Sick Boy

      С того самого злополучного утреннего звонка, что бы Хосок ни делал, он не может избавиться от ощущения, как будто всё утекает у него сквозь пальцы.       Едва расставшись с Чангюном, он поступает именно так, как и планировал: первым делом мчится в больницу, надеясь перехватить Кихёна там. Он даже всерьёз верит в то, что имеет шанс на это: логично предположить, что в сложившихся обстоятельствах Кихён захотел бы встретиться с матерью. Если, конечно, он ещё не успел навестить её как-нибудь накануне, то перерыв в несколько часов перед шагом навстречу бездне как нельзя лучше подходит для этого. Он бы не стал уходить, не попрощавшись, верно?.. Тем более, если Кихён и правда намерен сжечь все мосты за своей спиной, он просто не мог не позаботиться как следует о том, что так крепко связало его с этой жизнью.       Ведь если не брать в расчёт то, что имеет отношение к Хосоку или Чангюну, выходит, что всё существование Кихёна изо дня в день, как и любое его действие с тех пор, как он оказался в Сеуле, так или иначе было завязано на необходимости заботиться о больной матери либо же обеспечивать её лечение.       Догадка оказывается верной: Кихён отправился в больницу очевидно сразу же после того, как ушёл из дома; но Хосок опоздал — они разминулись. И хуже было то, что между ними встал ничтожный промах, такое крошечное несовпадение во времени, что вызвало у Хосока даже не досаду, а ужас: насколько же роковой может оказаться секунда, минута, потраченная впустую? Он не знал, что ему винить в первую очередь: перепалки с Чангюном, отнявшие драгоценное время, свой крепкий сон, не позволивший ответить на первый же утренний звонок или даже то, что телефон за день до этого разбился, так что пришлось купить новый, на котором установлен слишком тихий сигнал…       … как бы то ни было, факт остаётся фактом: на тот момент, когда Хосок вошёл в благоустроенный холл онкологического центра, прошло не больше десяти минут после того, как Кихён его покинул через ту же самую дверь. Неудивительно, что Хосок испытал приступ невыносимого отчаяния, как только услышал об этом. Ему захотелось вскрикнуть: да разве можно быть более невезучим человеком?! Вот только речь тут совсем не о невезении — на карту поставлены жизнь и смерть.       А самое худшее для Хосока во всём этом — осознавать, что если бы он получил представление о ситуации сразу же, как только пришёл, тогда у него был бы ещё весомый шанс нагнать Кихёна, отыскать его где-нибудь поблизости, пока тот не успел уйти далеко. Однако фатальную роль для них обоих сыграли, сами того не зная, женщины, сидящие в больничной регистратуре: поначалу они отказались отвечать на вопросы Хосока и даже стали грозить ему, что позовут охрану, если он не уйдёт. Он слышал без конца одно и то же: «у нас не справочное бюро и вообще-то нам запрещено разглашать какую бы то ни было информацию касательно пациентов и посетителей посторонним лицам».       Понять их можно было, и Хосок осознавал, что он довольно подозрительно выглядит со своими расспросами, но мириться не собирался: в нём внезапно проснулось какое-то непоколебимое упрямство и просто изумительная способность к тактичным уговорам, не переходящим в скандал — так что в конце концов одна из регистраторш не выдержала и позвонила наверх, кажется, на сестринский пост.       И не успел Хосок опомниться, как к ним, выскочив из лифта, подбежала какая-то молодая женщина в халате — одна из медсестёр. Впрочем, он почти сразу же узнал её: это именно она беседовала с Кихёном о состоянии его матери, когда они приходили сюда вместе несколько дней назад. Она тоже помнила его лицо и имя. У Хосока сразу же возникло некое интуитивное чувство, как будто что-то связывает его и эту женщину. Не говоря ни слова, та схватила его за локоть и отвела в небольшой кафетерий здесь же, на первом этаже, а там усадила за столик в самом углу.       У неё-то Хосок и выяснил в первую очередь, что Кихён ушёл отсюда незадолго до его появления — но к тому моменту всё равно было уже поздно что-либо предпринимать.       Вот так он оказывается сидящим напротив незнакомой женщины, которая явно чего-то хочет от него — трудно представить, что бы это могло быть — и при этом пребывает в какой-то растерянной прострации. С одной стороны, Хосок считает, что тратит здесь время, а с другой — ему абсолютно нечего делать с этим временем, он же всё равно не знает, куда деть себя в оставшиеся три с лишним часа до встречи с Чангюном, не имея зацепок к тому, где Кихён мог бы сейчас находиться.       — Может, возьмёте чаю?.. Здесь очень вкусный зелёный чай, — взгляд у неё какой-то отстранённый, что не очень-то подходит к её профессии. И Хотя Хосок уверен, что сейчас у него цвет лица прямо как у этого чая, пот открыто стекает по лбу, а зрачки мечутся, она говорит только: — Вы неважно выглядите, с вами всё хорошо?..       — Простите… — очевидно, он должен выяснить, что всё это значит, но мысли в голове едва складываются. В горло не лезет абсолютно ничего, так что от напитков приходится отказаться.       К счастью, ей не приходит в голову сильно донимать его: сложив руки на столе и приосанившись, медсестра с расстановкой начинает говорить по факту — Хосок упускает этот момент, захваченный своими тревогами; но даже когда её спокойный глубокий голос возвращает его к действительности, он всё равно какое-то время не может ухватить суть разговора. Он внимательно слушает и строит понимающее лицо, однако на самом деле теряется в догадках.       Да что же этой женщине от него нужно? Почему она прибежала сразу же, как только ей позвонили? Вообще, с какой стати она тратит на него свой перерыв?       — … хотя формально у нас запрещены визиты к пациентам без присутствия в палате их близких родственников, — кажется, этой фразой она пытается обобщить всё, что говорила ранее, и теперь Хосок начинает улавливать, — не то что бы кто-то особо следит за этим… я имею в виду, вполне можно закрыть глаза на формальности в особых случаях. Когда это на благо пациенту, я готова пойти навстречу, — в её глазах наконец мелькает нечто похожее на участие. — За те несколько лет, что я присматриваю за матерью Кихёна, у нас с ним сложились весьма доверительные отношения. И если он так настоятельно просил, чтобы тебя пускали одного, если ты придёшь, я вполне могу это устроить, надо просто уладить с регистратурой этот вопрос.       