ему воспринимать реальность связно и адекватно.       Кое-как в общих чертах Хосок умудряется обрисовать для Чангюна всё, что тот может не знать: о Енбине и о том, каким образом их судьбы оказались связаны. Он не знает, какой помощи ожидает от Чангюна или какой реакции — просто хочет вывалить все свои эмоции хоть на кого-нибудь.       — Так, — тот с шумом втягивает в себя воздух и всё ещё пытается быть очень хладнокровным, — Так… давай-ка повторим сначала, — Хосок был уверен, что ни у кого мозги не работают медленнее, чем у него. Хотя проблема, скорее, в том, что от Чангюна требуется воспринять тонну информации в кратчайшие сроки. — Я правильно тебя понял…       — Ты что-нибудь вообще понял?.. — Хосок не знает, как ему убрать из голоса эту нервную, истерическую интонацию. — У тебя такой вид, как будто бы всё в порядке!       — Когда-то много лет назад… ты дружил с одним человеком…       — Ты же его знаешь.       — Мы не общались, — Чангюн упорно игнорирует каждый его выпад. — Ты этого человека… Енбина… очень сильно обидел. А затем, уже много лет спустя, некто близкий ему был убит в драке — а он этому не поверил и стал изо всех сил настаивать, что в его смерти замешан кто-то ещё. С какого-то перепугу он решил, что этот кто-то — Кихён, так что он стал мстить ему… мстить, параллельно угрожая тебе и, возможно, мне…       — Всё именно так, но твоих объяснениях это звучит упрощенно и грубо.       — Неужели у тебя это звучало иначе?!       Чангюн постоянно стирает со лба капли пота. Хосок не может отвести взгляд от его мелко дрожащих губ.       — Я упустил что-нибудь важное?.. — но спокойный тон его голоса изменяется лишь немного. — Я понимаю, что вообще очень мало понимаю, но что насчёт принципиальных деталей…       — Ещё у него психика расшаталась и крыша поехала.       — У Енбина?.. — Чангюн, почему-то, удивляется.       — Может быть, и у Кихёна тоже.       Хосок стремительно обводит взглядом комнату — но не выдерживает и поднимает глаза в потолок. Чангюн несколько раз с усилием выдыхает.       — Пиздец, — только и вырывается у него.       — И это всё, что ты можешь сказать?.. — Хосока успокаивает исключительно то, что потолок такой однообразный и белый.       — А что ещё я должен сказать?.. Меня никто не учил, что нужно говорить в таких ситуациях.       Горло Хосока опять предательски сводит. Он не может взглянуть Чангюну в глаза. Пусть даже и знает, что не увидит в них того, чего так боится увидеть — и это даже бесит. На него внезапно находит ярость: Чангюн будто специально молчит о том, о чём не должен молчать. Почему, почему же?! Ты правда ничего больше не хочешь сказать мне?!       — Почему ты меня не обвиняешь? — спрашивает он, наконец. — Да что это с тобой… Ты так спокоен… когда-то грозился испортить мне жизнь из-за ерунды — но теперь, когда у тебя есть полное право презирать меня и ненавидеть, внезапно молчишь… Как будто до тебя не дошло, какую страшную ошибку я совершил и каким кошмаром обернулась для Кихёна вся моя безалаберность…       — Вот, вот! — Чангюн внезапно оживляется, хватает его за воротник и начинает трясти. Его глаза будто сейчас вылезут из орбит, в них мечется тихое бешенство. — Вот чего я особенно в этом всём не понял! Какого чёрта ты всё продолжаешь твердить, что виноват?! Это до меня не доходит! Ведь из твоего рассказа я понял, что ты был жертвой, разве ты сам не настрадался?!       Хосоку всё-таки приходится смотреть Чангюну в глаза — и он делает это без всяких колебаний. Его глубокая скорбь отражается во взгляде напротив, как в зеркале. А Чангюн когда-нибудь вообще моргает?       — Дело не в том, что я что-то не так сделал… а в том, что не был… внимательным? Чутким? Сообразительным?.. Я не знаю. Я сейчас объясню тебе, и ты всё поймёшь. Да у меня ведь было столько… возможностей понять то, что происходит. Или хотя бы просто попробовать понять. Бессчётное количество шансов… получить хоть какой-то намёк. Если бы я был умнее… если бы не был так озабочен собой и своими переживаниями… то смог бы, наверное, разобраться во всём ещё до того, как мне отшибло память. Потому что хотя Кихён ничего и не говорил мне — я всё видел. Я очень много чего видел и понимал, но мне не хватало то ли решимости, то ли мозгов докопаться до сути, связать множество странностей воедино, увидеть причину всего… всё, что я видел — следствия.       Чангюн хочет что-то сказать, но Хосок затыкает его. Сейчас он не столько пытается оправдаться перед ним, сколько перед самим собой и даже перед Кихёном, пускай даже тот его не слышит.       — Я о том, что… я всю жизнь боролся лишь со следствиями, разве нет? Минхёк как будто зря вбивал мне, что люди не ведут себя странно и не совершают необъяснимых поступков без причины. Я принимал странные, нелогичные, неадекватные вещи как что-то естественное. Само собой разумеющееся. Я вечно задавал себе вопросы — но не искал никаких ответов, пока мне на блюдечке их не подносили. Кихён творил чушь, но только для меня это выглядело чушью, потому что я ничего не знал. Я даже и представить себе не мог, что Енбин грозился убить меня. Что внушал Кихёну, будто он виноват в этом и чёрт знает в чём ещё.       — И всё же я не понимаю, как ты мог знать, что за переписки вёл Кихён, если у тебя нет тяги периодически копаться в чужих личных вещах, — замечает Чангюн, не выдержав.       — В какой-то момент у него развилась отчётливая паранойя. И нет, даже не то что мания преследования — его серьёзно преследовали. Я видел это. И я знал, что у Кихёна были какие-то дела с Бокджу, после которых он влип в крупные неприятности. А ещё он несколько раз говорил мне, почти что прямым текстом: «не связывайся со мной», и «беги от меня», «я веду себя очень эгоистично, оставаясь с тобой» — всё в таком духе. Однако я не придавал этому значения. Кихён иногда говорил, как ему страшно, он разговаривал со мной о смерти… я часто затыкал его.       — Слушай, чем вот так сожалеть о том, чего ты теперь не исправишь, может лучше сделаешь какой-то вывод касательно того, как ты должен был поступать? Я не знаю твоей ситуации, не знаю, что с тобой было и почему ты вёл себя именно так, а не иначе. Ты сам учил меня — как и Минхёк — не бросаться на людей с пеной у рта, чуть что случилось, а пытаться понять причины поступков… я пытаюсь понять! Я пытаюсь не злиться на тебя, потому что это ничему уже не поможет, а главное потому что вижу, насколько же тебе самому теперь больно!       — Что я должен был сделать, — Хосок повышает голос. — Для начала я должен был прислушаться к людям, которые один за другим говорили мне, что Енбин невменяем. Ещё я должен был… когда телефон Кихёна оказался у меня в руках, не искать способ, как бы попроще разобраться со своими проблемами, а увидеть кое-что другое...       — Да как бы ты это увидел, не зная, где искать?! Ты что, экстрасенс хренов? — и Чангюна вдруг охватывает приступ открытой ярости. — А с Енбином ты бы что сделал? В психушку его послал без доказательств?       — Во всяком случае вчера, во время нашего разговора… он сам намекал мне, в чём замешан. Так, что яснее было бы только прямо сказать — а я даже и так не понял. Ты, чёрт возьми, просто не осознаёшь! — Хосок не знает, что ещё ему сломать в квартире, в которой уже и так почти всё сломано, и начинает раскачивать стол. — Енбин боялся меня. Какое-то время он был уверен, что я всё знаю и собираюсь раскроить ему череп — поэтому убегал, а я повёл себя как идиот, и он надо мной рассмеялся… он… — несмотря ни на что, у Хосока всё ещё не выходит связать образ бывшего друга с авторством угроз. — Он…       Чем больше Хосок думает об этом, тем темнее становится у него перед глазами и в мыслях. Внезапно он чувствует ладонь Чангюна на своём плече — и дрожь сразу уходит, но озноб ощущается всё острее. У Чангюна очень горячие руки.       — Тебе страшно и у тебя шок, — произносит тот холодным тоном. — Поэтому ты и говоришь все эти глупые вещи.       — Я… — он шепчет, почти не двигая губами. — Если бы я не отпустил Енбина вчера… или если бы я поговорил с ним раньше… Кихён не пропал бы. Если бы… всё это… его слова, паранойя, микрофон… грузовик… множество вещей, которые я упустил или которые забыл… всё казалось не связанным друг с другом, но в то же время было очевидным.       — Ох, ты так думаешь?.. Я вот до сих пор ничерта не понял.       Хосок бросает в Чангюна острый взгляд и чувствует при этом настолько глубинную злобу, что у него даже сводит челюсть. Чангюн выносит этот взгляд спокойно, так что ни одна мышца на его лице не дрогает. И тогда Хосок понимает, что не может поддаваться эмоциям один, потому что, дёргаясь вот так перед этим каменно-спокойным лицом, он чувствует себя глупо. Чангюн смягчает голос, взгляд и говорит:       — Некоторые люди думают, что бездействие может быть преступлением. Да, может в некоторых ситуациях, но… бездействие бывает разным. Ты виноват, если знал и бездействовал, но если ты не знал, зачем и как ты должен что-то делать, и именно поэтому бездействовал, можешь ли ты считаться преступником?.. Бездействие — не всегда синоним безразличия, а иногда бездействие может даже служить способом высказать доверие к человеку…       — Ты сам-то всегда понимаешь то, что ты несёшь?.. — его поражает, как стремительно может изменяться тон во время беседы с Чангюном.       — Да я-то и не должен понимать, что я несу — это ты должен понимать, что я несу! — и он никогда не может понять, серьёзен этот тон или нет. — Да похрену уже, кто там чего не сделал и кто в чём был виноват! Тебе не кажется, что чем корить себя, куда разумнее было бы решать, что нам теперь делать?!       Хосок очень быстро моргает, будто избавляясь от наваждения. Разумеется, Чангюн прав, и он сам понимает, что это так. Знает, что должен собраться с мыслями и взять себя в руки как можно скорее. Если слишком долго мусолить одни ошибки, то легко за это время наделать новых, ещё более ужасных.       — Но… чёрт. Пойми, что я чувствую, — он старается отделить эмоции от себя, и всё же на это требуется время. — Енбин… то, как я когда-то поступил с ним… это было очень большой ошибкой, которую я себе вряд ли прощу. И я знаю, если бы я остался с ним, то он бы не стал таким. И Кихён… с Кихёном я умудрился ошибиться ещё сильнее. И теперь у меня такое чувство, что две мои величайшие ошибки встречают друг друга. Мои действия привели к ужасным последствиям. Я… будто бы в эпицентре взрыва и не знаю, что мне делать.       — Давай объявим минуту молчания, — похоже, что у Чангюна начинает сдавать терпение. — В дань уважения твоим чувствам. А после ты успокоишься и засунешь их куда подальше, окей?..       — Тебя серьёзно всё это ни капли не волнует?..       — Дело в том, что, — тот вздыхает. — Не знаю, почему ты этого не понимаешь. Но в твоих словах — просто громадное упрощение событий. И вешать всё только на себя — это, как минимум, эгоистично. Потому что мир вовсе не крутится вокруг тебя и твоих ошибок, хён. Успокойся.       Хосок жмурит глаза и позволяет всему вокруг окончательно потемнеть. Мир не крутится вокруг тебя. Успокойся. Это похоже на другие слова Чангюна: «… всего лишь одна искра в пожаре общего безумия…» Да, должно быть, это и в самом деле нездоровый эгоизм — считать, что лишь он один причастен к тому, что всё так обернулось.       — Как ты узнал, что с Кихёном что-то произошло? — время перестать мусолить пустые сожаления и взяться за дело.       — Это… это было очень странно, — Чангюн светлеет от того, что его слова так быстро достигли цели. Но потом тут же мрачнеет, осознавая обстоятельства: — Некий человек пришёл в «Пьяную вишню» сегодня рано утром, чтобы найти меня. Он видимо не знал, что я больше там не появляюсь, а узнав об этом, взял у кого-то мой номер. Когда я ответил на его звонок, он ничего толком не объяснил, а только бросил что-то вроде «Тебе же дорог Кихён? Быстрее найди его, если не хочешь, чтобы случилась беда». Разумеется, меня это напрягло — но что же я мог сделать?.. Я не знал адрес этой квартиры и тем более где ещё его можно искать, поэтому и стал сразу звонить тебе, Хёнвону, Минхёку…       — Ты несколько месяцев сталкерил Кихёна, неужели тебе было так трудно выяснить, где находится это место?.. — хмурится Хосок.       — Я никогда не сталкерил Кихёна! — щетинится тот. — По крайней мере… не до такой степени, чтобы выслеживать, где он живёт… Да и тем более, не жил он здесь, он жил с тобой.       — Но ты всё равно откуда-то в курсе, что у него есть своя квартира…       — Неужели мы сейчас это будем обсуждать?.. — Чангюн нервничает.       «Ладно-ладно», — и в самом деле, совсем не те вопросы следовало бы задавать.       — Ты уверен, что не знаешь того человека, который тебе звонил?..       — Голос был незнакомый. Но с другой стороны, голоса часто бывают искажены по телефону, и я мог просто не признать. Кстати, а ещё, когда я пробовал звонить ему позже, то сначала он не брал трубку, но потом внезапно взял и сказал, чтобы я не маялся ерундой и не тратил время впустую, потому что у меня есть дела поважнее.       — То есть, намекал, чтобы ты не пытался ничего у него выяснить, а лучше думал о Кихёне?.. Должно быть, тот человек знал, что происходит и почему, но не стал объяснять… или не захотел?..       — Или не мог, — вставляет Чангюн. — Дело в том, что он не мрачно предостерегал меня или что-то вроде того… а говорил очень нервно. И тихо, почти шёпотом, через силу, как будто даже боялся сказать.       — И что же это должно значить?       — Я предлагаю последовать совету и сосредоточиться на том, что нам сейчас известно, а не ломать голову над загадками. Нас предупредили — и то хорошо, а кто это сделал и зачем, в данный момент не так важно.       — Ты прав, — Хосок решает, на что разумнее всего будет переключиться. — Ты не читал последнее сообщение Енбина?.. Прочитай и поймёшь, почему я сказал в начале, что у нас ещё есть время.       Чангюн неуверенно тянется к телефону, который всё это время лежал между ними, прокручивает диалог в самый низ. Читает, наверное, несколько раз, и только тогда Хосок обращает внимание на то, что зрачки его всё время как-то судорожно бегают.       — Он позвал Кихёна в какое-то место?.. Здесь написан адрес, но я не знаю даже, что это за район.       — Пробить по карте не проблема. Они встретятся там в семь вечера, так что у нас ещё целых шесть часов.       — Может, мы найдём Кихёна за это время?..       — Хотелось бы верить, но я боюсь, это будет непросто. Я понятия не имею, куда он мог уйти и что собрался делать до встречи. Что если он вообще…       — Ясно, понятно, — сжав губы, Чангюн перебивает. — У Кихёна есть какие-то особые места, а может быть заведения, в которых он часто бывает?..       — Логично, что туда бы он как раз не стал идти, — хмурится Хосок. — Да и если честно, Кихён почти нигде не бывал последние месяцы. Разве что только на работе… но с работой он уже простился — а ещё в больнице, — его озаряет. — Не мог ли он пойти в больницу?       — Мысль разумная, есть смысл проверить… но перед этим надо ещё много всего обсудить, тебе не кажется?.. Всё это… всё… — зрачки Чангюна по-прежнему бегают, он начинает дышать тяжелее, — неясно, куда идти и с чего начинать. Если пропустим или не учтём что-то — совершим ошибку. А любая ошибка может очень дорого стоить.       Хосок прислушивается к тишине. Ему было бы легче сосредоточиться, если б в воздухе раздавались ещё какие-нибудь звуки, кроме звуков их голосов. Тиканье часов, например. Но мысли тонут в безмолвии и тут же теряются.       — Сначала… — Чангюн начинает говорить всё быстрее. — По-твоему, что это вообще всё значит?       — Что именно? То, что Енбин вот так позвал Кихёна встретиться? — Хосок получает кивок. — Ты и сам должен понять, если прочитал внимательно… Чай с пирожными они пить не станут.       — Ты издеваешься?..       — Я пытаюсь мягко выражаться. Совсем не так, как там написано. Или может быть мне стоит сказать по-человечески: «Енбин хочет свести с Кихёном счёты»?..       — Ты имеешь в виду… он хочет убить его?..       — Я так понял.       — Но это же абсурд! — Чангюн всплёскивает руками. — Ты... ты серьёзно? На кой чёрт ему?.. Да он же столько времени добивался того, чтобы… чтобы… ну…       — Кихён сам себя убил?       — Да что с тобой!       — Да не знаю я, он же псих! — Хосок тоже повышает голос. — Да хрен знает, что у него творится в голове и что вообще он может! А нам стоит называть вещи своими именами: из-за того, что мы боимся признать то, что так нас сильно пугает, мы же начинаем бояться этого ещё больше! Какой смысл вокруг да около ходить?!       — Да откуда ты вообще взял такой вывод? Он ведь не написал прямо: «Приходи, и я убью тебя»!       — Очень даже написал, — отрицает Хосок. Сначала он хочет взять телефон, чтобы показать наглядно, но рука зависает в воздухе и отказывается шевелиться. — Там же ведь было что-то типа «Сегодня твоё страдание наконец подойдёт к концу. Я всё же проявлю к тебе милосердие» — разве это не то же самое? Что он ещё мог иметь в виду?.. Да было бы смешно, если бы он написал то, что ты сказал! Кто так напишет?.. Ты вообще слышишь себя?..       Чангюн замирает, не моргая, секунд на десять — и резко хватает телефон. Его потихоньку покидает самообладание, а в это время Хосок наоборот — вдруг ловит себя на мысли, что он почти успокоился. Ему удаётся воспринимать даже самые жуткие вещи здраво.       — «Я не хочу уничтожать тебя сразу. Я хочу, чтобы ты испытывал боль каждой клеточкой своего те...»       — Не читай вслух, — но слушать все эти слова из переписки всё ещё слишком противно.       — От того, что я не читаю вслух, оно никуда не денется, — замечает Чангюн сквозь зубы. — Перестань на меня орать, ты хочешь поссориться?!       — Как будто нам нечем заняться больше, кроме как ссориться! Давай поссоримся и сразу помиримся, если тебе так будет легче — и будем думать дальше!       — Зачем тогда вообще ссориться?..       — Да действительно, идиот!       С тяжёлым вздохом Хосок опирается на стенку. Шесть часов?.. А сколько это — шесть часов: много ли, мало ли? И если они тратят на препирательства даже какие-то секунды из этих шести часов, не могут ли эти секунды оказаться бесценными?.. Должны ли они в самом деле торопиться, а если да — то куда?..       — Почему Кихён пошёл к Енбину, если понял, о чём речь?.. — спрашивает Чангюн уже гораздо тише.       — Ты не понимаешь, почему?.. — Хосок проводит рукой по воздуху, заставляя того ещё раз оглядеться по сторонам. — Ты правда не понимаешь, почему? А я вот очень даже могу понять.       Он оставляет Чангюну полминуты для того, чтобы тот тоже понял. Но сам пытается найти хоть какой-нибудь звук в глухой тишине, за пределами этой квартиры: в подъезде лает собака, и он бездумно слушает как хозяин успокаивает её, всё это время.       — Я знаю, Кихён хотел, чтобы кто-то это увидел, — вырывается у него вдруг. — Нет… он хотел, чтобы я это увидел. Чтобы мне наконец стало ясно, насколько ему было больно всё это время и через что он вынужден был проходить день за днём. Но честно говоря… даже сейчас я не уверен, что могу себе это представить, — он снова пытается смотреть в потолок. — А не жестоко ли это всё?..       — Даже если он действительно так поступил, то лишь потому, что никогда не мог рассказать тебе, — Чангюн снова включает телефон. — Ты читал сообщения, которые были чуть выше?.. Он ничего никому не мог рассказать, потому что Енбин не позволял ему. Кихён периодически получал угрозы, сулящие, что он серьёзно поплатится, если только попробует открыть перед кем-нибудь рот. Я думаю, Кихён очень сильно боялся, что кто-нибудь может пострадать из-за малейшей его ошибки… Потому что Енбин определённо заставил его поверить в свою способность легко ставить под угрозу жизни. А ещё, — Чангюн сверлит экран напряжённым взглядом. — А ещё Енбин постоянно обещал, что расскажет всем о том, что Кихён сделал. И все якобы узнают, кто он такой.       «… мне известно, что под красивой оболочкой прячется ничтожный и лживый человек, который никому не покажет настоящего себя», — Хосок мысленно произносит по слогам эту фразу. Та сразу материализуется у него перед глазами в виде искажённого образа: он видит собственное отражение в разбитом зеркале, после — отражение Кихёна. Он способен увидеть в этом зеркале отражение любого человека, которого он когда-либо знал. И каждое из этих отражений выглядит безобразно.       — Кто такой — Ю Кихён? — произносит он вдруг. — Или скорее… каким он видел самого себя?..       — Ты спрашиваешь об этом, но не спрашиваешь, что он сделал?.. — Чангюн только хмурится в недоумении. — Ты даже не задался вопросом, с какой стати Енбин вообще решил, что Кихён как-то причастен к смерти его друга.       — А разве ты можешь мне что-то на это ответить?       — Ну… могу только предположить.       Хосок опускает на него изумлённый взгляд. Его, без сомнения, грызёт мысль о том, почему именно Кихёну было суждено стать козлом отпущения, — но в голове нет ни единой идеи, чем это можно объяснить. До этой секунды он был уверен, что Чангюн никак не может знать больше.       — Я вскользь упоминал кое-что, разговаривая с Кихёном, — но тот вдруг произносит очень уверенно. — Ты не помнишь?.. Я хотел рассказать тебе об этом, но не рассказал, потому что Кихён мне не позволил.       — Когда ты обвинял его в том, что он якобы играет с чужими чувствами в своих корыстных целях?       — Да, — Чангюн нервно откашливается. — Дело в том, что «Пьяной вишне» Кихёна многие знают. Он уже давно там не был, но в прошлом году, как мне известно, его считали за постоянного гостя клуба. У него было много знакомых: и Чунёна, и Тэгуна он тоже знал. Причём, с обоими общался неплохо… и, в общем, был такой… интересный слух... на самом деле, мне о нём рассказывали каждый раз, когда я пытался узнать что-нибудь о Кихёне, — слух о том, что у него был двойной роман с ними или что-то типа того.       Хосок надеялся, что Чангюн осветит какие-то тёмные пятна в этой истории — но тот внезапно начал заводить её за грань абсурда. Впрочем, удивляет ли его это? Не особо. Он ещё с самого начала чувствовал, что какого-то простого объяснения здесь быть не может.       — Чего-чего?.. — и всё же ему сложно в это поверить. — Полигамия? Или ты скорее намекаешь, что он с обоими встречался и обоим изменял так, что они ничего не знали до определённого момента?..       — Второе. Хотя ты должен понимать: слухи они на то и слухи, каких-то конкретных доказательств ни у кого нет. На заборе тоже много чего написано… хотя должны же были это откуда-то взять, верно?..       — А тебе не рассказывали, сколько это длилось? — у Хосока мелькает кое-какая мысль. — Если допустить, что всё так и было, то как долго?.. То есть, за сколько месяцев до инцидента Кихён якобы завёл эти романы?..       — Да месяца за два, не больше. Скорее даже за месяц. Я как-то говорил с одним человеком, который мне так и сказал: «зуб даю, те двое поцапались из-за Кихёна». Не поделили его, прямо говоря.       «Тебе не кажется, что всё повторяется?.. Выдержишь ли ты тот же кошмар во второй раз?»       «Тебе ведь нравится смотреть, как люди умирают из-за тебя…»       — Не знаю, что там было на самом деле, но очевидно, что Енбин думает так же, — и кое-что ещё вдруг проясняется. — Вот и ответ.       — Но постой, — Чангюн качает головой. — Даже если представить, что всё было так… разве Кихён виноват в этом? Нет, я конечно понимаю, он не должен был обманывать чужие чувства и всё такое... но ведь не он же убил тех ребят и вряд ли он заставил их наброситься друг на друга! Почему Енбин так говорит, будто Кихён сознательно стравил тех парней? Или даже как будто случилось что-то совсем другое...       «Ты правда в это веришь?» — Хосок вспоминает кое-что из того, о чём Енбин говорил ему вчера. Енбин очевидно не принимает общеизвестную историю произошедшего в тот день в «Пьяной вишне» У него есть своя.       — Я думаю, там всё было не так просто, — говорит Хосок, наконец. — Я внезапно задумался: описывая инцидент, все говорят о каких-то записях с камер. Будто бы на них видно, что за бойня приключилась в тот день. Но применимо ли слово «бойня» в принципе к драке в ночном клубе, если в ней участвовало всего лишь два человека?.. И то, что они оба погибли… Это звучит как-то не особо правдоподобно. Кто-нибудь вообще лично видел те самые записи?..       — Я не знаю ни о каких записях, — внезапно замечает Чангюн. Его взгляд расширяется. — Если бы записи были, мне бы ничего не стоило найти их уже давно.       «Чушь какая-то», — Хосок дышит всё тяжелее. Теория заговора, не иначе. Енбин, конечно, оказался в итоге психом, да только его главное параноидальное опасение, судя по всему, было взято не из воздуха. Похоже, оно оказалось правдой.       — Вот так работают слухи, — вздыхает он. — Кто-то один начал говорить о том, что камеры были, из-за чего все остальные стали думать так, — в итоге никому даже в голову не пришло проверить, в существуют ли они на самом деле.       — Камеры-то, конечно, существуют. Но есть большая вероятность, что их отключили в тот день, если кому-то это очень это понадобилось. Мы можем даже съездить и проверить, да вот только смысла в этом, очевидно, нет.       — И времени у нас нет, это сейчас не главное. Интересно знать, из-за чего всё началось, да вот только спасти Кихёна нам это не поможет.       Странно, но в этой ситуации Хосок абсолютно не чувствует себя беспомощным. Ведь раньше, в ситуациях даже гораздо менее запутанных и сложных, ему вечно приходилось отбиваться от чувства безысходности, потому что он никогда не мог ни на что повлиять и ничего толком изменить. Но сейчас — когда следовало бы больше всего беспокоиться — у Хосока в голове всё удивительным образом проясняется. И даже несмотря на то, что он не знает, что должен делать, на подкорке сознания возникает мысль: с каждым новым условием задача становится не сложнее — а легче. И у него уже, в сущности, есть всё чтобы обеспечить правильное решение для неё.       — Давай просто обратимся в полицию, — вдруг произносит Чангюн. И Хосоку теперь очевидно: на самом деле тот не настолько спокоен, каким пытается выглядеть в его глазах. — Так будет правильнее и легче всего. Тем более что у нас на руках хватает доказательств, чтобы нас восприняли всерьёз, разве нет?       — Нам не стоит связываться с полицией, — Хосок качает головой. — Для Кихёна это может иметь исключительно плохие последствия.       — Что ты имеешь в виду?..       Чангюн действительно изумляется. Хосок и сам понимает, что таким решением они очень сильно усложнят себе жизнь. Но если выберут лёгкий путь — даже если в итоге это сработает — могут добиться того, что Кихён окажется не рад, что спасся, а даже наоборот. Да и они сами не будут рады. Хосок понимает, что не может так рисковать.       — А что… если Кихён действительно кого-то убил?.. — произносит он, почти шёпотом, наконец.       — Ты серьёзно?! — Чангюн реагирует в ту же секунду. Но потом добавляет, уже спокойнее, хотя всё ещё с возмущением: — Я уверен, что Енбин использовал все гнусные слова в его адрес с целью поездить Кихёну по мозгам. Слово «убил», в данном случае, не обязательно употреблено в прямом смысле…       — Ты уверен? — переспрашивает Хосок. — А почему, собственно, ты уверен? Ты над ним свечку держал или что?       Чангюн несколько раз хлопает глазами и долго не может ничего сказать. Он хочет разозлиться: пламенеет его взгляд и сжимаются кулаки — но что-то всё-таки мешает ему даже просто возразить. Нежелание ссориться?.. Или всё-таки закравшееся сомнение?       — Почему… ты говоришь такое? — его голос сразу как-то слабеет. — Да и как вообще ты можешь такое говорить?..       — Я… я просто пытаюсь быть рациональным, — Хосоку тоже не хочется отзываться о Кихёне как об убийце, но надо взглянуть правде в лицо и предусмотреть все варианты. — Слушай, а если вдруг окажется, что Кихён в самом деле виновен, — в таком случае, откажешься ли ты от него? Бросишь страдать, потому что он заслуживает наказания? В этом вопросе нет правильного ответа, я просто хочу знать.       — С какой стати Кихён бы стал кого-то убивать?! — но Чангюн явно не собирается выбирать что-то. — Чёрт, думай, что говоришь.       — Мать Кихёна была очень больна. Ей требовалась неотложная операция, и она бы вероятно умерла без нее. У Кихёна не было денег, чтобы спасти родного человека… и как ты думаешь, что он был готов сделать ради того, чтобы как-то достать эти деньги?.. — Хосок впивается в него пронзительным взглядом. — Как человек, у которого никогда не может возникнуть подобной проблемы… ты хотя бы способен представить себе это жуткое отчаяние?..       Он уверен, что Чангюн его сейчас прибьёт — ведь он осознанно ударил в больное место, потому что захотел заставить его вспылить, чтобы тот сказал на эмоциях то, что думает на самом деле. И хотя в итоге тот сдерживается, запас его самообладания всё-таки не бесконечен. А Хосоку необходимо знать, с каким человеком он имеет дело. Насколько далеко Чангюн способен зайти в попытке спасти того, кто ему дорог?..       — Мне важно… вытащить Кихёна из ямы, в которой он оказался, — но тот так и не говорит ничего по факту. Натыкается на явное моральное противоречие. Боится сказать, что выберет. — Мы… сможем ли мы сами это сделать?..       — Если во всём будет замешана полиция, то детали инцидента до самой последней непременно вскроются. И если то, что Кихён сделал, заслуживает уголовного наказания, он его получит. Даже более того… поскольку в этом году Кихён уже был замешан в происшествии с причинением вреда здоровью, это сыграет роль серьёзного отягощающего обстоятельства. Говоря короче, Кихён попадёт в тюрьму и вероятно очень, очень надолго. Ты же сам должен понимать, что он этого просто не перенесет.       Закончив объяснения, Хосок понимает, что перестарался. Цвет лица Чангюна становился всё бледнее и бледнее с каждым сказанным словом. Он двигается слегка заторможенно, как будто оказался в вакууме.       — Ладно, выдохни, — Хосок ударяет его в плечо. — Я тоже не держал никакую свечку. Это просто одно из предположений. Вероятность, что оно правдиво, не так уж и высока. Но если что… я просто хочу сказать, что мы должны подумать об этом. Я хочу найти Кихёна и лично спросить у него о том, что произошло тогда. А там уже и будем думать.       Чангюн медленно, как под действием глубокого транса, кивает. И Хосок ударяет его ещё раз, чтобы вытрясти из головы все жуткие картины, что тот очевидно уже успел себе представить.       — И есть ещё кое-что, — Хосок не может промолчать об этом. — Я просто уверен, что вся эта история не может касаться исключительно Кихёна, Чунёна и Тэгуна. Если вспомнить, как старательно Бокджу заметал следы инцидента… рискну предположить, что он тоже каким-то образом к нему причастен. А теперь подумай, что он сделает с нами, если мы вдруг привлечём внимание полиции к тому, про что уже давно все забыли. А если ему правда есть, что скрывать?.. Иначе говоря, если какая-то вина Кихёна вскроется — он пострадает. Но если достанется твоему дяде — пострадаем мы все, понимаешь? Уверен, что он никогда нам этого не простит. Здесь с самого начала были замешаны какие-то тёмные обстоятельства, и выносить их на свет…       — А что ты предлагаешь?.. — Чангюн всем видом показывает, что понял. — Что же мы должны делать, если не можем никуда обратиться?       