Вот оно что. Хосок сам не ожидал, что после этого уточнения до него дойдёт так быстро предмет их странной беседы. Оказалось, что Кихён позаботился о будущем своей матери так, как Хосок и подумать не мог. На самом деле, ему показалось странным: неужели Кихён действительно мог решиться на то, на что он решился, бросив мать совершенно одну? Будучи единственным человеком, который мог навещать её из внешнего мира, так он лишил бы её последней поддержки. Эта была последняя причина, которая заставляла Хосока надеяться, что Кихён сознательно не планирует ничего радикального.       Но Кихён планировал, и причём план его был заготовлен заранее, ещё даже до сегодняшнего утра. Хосок понимает: когда тот привёл его в больницу, когда знакомил со своей матерью, на первый взгляд, без всякой причины — он уже точно знал, для чего это делает. На тот случай, если он не сможет быть с ней до самого конца, Кихён хотел, чтобы был ещё человек за стенами больничного отделения, которого она знает. Чтобы этот человек не позволил ей потерять последний контакт с реальностью, если его больше не будет рядом. А зачем же ещё он тогда настаивал перед ней, указывая на Хосока: «хорошо запомни, кто он такой»?       Эта мысль: осознание того, что если Кихён даже и не планировал свою смерть, то по крайней мере основательно к ней подготовился, шокировала бы Хосока, если бы он уже не устал шокироваться за сегодня.       — Что конкретно Кихён вам сказал?       — Сказал что, может быть, скоро он не сможет достаточно часто бывать в больнице из-за личных проблем. И добавил, чтобы я звонила вам, если вдруг он долгое время будет недоступен. Если вы вдруг придёте... по его просьбе, к вам у меня должно быть точно такое же отношение, как и к нему.       «Вдруг придёте…» В каком-то смысле, Кихён повесил на Хосока заботу о больной женщине, не спросив, хочет ли он в это ввязываться — но обязательством это точно не было. Если бы Кихён хотел оставить мать на него без вариантов, то, скорее всего, упомянул бы это в записке, прося о ней позаботиться. Но это выглядит скорее так: «я создал тебе нужные условия на всякий случай, но ты можешь и не заниматься этим, если не хочешь, ты вовсе не обязан». С другой стороны, Хосок не может не подумать вот о чём: Кихён прекрасно знает его характер и должен был понимать, что он не махнул бы рукой, даже если бы его поставили перед фактом: «у этой женщины больше нет живых родственников, она одна». Он принял бы ответственность, каким бы обременительным это ни было. Возможно, именно поэтому Кихён не видел нужды в записке.       — Вы не заметили в Кихёне сегодня… ничего странного? — Хосок продолжает допрос, а сам в холодном поту думает, что же ему со всем этим делать.       — Странного?.. — медсестра задумчиво пожимает плечами. — У него была, кажется, немного странная одежда — но кто я такая, чтобы критиковать чужой внешний вид?.. Ещё он выглядел очень измотанным, но для Кихёна это вполне типично…       Ну конечно же. Кихён — признанный мастер в том, чтобы притворяться. Никто никогда точно не знает, что творится у него внутри. Он способен орудовать своими масками настолько виртуозно, что даже тяжёлое психическое расстройство начинает выглядеть в глазах окружающих как простая усталость.       — Он ничего не говорил о том, куда пойдёт после больницы?       — Нет. Он вообще не очень много говорил сегодня.       Хосок, кажется, должен спросить о чём-то ещё. Ведь кое-что ещё связывало Кихёна с этим местом, кроме непосредственной заботы о матери… ну конечно… разумеется, разве это не самое главное?.. Хосок наконец понимает, что его грызёт. Позаботился ли Кихён и об этом тоже?       — Он уже выплатил долг перед больницей?       Медсестра сначала смотрит недоуменно, а затем вдруг усмехается: крошечные морщинки собираются в уголках её век. И несмотря на то, что губы искривляются в этой неприятной сатирической усмешке, взгляд наливается ни с того ни с сего такой всепоглощающей печалью, что у Хосока становится сухо во рту.       — Да куда там, — она смотрит вбок, нервно теребя волосы. — Даже и половину не смог отдать.       — Да… как же много там денег? — Хосок ошарашено моргает, не в силах себе представить эти количества. — Кихён ведь столько работал… сколько всего он сделал только ради того, чтобы как-то расплатиться… и вы хотите сказать, что этого не хватает даже на половину? — какая-то тупая ненависть, направленная непонятно на кого или на что, вспыхивает в нём. — Да какими же лекарствами лечат у вас в больнице?!       После этих слов, убрав с лица даже подобие улыбки, женщина внезапно протягивает руку и берёт его за ладонь. Пальцы слегка поглаживают её тыльную сторону. И Хосок, буквально оцепеневший от бережных прикосновений, начинает видеть в глазах напротив гораздо больше понимания, чем прежде. А ещё он замечает злость, затаённую в морщинках вокруг плотно сжатых губ.       — Попасть сюда, не имея ни сбережений, ни страховки — иногда это значит не столько оказаться на пороге смерти самому, сколько обречь на смерть своих близких. Что-то типа непреднамеренного убийства.       — У-убийство?.. — Хосока пробирает от костей от её серьёзного, мрачного тона.       — Просто мы живём в таком мире… в котором здоровые люди вынуждены гробить собственные жизни ради тех, чьи дни уже, вероятно, сочтены. Не всегда имеет значение, рационально ли это и есть ли в этом смысл. Часто это даже не личное желание человека, а просто долг, который на него вешает общество. А хуже всего то, что громче всех кричат о «сочувствии и семейном долге» те, кому даже ни разу не случалось попадать за порог этого гиблого места. Они понятия не имеют, как можно — пусть даже зачастую и неосознанно — ненавидеть близкого, который сам ни в чём, по сути, не виноват. И как… можно желать смерти тому, кто в любом случае обречён.       Воздух в кафетерии тяжёлый. Несмотря на разрисованные узорами стены, плетёные кресла, запах кофе — здесь невозможно расслабиться. Что-что… что-то ни на мгновение не даёт тебе забыть о том, где ты находишься. И лезут в голову всякие мысли о воплях, криках и стонах, что просто не доносятся сюда из-за плотных железных дверей.       — Я знаю, это всё звучит немного… мерзко, — женщина пытается улыбнуться через силу, но её губы снова кривятся. — Только не пробуй меня переубедить. За то время, что я уже работаю здесь… я практически разучилась жалеть пациентов. Это не потому что я такая бессердечная — просто им это ничем не поможет, а только расстроит. Но вот чья доля никак не может перестать вызывать у меня слёзы, — Хосок на самом деле замечает вдруг крошечную каплю в уголке её глаза, — доля тех, кто вынужден приходить сюда и заботиться об этих больных людях, забывая самих себя ради их благополучия. Всякий раз это просто разрывает мне сердце...       Хосок аккуратно освобождает кисть от её напряжённых пальцев и теперь уже сам берёт женщину за руку, накрывая её своей, касаясь участков огрубевшей кожи, чуть-чуть надавливая на тонкое запястье. Она не хочет смотреть ему в глаза и поэтому опускает голову. Весь этот момент наполнен таким глубинным пониманием и таким осторожным, но искренним доверием, несмотря на полное отсутствие личной близости, что мурашки бегут по спине.       — Кихён всегда был для меня каким-то… особенным, — вырывается у медсестры наконец, и видно, что она с трудом держит себя в руках. — Должно быть, это потому, что, когда мы впервые встретились... или вернее, были вынуждены встретиться… ему было всего лишь девятнадцать лет. И я хочу сказать, вообще, у нас достаточно часто встречается такое, что о пациенте заботится только один член его семьи — но мне никогда ещё не приходилось видеть, чтобы абсолютно всё ложилось на плечи... ребёнка, по сути. А когда я узнала, что у Кихёна даже нет никаких других родственников, которые могли бы поддержать его с этим... мне было просто трудно такое переварить. Я была в шоке и растерянности: как же так? Как это вообще получилось? Разве подобное должно случаться? Нельзя обрушивать на человека такое серьёзное бремя в столь раннем возрасте…       Она глотает слёзы, кое-как сдерживая поток тяжёлых чувств, которые так долго отягощали ей сердце.       — Кихён всегда был очень сильным… я ни разу не видела, чтобы он плакал или жаловался на свою судьбу. Он продолжает беспокоиться за мать, которая даже не узнаёт его. Которая может впасть в неистовство по поводу и без. И лишает его счастливой, полной жизни, которую он мог бы иметь… — женщина решительно вытирает слёзы. — Кихён для меня является примером силы духа и стойкости. Но всё-таки я вижу… я вижу, как всё это убивает его, день за днём. И как ему постепенно становится всё тяжелее терпеть те обстоятельства, в которых он оказался. Я всегда боюсь того, что в какой-то момент он не выдержит. Мне ни за кого из пациентов не бывает так страшно, как за него....       — Извините, — Хосоку просто попадает на язык этот вопрос, и он задаёт его, не задумываясь: — А если… если с Кихёном что-то случится, кто тогда будет выплачивать его долг?..       — Не надо говорить так!       — Но я… я серьёзно, — ему нужно знать. — Простите. Я просто хочу понять, как это работает. Если Кихён всё-таки не сможет заплатить…       — Всегда есть какие-нибудь дальние родственники, — бросает та без особого желания. — Но если на самом деле не осталось никого… и если не хватит денег с продажи всего имущества, которым он владеет… в таком случае недостающее больница может взять у какого-нибудь благотворительного фонда. Есть такие специальные статьи пожертвований: на содержание недееспособных лиц, оставшихся без опеки. Если тебя это беспокоит, то больных людей здесь в случае чего не выкидывают на улицу — слава богу, хотя…       Значит, и это Кихён, скорее всего, предусмотрел. Хосок тяжело вздыхает: чувство такое, будто на голову ему бросили плотно набитый камнями мешок. Он даже не хочет догадываться о смысле, который медсестра вложила в свою заминку, в своё тягучее «хотя…»       — Иногда я молюсь о том, чтобы она поскорее умерла, — шепчет та внезапно, уставившись в стол, а затем оглядывается: как бы никто не услышал. — Хоть я ненавижу себя за это, в глубине души… мне невыносимо смотреть на то, как эта женщина, сама того не понимая, сводит сына в могилу. Я буду и в будущем молиться о том, чтобы смерть её была быстрой и лёгкой. В конце концов, ей тоже будет лучше так. Проблема уже не в одних опухолях: куча осложнений, инфекции, психические отклонения… я не знаю, почему вообще она живёт так долго.       — Три года с того, как она попала сюда?..       — Где-то так. Люди, которые должны выжить, которые могли бы выжить, почему-то всегда умирают… а такие, как она, будут держаться до последнего.       Хосок ловит себя на мысли, что в голове этой женщины мать Кихёна имеет образ жуткого паразита — червя, который продолжает существовать тем, что сосёт чужие силы. Растягивает свою жизнь в своём же фантазийном мире за счёт того, что отнимает время, отданное на жизнь сыну. Вполне очевидно, что сама она в этом не виновата. Но кто же тогда виноват? Кто?! От всех этих противных мыслей Хосоку становится дурно, он правда не знает ответа на вопрос, кто же в итоге должен нести ответственность, поэтому предпочитает об этом не думать.       — Мне только одного теперь хочется: чтобы кто-нибудь вытащил Кихёна из этого кошмара, пока не поздно, — медсестра вытирает последние слёзы. — Но я не знаю даже, как это можно сделать. Я очень хочу, чтобы у него была счастливая… нормальная жизнь, полная обычных для людей его возраста вещей. Чтобы он мог гулять с друзьями, учиться там, где хочет, путешествовать по миру… влюбиться… но это не в моей власти. Это вообще ни в чьей власти, понимаешь?.. Ни в чьей…       Уходя, Хосок обещает медсестре, что ещё вернётся. Он просто не может не вернуться, что бы ни произошло. Потому что Кихён понадеялся на него? Потому что он просто никак не может бросить больную женщину одну? Хосок и сам не знает, в чём основная причина.       И он абсолютно не злится на Кихёна. Вряд ли у того был какой-то выбор. Вряд ли Кихён с особой радостью думал об этом своём плане. А скорее всего, он ненавидел себя ещё сильнее за то, что даже после предполагаемой смерти собирается создавать Хосоку проблемы. Да и в конце концов, эта его невысказанная просьба от безысходности — не что-то экстраординарное. Кихён ведь не ждал, что Хосок оплатит за него долги или будет делать для его матери что-нибудь особенное. А просто приходить к ней пару раз в неделю на полчаса, приносить гостинцы, разговаривать — разве это так сложно?       