Виснет молчание. Хосок морщит лоб, собираясь с силами. И собственный голос вдруг кажется ему незнакомым:       — Я… хочу сам туда пойти. Раз уж я точно знаю, где и когда Енбин и Кихён сегодня встретятся, я должен использовать эту возможность, чтобы любыми способами помешать тому, что может произойти.       — А ты не думаешь, что это опасно?! — с каждой минутой поведение Чангюна становится всё более несдержанным.       — Я знаю Енбина. Даже если он и правда стал сумасшедшим, в то же время он по-прежнему законченный трус, как и раньше, к тому же довольно слабый. Сомневаюсь, что будет так уж трудно с ним справиться… тем более он не ожидает меня. Не придёт ли он в ужас только от того, что я так внезапно появлюсь?.. — с каждым словом Хосок чувствует себя всё увереннее. — Да что в принципе он сможет противопоставить мне?..       — Но ты же сам сказал, что не знаешь, чего можно ждать от психа!       — Да что в принципе способен сделать один какой-то псих?..       Хосок всё ещё не может смириться с тем, что он был обманут и осмеян настолько жалким, настолько отвратительным человеком. Человеком, который трусливо пользовался сетевой анонимностью для того, чтобы избавить себя от любого риска и ответственности. И соорудить образ — тот, который не имел ничего общего с реальностью, но привёл Кихёна в сумасшедший ужас. Хотя Енбин всё время уверял Кихёна, будто тот лжёт себе — он сам был единственным, кто бесконечно лгал. Будучи жалким и абсолютно сломанным, через красиво построенные фразы он сумел заставить бояться себя. И это — самое шокирующее, самое отвратительное во всём.       В конце концов Хосок испытывает безумную и всепоглощающую ненависть. Он не уверен, что способен вместить её всю в себя. Что это — жажда мести?.. Он даже не представлял, что в нём способны жить настолько едкие чувства. Ещё никогда, ни одной живой душе на планете он так сильно не желал зла. Кажется, он всерьёз не желал зла вообще никому до этого момента. Но сейчас готов стереть с Енбина всё человеческое в своих представлениях и воплотить в нём всю мерзость этого мира, с которой ему пришлось столкнуться за последнее время — чтобы одним ударом её уничтожить. Чтобы взять над ней верх.       Почему же всё это должно происходить именно с ними?.. Чем они так провинились перед судьбой, чтобы выносить всё это?       — А если… он не один? — произносит Чангюн тихо. Он, наоборот, не столько зол теперь, сколько напуган.       — Маловероятно, — Хосок отрицает, не задумываясь. — От Енбина отвернулись все друзья и знакомые. Я очень сомневаюсь, что он смог бы с кем-то сработаться, будучи явно антисоциальным человеком.       — Но всё-таки…       Хочет ли он спасти Енбина от окончательного падения?.. Хочет ли он уничтожить Енбина?.. Хочет ли он заставить Енбина жестоко поплатиться за весь кошмар, который пришлось пережить ему и человеку, которого он любит?.. Хосок знает: он наверняка убил бы старого товарища, окажись тот прямо перед ним сейчас — и даже не боится этих мыслей.       Стой! Хватит! О чём ты думаешь?!       — Тебе в любом случае нужна помощь, — Чангюн цепенеет, когда видит глубокую черноту в его глазах. — Ты ничего не сделаешь один... Да что ты можешь сделать один?!       — Мне просто некого просить о помощи. Хватит… достаточно уже боли и несчастий. Я не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал. Я допустил это всё, мне же и разгребать — а другие здесь не причём.       — Неужели ты думаешь, что я скажу «окей», развернусь и уйду?! — Чангюн даже вскакивает на ноги. — Во всей моей жизни... я ни к кому не чувствовал большей близости, чем к Кихёну или вот даже к тобе. Неужели ты решил, я всё это так оставлю?.. Неужели ты решил… что я боюсь боли?.. — Хосок встречается с его взглядом, и на мгновение его почти окутывает ужас. — Что я боюсь смерти?..       — Зачем ты начал говорить про смерть?! Я знаю, что ты много повидал и перенёс на себе, но какая разница?       — Ты не должен справляться со всем в одиночку!       — Да с какой стати ты вообще так ко мне привязался, а? Мы же с тобой общались по-нормальному где-то полдня от силы! Хватит вести себя так, будто я дорог для тебя или будто я твой друг!       Хосока ошарашивает резкое эхо своих же собственных слов, и он замирает. Чангюн тоже некоторое время не шевелится. А потом произносит, посмотрев в бок:       — Полдня, полчаса или полминуты… дело-то не во времени. Тем более я имею крайне искажённые представления о том, как должны строиться человеческие взаимоотношения, если ты ещё не понял.       Хосок с трудом сглатывает, чувствуя во рту горечь. Что-то выгоняет его из комнаты, влечёт на кухню, где он надеется найти питьевую воду. Однако чайник Кихёна сломан так же, как и много месяцев назад — как и в день, когда Хосок впервые оказался в его квартире. Он в упор не помнит или даже скорее не понимает, почему за столько раз, что был здесь, он так и не предложил Кихёну отнести этот несчастный чайник в ремонт.       — Подумай о людях, которые о тебе волнуются, — говорит Чангюн, возникнув у него за спиной. — Так же, как ты волнуешься о Кихёне.       — Много ли таких людей?.. Сомневаюсь. Не так уж многим людям я и нужен.       — Даже если если ты нужен всего одному человеку, — тот надавливает. — Не должен ли ты побеспокоиться о его чувствах?..       Хосок наливает ледяную воду из-под крана в кастрюлю, но чувствует, что ему уже как-то расхотелось пить.       — А скольким, по-твоему, людям нужен Кихён?.. — он оборачивается. — Да разве хоть кому-то он нужен во всём этом мире, кроме нас с тобой?.. Его бывшей начальнице, которая даже скорее всего не узнает, если что-то произойдёт? Или больной матери, которая искренне верит в то, что он умер?       — Вот поэтому, если даже мы и пойдём куда-то, то, по крайней мере, вдвоём, — тот остаётся невозмутим. — Потому что мне Кихён дорог не меньше, чем тебе. Хоть ты вправе в это и не верить.       — Какой от тебя толк?.. — Хосок пугается его настойчивости. — Я не хочу оскорблять тебя, совсем не хочу! Но ты… ты же ведь и ста метров наверняка не пробежишь, прежде чем начнёшь валиться с ног от усталости!       — А ты думаешь, нам зачем-то придётся бегать?       — Я не знаю, что нам придётся — в том-то и дело! — Хосок едва не сносит кастрюлю резким взмахом руки. — Если тебе станет плохо, если тебя ранят или убьют — что тогда?       — А тебя не могут ранить или убить?.. Ты весь такой неуязвимый, что ли? — Чангюн наседает на него всё сильнее. — На самом деле, кто из нас с тобой бесполезен — это ещё вопрос! От тебя же толку в опасных ситуациях — просто ноль! Кихёну капец как не повезло с тобой, да почему же именно ты тот чёртов человек, который должен его спасать, меня это просто бесит! Неужели ты забыл, как оказался беспомощен, когда Бокджу пытался пристрелить его из пистолета прямо на твоих глазах?..       — Не припоминай то, что было давно!       — А что-то изменилось?! Если ты опять испугаешься и будешь молча смотреть, когда происходит что-то ужасное, я же никогда тебе этого не прощу!       Хосок понимает, что Чангюн абсолютно серьёзен. Никогда ещё он не видел столько ярости в его холодных глазах. Должен ли он... брать всю ответственность только на себя?.. Не слишком ли это безрассудно?       Хосок не выдерживает, и у него подкашиваются ноги — но в последний момент он понимает, что должен держаться. Он изменился. Они изменились. Всё вокруг постоянно меняется. Он больше никогда не станет молча смотреть на то, как страдают другие. Он не собирается больше показывать слабость, склонять голову из-за страха и пресмыкаться, чтобы вымолить пощаду. Хосок сделает всё, что от него зависит. И не он один.       — Хорошо, — кивает он, наконец. — Идём вместе.       Чангюн растерянно провожает его взглядом обратно до комнаты. Кажется, что ему всё-таки страшно — но теперь он ни за что не откажется от своих слов. Хосок задумывается о том, как им лучше поступить, объединившись, и в голову приходит мысль:       — Мы не должны вмешивать во всё это простых людей, но вот что если нам нанять мафию какую-нибудь или телохранителей?       — Ты в своём уме?..       — У тебя же полно денег. Разве с деньгами это нереально?..       — Реально, но не для нас! — Чангюн мгновенно начинает злиться. — Я хоть и говорил, будто бы отец позволяет мне заниматься всем, чем угодно, но в действительности это значит «всем, что не вызовет неприятностей». И стоит только мне сделать что-нибудь странное, что можно посчитать за попытку влипнуть в дело, которое способно бросить тень на репутацию семьи, как отец сразу же узнает об этом, отыщет меня и запрёт где-нибудь! Он ведь контролирует, где я трачусь и на что.       — И чего толку иметь столько денег, если использовать их можно только для каких-нибудь бестолковых развлечений?.. Теперь я понимаю, почему ты вынужден ощущать себя таким никчёмным.       Хосок задевает Чангюна вовсе не со зла. Просто нужно довести его. Ему необходимо, чтобы Чангюн сам почувствовал себя никчёмным — только так от него будет толк. Только если он захочет доказать, что чего-то стоит, он будет делать всё возможное и обязательно откроет свои лучшие стороны. В Чангюне без сомнения есть некая скрытая сила, но, как Хосок успел выяснить, проявляется та только в одном случае — если как следует его разозлить.       — И я тебя что-то не очень понял, — продолжает тот. — Cначала ты говоришь, что мы имеем дело с психом, которого ты в одиночку устранишь на раз-два, а потом заявляешь, что тебе не помешает мафия!       — Да пошутил я про мафию, забудь, — Хосок отмахивается. — Машину хоть достань какую-нибудь. Или мы пешком с тобой пойдём?..       — Где я тебе машину достану, у меня даже прав нет!       — А я и не прошу тебя в кар-шеринг идти, где права потребуют! У тебя же дохрена богатых родственников, так неужели ни у кого не найдётся машина c водителем? Возьми и придумай что-нибудь.       — У тебя есть мотоцикл, — вставляет Чангюн.       — Действительно, — Хосок фыркает. — Напомни: зачем ты мне нужен?..       Хосок понимает, что по-настоящему беспокоится за Чангюна. Настолько, что готов поссориться с ним: либо чтобы тот отказался идти, либо чтобы в нём прибавилось гнева вместе с решимостью. Пускай в нём загорится гордость. И пусть он наконец вырвется из круга ограничений, в который сам же загнал себя.       — Ты боишься вовсе не гнева отца, — произносит Хосок, наконец. — Ты боишься нарушать правила. Мы, вполне возможно, собираемся сделать что-то незаконное — как же я могу быть уверен, что ты потом не сдашь меня, а может даже и Кихёна?.. Ты боишься всяких неоднозначных, противоречивых вещей. Ты из тех, кто разделяет мир на чёрное и белое.       — За кого ты меня принимаешь?.. — у Чангюна даже зубы скрипят от злости. — Я просто считаю, что действовать так, как мы собираемся действовать, — неправильно.       — Угрожать человеку расправой — вот что неправильно! — всё-таки он хочет убедить его, и хочет, чтобы Чангюн послушал. — Я тоже старался во всём придерживаться только хорошего, я был исключительно порядочным человеком, пока не понял, что это не всегда может защитить меня и моих близких!       Вздрогнув, Чангюн начинает очень быстро моргать и отводит взгляд, но не позволяет себе заплакать. Вряд ли он… слишком уж сильно верит в себя. Как человек, которого всю жизнь не принимали всерьёз, едва ли он сам думает, что ему хватит сил на какой-нибудь смелый поступок. Ему страшно делать что-то «неправильно», не так, как его учили, потому что он и без того чувствует себя оторванным от общества. Он наверняка боится оторваться ещё сильнее, зайдя за рамки, совершив ошибку. Хосоку тоже было страшно, пока в какой-то момент он не понял, что абсолютная правильность настолько противоречит сути этого мира, что любой человек, пытающийся её достичь, никогда не будет в этом мире своим.       — Вспомни, что было в нашу первую встречу в подворотне недалеко от «Пьяной вишни». Ты сбежал тогда от надзора и даже, кажется, врезал кому-то по носу, потому что тебе очень нужно было сделать одно дело. Так вот, сегодня тебе тоже нужно сделать очень важное дело — так наплюй на всё, что встаёт на пути. Да ты же можешь вести себя крайне вызывающе, если захочешь! Ты можешь делать всё, что только в голову взбредёт, послав к чёрту любые правила. Я даже думаю, что тот наглый парень, который иногда появляется в тебе, без стеснения говоря и делая всё, что вздумается — и есть ты настоящий.       — Но если я буду вести себя так, как мне хочется, — Чангюн серьёзно и пристально смотрит на него, — будут ли люди любить меня?..       — Ну… насчёт любить — не знаю. Но по крайней мере, все решат, что ты очень интересный человек. И уж точно будут с тобой считаться.       Чангюн внезапно улыбается и отходит к окну. Ему нужно время подумать. Хосок знает, что тот и сам уже страшно устал от попыток понравиться окружающим, которые всё равно ни к чему не приводили. Ему стоило бы начать не только ценить себя как личность, но и принимать эту личность такой, какая она есть, не пытаясь отрицать её.       — Ой, а что это?.. — Чангюн вздрагивает и, бросив короткий взгляд назад, изумлённо таращится на подоконник. — С… смотри.       Хосок подходит и глазам своим не верит: кажется, вещь, в которую Чангюн тычет пальцем, лежит на самом видном месте — среднего размера квадратный конверт — как они умудрялись всё это время не замечать его? Конверт будто никак не связан с окружающим со всех сторон бардаком, он выглядит обособленно и одиноко — прямо как тот диалог в какао-толке Кихёна…       Не подумав ни секунды, Хосок хватает конверт в руку и, просто прощупав пальцами нечто твёрдое и тонкое внутри, мгновенно догадывается, что держит. Нет, конечно… он не уверен. Он не может быть уверен до конца. Но какие ещё могут быть варианты? Как же это возможно?.. — не имеет значения. А если он всё-таки ошибся? — нет, не ошибся. Хватило мгновения, чтобы понять. Его разум начал сомневаться, однако сердце сразу знало, в чём дело.       Чангюн тем временем нагибается и поднимает с пола бумажку, которая лежала под конвертом и отлетела. Хосок не видит, что творится с выражением его лица, перед глазами теперь — крошечные капли на бумаге. Он даже не замечает, в какой момент эмоции успели вновь его захватить. Хотя он больше не чувствует ни тяжести, ни боли. Он не знает, что это такое. Он просто плачет.       И когда только он успел заплакать?       Чангюн молча суёт ему под нос бумажку. Хосок по-прежнему смотрит на конверт и продолжает неосознанно щупать его, убеждая себя, что ему вовсе не почудилось — но всё же прочитывает краем глаза надпись:

«Хосок-хён, Чангюн-и»

      Это тетрадный листок. Низ его очень грубо оборван — и почему-то Хосок уверен, что внизу было написано что-то ещё. Там было написано много всего, но Кихён передумал и оторвал большую часть страницы, оставив лишь строчку с именами. Хосок переворачивает этот огрызок и находит там другую надпись, уже в две строки:

«Простите, что до последнего стремлюсь превратить всё в спектакль». «Не ненавидьте меня слишком сильно, если сможете».

      Хосок искренне хочет знать всё, что Кихён хотел сказать, но так и не сказал. Всё, что хотел написать, но так и не написал. Он готов достать его из-под земли, если придётся, чтобы только услышать эти слова.       Чангюн закрывает лицо рукой и отворачивается. А ведь он даже не знает, что в конверте. Хосок не собирается ему говорить. Он знает, что это только расстроит Чангюна: неизвестно, как это повлияет на него — а с разбитым вдребезги сердцем тот точно ничем не поможет.       — Кому… кому ты там звонишь?..       Хосок не отвечает. Взяв конверт с собой, он отходит в коридор. Он знает, что его голос наверняка будет дрожать и Чжухон заподозрит что-то неладное — но плевать. Ему нужно знать, что он не ошибся. Ему нужно убедить рассудок, что он не ошибся. Прямо сейчас. И чтобы стало очевидно, насколько на самом деле Кихён позаботился о нём, прежде чем уйти.       — ... эй, с тобой всё хорошо?.. — Чжухон заметил бы в его голосе что-то странное даже если бы они говорили по рации сквозь жуткие помехи — чего уж говорить о телефонном звонке. Надо было написать сообщение, чёрт.       — Просто прекрасно, — он и сам не знает, был ли это намеренный сарказм.       Только бы Чжухон оказался слишком занят, чтобы думать о нём.       — … я так сильно удивился. Но Кихён практически умолял меня тебе не сообщать. Я не очень понял, но что я должен был делать — но не мог же я ему отказать! Так неужели ты правда не знал ничего?.. Почему он просто сделал это без твоего ведома?.. Он хотел тебе сюрприз сделать или что?       — Ну… можно и так сказать.       — Серьёзно, хён, что у тебя с голосом?.. Ты меня пугаешь, — Чжухон не даёт ему вставить ни слова. — Заедешь ко мне сегодня? Мы могли бы вместе…       — Вряд ли.       — Почему?       — Долго объяснять.       — Да что там у вас творится, какие-то вы все мутные!       Хосок бросает трубку. Он ни капли не сердится на Чжухона. Откуда же Чжухон мог знать? И тем более он добрый: он сделает что угодно, если его как следует попросить, не задавая при этом лишних вопросов. Конечно, просьба Кихёна должна была его удивить. Но наверняка он согласился, потому что прекрасно знал, как сильно Хосок хотел, чтобы именно Кихён спел его песню. И не стал говорить ничего потому, что не мог нарушить обещание. Он просто дал Кихёну спеть. Тем более что всё было готово: и мелодия, и записанный самим Хосоком гайд.       «О чём… ты жалеешь больше всего?..» — может быть, это значило: «Какой последний подарок я должен сделать тебе, чтобы ты попытался меня простить?..»       — Что там внутри? — увы, надежды Хосока не оправдываются, и от печали Чангюн не забывает про существование конверта.       — Пока не хочу тебе показывать, — поэтому приходится отказать прямо. — Там интеллектуальная собственность, защищённая моим авторским правом.       — А ты не заметил, что на бумажке написано и моё имя?..       — Честно говоря, эта вещь в принципе предназначается скорее для тебя, чем для меня. В некотором смысле… — вдруг вырывается у Хосока. Он осознаёт, что внутри: куда больше, чем диск, чем записанная на нём песня, даже чем чей-то голос. Он писал это, он создавал это, он вполне понимает, о чём говорит. — Поэтому я непременно отдам её тебе, но только после того, как мы спасём Кихёна.       Он удивлён тем, что Чангюн даже не пытается спорить. В глазах, под которыми не успели ещё высохнуть слёзы, загорается решительный огонь. Хосока трогает этот взгляд, и он понимает, что с этого момента может доверять Чангюну как самому себе.       — Я сделаю всё, что смогу, — произносит тот. Хосок знает, что в ладони у Чангюна сейчас всё ещё зажата та самая бумажка. — Пойми, выше головы я не прыгну, но… постараюсь придумать что-нибудь.       — Всё в порядке. Я на тебя рассчитываю.       Уходя, Хосок ещё раз останавливается в коридоре напротив разбитого зеркала. И, не сдержавшись, показывает своему искорёженному отражению оскал.