Да вот только Хосок понимает, что проблема вовсе не в этом. А в том, как повела бы себя мать Кихёна, увидев его вместо своего сына. Захотела бы она принять постороннего человека, лишившись того, кто буквально составлял для неё весь мир? Хосок очень в этом сомневается. Он даже не представляет, что могло бы стать с ней после новости о гибели сына. Потеря младшего ребёнка буквально свела её с ума, а тут… смерть двух детей для матери — ужасный удар, вне зависимости от того, понимает ли она, в каком порядке те умерли. Хотя, возможно, она бы смогла с успехом перестроить свой мир так, чтобы принимать теперь уже Хосока за одного из своих сыновей, раз он под руку подвернулся. Вот только за кого: за Ёнука или всё-таки за Кихёна? Хосок понимает, что если он будет думать об этом, у него съедет крыша.       Понимал ли Кихён, какие огромные травмы нанесёт другим его решение?       «Я бы хотел, чтобы люди могли сами выбирать мгновение своей смерти… только так, чтобы это не было неправильным поступком, чтобы можно было обойтись без всякой боли, а главное, чтобы о них совсем никто не горевал…»       Хосок вспоминает его слова и жмурится.       «Прости, но так не бывает. Нет, ты не можешь просто откупиться: от меня и от Чангюна — не можешь организовать замену для своей матери, думая, что она глупая и ничего не поймёт всё равно; твоя мать всё понимает в глубине души — я уверен — только вот ей больно признавать правду, вот она и лжёт себе и всем вокруг. Ты также не можешь просто сказать людям: меня, наверное, не будет какое-то время — надеясь, что все забудут о тебе… и думая, что все продолжат жить дальше так, будто ничего не случилось. Я знаю теперь, что ты чувствовал, и я совсем не хочу называть тебя эгоистом. Просто… ты же не самый умный, ты никак не сможешь всех обмануть. Может быть, в каком-то смысле это жестоко — но это так. Ты не сотрёшь себя из этого мира без остатка, как бы ни старался. Это совсем не то же самое, что стереть с компьютера старые фотографии».       Стоя перед больницей и глядя на живущий своей жизнью мир, Хосок понимает, что нет нужды для подобных мыслей: потому что Кихён не умрёт. И всё же он решил, что скажет ему эти слова сразу, как только сможет. И что тот ответит?.. Как отнесётся к своим собственным решениям, пересмотрит ли их? Что посчитает правильным и неправильным после всего?..       Хосок понимает, что запутался. Он сам уже не знает, что правильно, а что нет. Какой поступок заслуживает осуждения, какие мысли противны и противоестественны? Что же человек обязан выбрать в той ли иной ситуации, чтобы не причинить никому боли? Как думать о себе, не игнорируя чувства других, и заботиться о других, не мучая себя?       Чем больше он пробует разбираться в этом, тем больше возникает противоречий.

***

      «Слушай»       «Вот тебе адрес»       «Будь там через полчаса»       У Хосока чуть челюсть не отваливается, как только он видит, где ему предложил встретиться Чангюн. Мапхо-гу, мать его, — хоть и не другой конец города, но явно не то место, куда можно добраться с подобной оперативностью. Каким, интересно, ветром этого идиота вообще занесло в тот район?.. У него на самом деле родственники по всему Сеулу?       «А не мог ещё позже написать?!»       «Пожалуйста, поторопись. Я даже не знаю, где смогу подобрать тебя, если не выйдет там пересечься».       «Ты достал машину? Пробил адрес?»       «Всё сделано в лучшем виде, не беспокойся»       «Сколько уверенности!»       «Я хочу, чтобы ты мной гордился»       «Да я же прибью тебя, когда встречу, чёрт!»       На самом деле, набирая это, Хосок уже на всех парах мчится к ближайшей станции метро. Параллельно он проверяет, как и за сколько времени сможет добраться до точки назначения — ответ его радует: оказывается, всего лишь за двадцать минут и даже без пересадок, то есть всё не так плохо, как он сначала подумал, даже на удивление хорошо. Но вины с Чангюна это не снимает всё равно: неужели тому так нужно было заставить его побегать по городу с высунутым языком? Нельзя было сказать пораньше хотя бы про чёртов район?!       Предыдущие два с лишним часа оказались для Хосока настоящей пыткой. Он хотел умереть и снова воскреснуть лишь в тот момент, когда они кончатся. Потому что пассивное ожидание лишало его рассудка, и причём даже буквально: любая мысль в голове мгновенно искажалась до абсурда, а каждое чувство, даже случайное, воспринималось во много раз острее, чем нужно, как будто ко всей коже подключили электроды, — его без конца трясло.       Хосок не писал Чангюну, чтобы лишний раз не нервировать его и не отвлекать, но проверял их диалог раз за разом, чтобы ничего не пропустить; и Чангюн также упорно молчал, хотя условленное время встречи приближалось — чем он там занимался? — а теперь Хосок внезапно узнаёт, что надо ехать в Мапхо-гу! Он просто терпеть не может людей со склонностью сообщать всё в последний момент.       Сразу после больницы, кстати, Хосок съездил к дому Енбина: ни на что особенно не надеясь, больше для успокоения совести — и ничего не получил. В этот раз нельзя было винить упущенный момент: даже приди он раньше, всё равно ничего бы не изменилось. Енбин — трус, псих, ублюдок, манипулятор, — он кто угодно, но только не дурак. Хосок всё же испугал его днём ранее. И тот наверняка постарался сделать всё возможное, чтобы свести до нуля вероятность ещё одной их встречи.       Путь до пункта назначения занимает у Хосока ровно двадцать восемь минут. И в назначенный час он оказывается рядом с большим панельным зданием, похожим на гостиницу.       «Спускайся на парковку» — инструктирует Чангюн. — «Слева есть вход с улицы»       Хосок быстро находит нужный спуск и по стеночке, минуя шлагбаум, попадает на подземный этаж. Отполированные крыши машин, стоящих рядами, отражают попадающий снаружи свет. Хосок плохо видит, но нутром чувствует, что оказался в окружении сплошь дорогих марок: из полумрака глаз выхватывает то блестящий хромированный бампер, то контур элегантного, без единой вмятинки, корпуса. Пахнет деньгами, короче говоря, — скорее даже, резко бьёт в нос. Хосок оборачивается и вдруг обращает внимание на то, что будка охранника, мимо которой он прошёл и даже не заметил, пуста.       — Ну и что? — спрашивает он, обращаясь к молчаливому полчищу достижений дизайна и автомеханики. Ни с того ни с сего возникает дурацкая идея разбить у какой-нибудь из машин окно, пока никого нет рядом, поколдовать с проводами в рулевой колонке, завести двигатель и угнать. А хотя, если это и правда дорогие машины, то у них наверняка серьёзная противоугонная защита — такой номер не прокатит. Жаль.       Прежде чем вышедшие из-под контроля мысли толкают Хосока на тёмную дорожку, появляется Чангюн. Он вылетает из двери на другом конце парковки, весь в поту и дыша через раз, затем восклицает, увидев Хосока: «боже, какое же счастье, что ты здесь» — за какие-то считанные секунды оказывается ровно на середине помещения и выбрасывает вверх руку с зажатыми в ней автомобильными ключами.       — Ты по лестнице отсюда с тридцатого этажа бежал?.. — теряется Хосок.       — Слушай, где пикнет! — шипит на него Чангюн, всё ещё страшно возбуждённый и измотанный. — Я, честно, понятия не имею, на что попал.       Хосок сначала не понимает его, но потом тот жмёт на кнопку снятия сигнализации, судорожно бегая глазами по всей парковке — и становится ясно, что происходит. Не судьба Хосоку избежать тёмной дорожки сегодня, судя по всему. А Чангюн в это время замечает, как в дальнем углу мигнули фары, и срывается с места в ту сторону. Из-за спешки марку попавшейся машины установить не удаётся.       — Ты украл ключи?.. — серьёзно спрашивает Хосок, но тот молча запихивает его в открывшийся салон на пассажирское сидение. — А разве ты не говорил, что у тебя нет прав?       — Нет, — цедит Чангюн сквозь зубы, включая освещение в салоне и пытаясь вставить в щель ключ зажигания. — Но водить-то я умею.       — Уверен?.. — во рту ощущается липкий привкус напряжения.       — Немножко.       Хосок судорожно впивается ногтями в сидение, а спиной вжимается в кресло. Ему хочется отсюда выскочить: ехать в машине на переднем сидении для него само по себе непривычное и немного жуткое занятие, в его семье никто никогда не водил и друзей с машинами тоже не было — а если за рулём двадцатилетний богатенький сынок без прав, ничем хорошим это явно не кончится.       — Смотри, у тебя же есть права, а я — умею водить, — бормочет Чангюн, настраивая под себя кресло и руль. — Разве мы не прекрасная команда?..       — Ты имеешь в виду права для мотоцикла?       — Да хоть для трактора, — рычажки, наконец, встают на нужное место. — Всем плевать, никто не будет спрашивать — номера-то у машины блатные.       — Ужас какой, — Хосок почти стонет.       Прежде чем он всё-таки решает в панике катапультироваться, Чангюн блокирует двери — предусмотрительно. Откуда-то слева слышатся голоса, хотя скорее — крики. На мгновение кажется, что к ним кто-то бежит, вероятно, это хозяин машины?.. Хосок только зажмуривает глаза — он даже знать ничего не хочет. И чего вообще он ожидал, доверяясь Чангюну?       — Это не кража, — замечает тот глубоко убеждённым тоном.       — Это тянет на открытый грабёж, — цедит Хосок.       — Это вынужденная аренда, — но Чангюн не ощущает давлений совести. — Я очень постараюсь, и мы её не разобьём.       — Заче-ем... — хочется взвыть, выдирая на себе взмокшие волосы.       — Ты сам меня попросил. Разве нет?.. Ты так и сказал: «Возможно, нам придётся сделать что-нибудь незаконное»…       — Давай просто уберёмся отсюда! — Хосок открывает глаза, но тут же предпочитает закрыть их снова, когда видит движение впереди: на них бегут две растерянные, но явно недоброжелательные фигуры каких-то двух охваченных потрясением мужчин. — Пока ты кого-нибудь не задавил…       Чангюн жмёт на газ плавнее, чем мог бы — но машина всё равно сходит с места, издавая ужасный дребезжащий звук. Тогда одна из тёмных фигур, похожая на охранника — нет, Хосок правда ничего не хочет знать — почти вцепляется им в бампер, а второй мужик в белой рубашке воздевает руки к небу, будто молится. Чангюна охватывает ступор.       — Да ты ж ручник сними, прежде чем ехать, придурок! — плюнув уже на всё, Хосок сам опускает рычаг, чтобы не тратить время. Наконец-то машина трогается как следует.       «Нам конец, — он провожает глазами тех двух неудачников — сегодня точно не их день — которым пришлось резко отскочить в сторону, чтобы не попасть под колёса. Затем переводит взгляд на предельно сосредоточенного Чангюна. — На что я его толкнул… на что я его толкнул?!»       И всё же машина проезжает через открытый шлагбаум, умудряясь его не снести. Чангюн на удивление аккуратно выруливает с парковки и, оказавшись наверху, выжимает педаль, чуть ли не с места разгоняясь до сорока километров. Всё дёргается, и сердце подпрыгивает до горла: что ж, зато теперь Хосок понимает, что чувствовал Кихён, когда он подшучивал с ним, резко увеличивая скорость на мотоцикле во время их совместных поездок. Оказывается, что быть пассажиром — гораздо страшнее, чем водителем, потому что водитель чересчур увлечён собой и своими выкрутасами, чтобы замечать, как транспорт ходит ходуном из-за его действий, а вот пассажира ничто не отвлекает от того, чтобы ощущать всеми органами каждую яму и кочку.       — Как быстро нас найдёт полиция? — спрашивает Хосок сразу, как только к нему возвращается дар речи.       — Дяденька не будет обращаться в полицию, — уверенно отвечает Чангюн. — Во-первых, он ведь знает, что угонщик — я, и надолго я от него не скроюсь. А во-вторых, у этой машины, насколько я успел выяснить, истёк срок техобслуживания. То есть, если в полиции об этом узнают — то дяденьку сильно оштрафуют. А разве он враг себе, чтобы давать им повод покопаться в своих документах?..       — Но это, случаем, не значит, что, пока мы едем на этой консервной банке, она вполне может под нами развалиться?       — Я всё же надеюсь, что безответственность дяденьки простирается не до таких пределов.       Кое-что радует: Чангюн действительно умеет ездить, во всяком случае, по прямой — это уже лучше, чем ничего. Улицы в этом районе как раз попадаются довольно прямые и широкие, поэтому Хосок не чувствует, что им суждено собирать зеркалами каждый попавшийся столб. С движением тоже везёт: оно не слишком плотное, но и не достаточно свободное, чтобы Чангюна могло унести слишком сильно. Тем не менее, когда стрелка спидометра на глазах начинает заходить за шестьдесят, Хосок орёт ему в ухо «тормоз!», чтобы перестраховаться.       — Мы торопимся?.. — спрашивает он в пятый раз. — Ты знаешь куда мы едем?       — Есть смысл прибыть пораньше, хотя бы в полседьмого, — Чангюн слишком сосредоточен на том, что делает, и иногда он отвечает невпопад. — Нам понадобится время, чтобы осмотреться и всё спланировать. Кроме того, вдруг у нас получится перехватить Кихёна с Енбином поодиночке где-то поблизости здания…       — Нам за город? — Хосок замечает, что они повернули в сторону, ведущую от центральных шоссе.       — В пригород.       По ходу обнаруживается ещё одна удачная комбинация умений, стимулирующая между ними командную работу: только Чангюн умеет водить машину, но зато один Хосок нормально знает правила дорожного движения. После того, как горе-водитель признаётся с честными глазами, что он понятия не имел о том, что под знаком «движение прямо» нельзя разворачиваться (разумеется, уже после того, как повернул), побледневший Хосок, помимо того что всё ещё орёт про скорость, начинает контролировать каждое его действие в принципе.       Но вот они оставляют позади широкие шоссе — дорога сужается, количество полос, точно как и мест для поворота, уменьшается, интенсивность движения тоже сама собой сходит на нет. Хосок наконец-то полностью выдыхает и съезжает по креслу вниз. Голова болит, как после пьянки, а они ведь даже ничего толком ещё не сделали. Тогда Чангюн внезапно предлагает включить какую-нибудь музыку в салоне, чтобы тишина так их не нервировала — и хотя сначала Хосок отказывается от этого, думая, что так они точно во что-нибудь вмажутся, он быстро приходит к выводу, что молчание сведёт его с ума.       Внезапно начинает накапывать дождь: обочина становится серой, мир вокруг чуть расплывается — звук барабанящих капель похож на дробь, стучащую по мозгам. Решив всё же рискнуть, Хосок тянется к проигрывателю и обнаруживает в разъёме флешку, очевидно принадлежащую бедному хозяину машины: он нажимает на случайное воспроизведение — ему без разницы, что включится, только бы что-нибудь сделать с этой тишиной и с этим дождём.       Включается «Adele — Set Fire to the Rain». Хосок с первых же секунд узнаёт эту песню. А Чангюн внезапно говорит, что любит Адель: её творчество пронизано глубокой тоской о вещах, которые были очень дороги сердцу в прошлом, но в какой-то момент изменились и больше никогда не станут прежними. Хосок не знает наверняка, что тот имел в виду, произнося эту фразу — но видит, как глубоко того затронула льющаяся из колонок музыка. Должно быть, Чангюн неплохо знает английский, потому что попытки вслушаться в лирику никак не отражаются на его из без того неважном вождении.       Хосок понимает мало слов, но он всё равно чувствует в этой песне нечто особенное, как будто слова и звуки наполняют его изнутри, обретают некую форму, вырываются в мир, воплощаются — ему начинает казаться, будто он отдал пламени всё, что имел, и теперь идёт под дождём, вдыхая пепел. Он понимает, что дело вряд ли в мороси за окном или в том, что местность вокруг становится всё более заброшенной. Некоторые чувства нельзя объяснить ничем, кроме музыки. Во всяком случае, только музыка способна придать им форму.       Когда песня подходит концу, Чангюн внезапно говорит:       — Прости меня, — он закусывает губу, не отрывая взгляд от дороги. — Наверняка ты ждал совсем не этого.       — Я до сих пор не знаю, если честно, чего я ждал, — Хосок машет рукой. — Да к чёрту уже. Неважно. Вышло что вышло.       — Я правда думал… мне казалось, я могу сделать что-то более полезное, но в итоге меня хватило только на это, — он слегка ударяет по двери машины, — а ещё… — и внезапно осекается. — Ну в общем, я подвёл тебя, Сенсей.       — Прекращай уже, а то начинаешь переигрывать, — Хосок морщится, хотя где-то в глубине души ему даже льстит всё это. — У тебя не будет проблем?       Тот задумчиво пошкрябывает ногтями кожаную обивку руля, при этом неосознанно снижая скорость. Его лицо, которое всё время было напряжённым и красным от прилива адреналина, внезапно разглаживается, глаза смотрят вперёд спокойно и уверенно. Когда какая-то машина сзади громко сигналит им, прежде чем совершить обгон, Чангюн даже не реагирует. Он вдруг усмехается.       — С той позиции, что я воспринимаю свою нынешнюю бесхребетную жизнь как проблему гораздо большего масштаба, это не так уж и важно, — и беззаботно пожимает плечами. — Да и цель оправдывает средства, разве нет?       — Как-то быстро у тебя трансформируется мировоззрение, — Хосок точно не ожидал подобного ответа. То, с какой лёгкостью Чангюн меняет своё отношение к вещам прямо на ходу, всерьёз его пугает. — Признайся, ты страдаешь раздвоением личности?       — Сейчас я чувствую себя очень… свободным? — выпаливает тот вместо ответа, продолжая вырисовывать узоры на липком от пота руле. — Хотя внутренне мне очень плохо от того, что происходит… настолько плохо, что не могу как следует дышать, что всё вокруг кажется нереальным… дурацкое чувство, просто не знаю, как объяснить, — он уже практически останавливается, и Хосок заставляет его нажать на газ толчком локтя, чтобы не мешать движению других, — почти никакой связи с миром вокруг, как если бы я находился во сне. Однако в то же время, — он наконец-то слышит, как сигналят сзади, и набирает скорость, — мне никогда в жизни не было настолько легко принимать решения. Несмотря на парализующий страх внутри, я не чувствую, будто бы что-то давит снаружи, как раньше. А воспринимаю мир так, как будто мне всё в нём по плечу. Как будто я… смогу сделать что угодно.       Хосок закатывает глаза: он сразу догадывается о природе подобных чувств — весьма обманчивой природе. Но ещё какое-то время, ничего не отвечая, заставляет Чангюна ехать вперёд с нормальной скоростью. Должно быть, все уже просто ненавидят их на этой дороге.       — Стоит всего раз нарушить рамки общественных устоев — и можно решить, что всё дозволено, что правила написаны для идиотов… так люди легко теряют голову, — только когда они оказываются в менее оживлённом месте, где не мешают никому, он произносит. — Ты только не входи во вкус. Не хочу думать о том, что я тебя испортил.       — Ты не просил меня угонять машину! — вскрикивает Чангюн с усмешкой. Эта усмешка, выскочившая так внезапно, Хосоку не нравится. — Должно быть, это я. Это что-то внутри меня… Монстр, живущий во мне, вышел наружу.       — Надеюсь, ты сейчас просто угораешь, чтобы поднять мне настроение.       Некоторое время они едут молча. Быстро становится очевидно, что Чангюн теряет концентрацию: он погружён в себя и продолжает думать о чём-то, глядя будто бы сквозь стекло и дорожное покрытие — и застывшая, уже полумеханическая усмешка никак не сходит у него с лица. Хосок понимает, что так недалеко и до аварии.       — Куда мы едем?.. — поэтому спрашивает, чтобы привлечь его внимание.       — Сейчас… сейчас расскажу, — к счастью, и сам Чангюн понимает, что нельзя так продолжать: — Только давай остановимся, мне трудно говорить и вести одновременно.       Они съезжают на обочину, и Хосок проверяет время: 18:21 — осталось чуть меньше сорока минут до крайнего срока. Могут ли они позволить себе тратить время на беседу? Он вдруг ловит себя на мысли, что практически забыл, куда и зачем они едут — отдался моменту. Но теперь вспоминает, и липкая тревога тут же заново сковывает конечности. Чангюн выглядит более расслабленным, но это только на первый взгляд.       — Адрес сам по себе, когда я его увидел, не вызвал у меня никаких ассоциаций, — он начинает говорить быстро, ещё и обильно жестикулируя, — но когда я начал выяснять, что там находится, ко мне очень скоро закралось подозрение… проверив его, я убедился, что моя догадка верна. Хотя это не то что бы имеет какое-то принципиальное значение для нас…       — Так ты знаешь, что это за место, куда Енбин позвал Кихёна? — вставляет Хосок в нетерпении.       — Он поступил очень символично, — Чангюн несколько раз кивает. — Я не особо удивлён: какая же история душераздирающей потери может обойтись без символизма?.. Енбин ткнул не в какой-то случайный адрес, он решил встретить Кихёна в здании, которое крепко связывает его с памятью о погибшем друге. В том самом здании он жил с Чунёном какое-то время сразу после своего переезда в Сеул.       Хосок хлопает глазами, машинально оглядываясь по сторонам. Все эти покосившиеся домики, которым явно уже не один десяток лет, находящиеся к тому же на самой окраине сеульской агломерации — что это за место для жилья?.. По сравнению с плотно застроенным, вечно спешащим городом, время здесь как будто остановилось и в конце концов исчезло вообще.       — Речь про общежитие, — объясняет Чангюн, заметив его замешательство, — для малоимущих иммигрантов. Хотя вначале его строили ради выходцев из Китая и Средней Азии, по тем или иным причинам живущих в Корее, чтобы те на территории большого города поменьше толкались — со временем там образовалась ещё и, так сказать, община местных граждан, прибывших в столицу из регионов на заработки.       — Просто скажи мне, откуда, — Хосок смотрит на него круглыми глазами. — И почему ты всё это знаешь? Ты же сказал, что ни разу не общался с Енбином!       — Это просто мой величайший талант, — Чангюн разводит руками, самодовольно ухмыляясь, — собрать и анализировать всякого рода информацию. Жизнь научила меня наблюдать, слушать и запоминать как можно больше того, о чём говорят другие. Никогда ведь не знаешь, что может вдруг пригодиться, да?.. Это общежитие пользовалось дурной славой в известных мне кругах, если ты понимаешь. Я многое о нём слышал.       — Но ведь оно находится очень далеко от «Пьяной вишни», — замечает Хосок.       — Всё не ограничивается только «Пьяной вишней». Тот клуб — просто оболочка. Фасад, за которым стоит ещё множество людей и мест по всему городу… а может быть, и даже по всей стране. Енбин с Чунёном тоже стали работать там не с первого дня, они же должны были как-то туда попасть. А поначалу, как и большинство приезжих без солидного образования, они трудились какими-нибудь разнорабочими, вероятнее всего. На полях, на заводах, на фабриках, ещё чёрт знает где…       — Но как же всё-таки место их ночлега было связано с «Пьяной вишней»?       — Всё дело во владельце.       — Он тоже твой родственник?..       Хосок не упускает возможности поддеть — и Чангюн скалится, но всё же не придаёт большого значения его словам. Предположение в любом случае вполне обосновано.       — К счастью, нет. Общежитие было когда-то построено на государственные деньги и управлялось муниципальными властями до поры до времени, пока держать его было ещё не слишком убыточно. Но потом случился кризис, так что всё продали в частные руки…       — Давай как можно короче. Не нужно мне тут лекции по истории читать.       — Завладел им, короче говоря, некий хороший приятель Бокджу. Это было чудное место для них обоих, чтобы проворачивать всякие тёмные делишки вдали от глаз полиции — тайная цитадель разврата, алчности и грязных денег. Ну а местный контингент из людей с довольно мутным прошлым и будущим, в иногда даже мутными гражданством и кредитной историей всей этой грязи только способствовал. Чего только не творилось в тех стенах, мне даже представить страшно… Там Бокджу держал всё то, что хоть и насквозь прокуренный, но сверкающий фасад «Пьяной вишни» в себя не вмещал.       — Енбин, Чунён и Сынхун оказались в таком месте? — дрожь ползёт у Хосока по спине. — Где богатые люди с грязными амбициями прятались за спинами, по сути, бездомных бедняков, чтобы с их помощью ещё сильнее наращивать своё состояние?       — Я почти уверен: не попади они в то место, не попали бы впоследствии и в «Пьяную вишню», иначе говоря, не было бы историй с наркотиками, убийствами, шантажом, и все были бы счастливы. Но… какую большую роль в судьбе личности играет окружение!       Хосок осознаёт, что на момент приезда в Сеул тем троим было лет по восемнадцать. Денег у них, вероятно, не было, иначе бы они выбрали место жительства получше; так каким же образом всё вышло так, что стало с их семьями?.. Конечно, Чунён мог поссориться со своими консервативными родителями и поэтому приехать сюда, Сынхун наверняка бросился за ним, потому что был его парнем — но Енбин? Неужели Енбин так боялся остаться без друзей, что был готов жить с ними среди иммигрантов, зарабатывать на жизнь всем, чем придётся, и терпеть бесконечные лишения? Место, описанное Чангюном, не подходило такому, как он — а должно было сводить его с ума.       — Довольно часто среди постояльцев общежития Бокджу и его сообщники находили разного рода рабочий персонал для своих дел: посредников, перекупщиков, исполнителей — да кто на что горазд. А твои друзья ведь были юными, отчаянными, полными стремления найти место в жизни и неуёмной энергии… таким невероятно просто запудрить мозги, чтобы использовать для чего угодно, чувствуешь? А ещё, что немаловажно, они были корейцами — поэтому, уверен, их быстро завербовали.       Хосок вспоминает историю с Хёнвоном. Бокджу пытался вовлечь его в свои дела, апеллируя тем, что тот — представитель потерянного поколения, которому ничего не светит в этом мире без солидных связей. А связи без денег, по его словам, можно было заслужить только одним способом: совершая поступки, выгодные тем людям, у которых деньги есть, не заботясь, что ради этого придётся подвинуть свои моральные принципы. Впрочем, Хёнвон был тогда не настолько беден и совсем не так отчаялся, чтобы продавать собственную совесть. Чего не скажешь о школьных друзьях Хосока…       — Чтобы не торчать под открытым небом с утра до ночи, не мучить себя тяжёлым трудом и как-то смочь при этом прокормиться, они должны были браться за любую выгодную работу, — понимает он.       — Уверен, что дядя предложил им нагретые места с трёхразовым питанием. За них всего-то и нужно было нарушить общественные устои... — Чангюн усмехается. — Очень просто войти во вкус.       — И вот чем всё кончилось…       — Ты просто удивительный, хён, — Чангюн ни с того ни с сего говорит это и хлопает его по плечу. — Твоё детство проходило не в самой здоровой среде, твои близкие друзья из того времени пошли в итоге по извилистой тропе и плохо кончили… Но ты сам при этом всё же как-то смог стать достойным человеком.       Сначала Хосок не понимает, о чём тот завёл речь, а главное зачем. Ему очень неловко от таких слов, но ещё больше от того, что Чангюн произносит это восторженно и искренне — мысль вдруг ударяет в голову, и он продолжает, вдохновлённый сделанным выводом:       — Ты состоял на приличной работе, отучился в колледже и имел шанс получить высшее образование. Ты смог один снимать квартиру, заняться прекрасным хобби и завести множество хороших связей. И стоя сейчас здесь, ты достиг невиданных высот, учитывая то, какими губительными были условия, из которых ты вышел.       — Не неси чепуху, — Хосок отмахивается. — Не так уж и тяжело мне было. Очень многие люди страдают куда больше, чем я, но по сравнению с ними, считай, я вообще ничего полезного не сделал…       — Но самое главное всё же, — Чангюн не замечает его причитаний, — это твой стойкий моральный компас и чувство справедливости, которое ничем не поколебать. Я восхищён тем, что тебе удалось достичь подобного отношения к жизни, несмотря на то, где и кем ты родился. Я рад знать тебя, считать тебя своим первым настоящим другом, даже пусть это не взаимно — я хочу извиниться за всё плохое, что когда либо говорил тебе. Прости. Мне до тебя очень далеко. Пройди я через всё то, через что ты прошёл, я не был бы даже вполовину таким добросовестным и человечным.       Хосок — густо покрасневший, скорее всего — несколько раз кашляет, чтобы не отвечать. Слова Чангюна заставляют его чувствовать себя очень странно. Он просто никогда ещё не смотрел с такой точки зрения на свою жизнь. Он привык считать, что ничего не добился, а если что смог — всё это оказалось бессмысленным. Его жизнь была пустой, лишённой цели, она всё время шла из неоткуда в никуда. Хвастаться ему было нечем, кроме скромных успехов в музыке, — оставалось только сожалеть.       Но ведь всё могло быть ещё хуже. Он подумал о том, что вполне мог бы последовать примеру своих школьных друзей: не гнаться за призраком возможного светлого будущего в стенах учебных заведений, не искать честную работу — а бросить всё это в поисках быстрого способа подняться наверх и завладеть тем, чего всегда хотелось. Деньгами. Он мог решить, что заживёт достойно и обеспеченно, чего бы ему это ни стоило. Так что же удержало его от этого?..       Возможно то, что Хосок никогда не хотел денег больше всего. Они, конечно, дали бы ему комфорт и избавили от насмешек, от связи с ненавистным прошлым — но сделать его счастливым им было бы не под силу, и Хосок с самого начала это понимал. Потому что он нуждался в первую очередь в двух вещах: любви и признании людей — а это те вещи, которые за деньги не купишь, а если даже и получится купить, то они всё равно рано или поздно рассыпятся в пыль из-за своей ограниченности. Он предпочитал самовыражаться ради себя, пусть даже никто не поймёт и не оценит этого, чем ломать свои же принципы ради кого-то ещё. И считал, что уж лучше он не будет иметь при себе ничего, кроме собственной души, но зато ему не будет принадлежать ничего ложного. И тогда его мир никогда не разрушится.       Конечно, Хосок забывал об этом. Если бы он не забывал об этом, тогда ему удалось бы избежать многих горечей в своей жизни. Ценности общества влияли на его ценности да и живущая в нём самом жадность, стремление получить то, что якобы должно причитаться за многие его старания и лишения — сбивали с пути. Он поддавался страсти, как любой человек. Иногда ему хотелось плюнуть на всё, начать делать ужасные вещи. Но почему, всё-таки, Енбин с Чунёном упали так низко, а он — нет? Почему?..       Хосок знает ответ. Это было не единственной причиной — но основной. Его охватывает внезапный стыд, только он думает об этом: как можно было быть таким неблагодарным? Как можно было не ценить то, чем он был одарён и что помогло ему держаться даже в самые тёмные времена?.. Ради одного человека он внушал себе, что обязан жить достойно, что бы не случилось, до самого конца. Ради одного.       — Что с тобой? — Чангюн щёлкает пальцами у него перед глазами. — Ты сейчас заплачешь? Неужели я настолько растрогал тебя?       — Я… — Хосок качает головой. — Я понял, что давно не вспоминал о своей матери. Уже слишком давно не думал о ней.       Тот растерянно хлопает глазами. Они сразу начинают как-то по-особенному блестеть, стоит только ему услышать слово «мать».       — Я понимаю: это нормально думать о том, кто в беде, — Хосок протирает глаза ладонью. — У моей мамы всё хорошо сейчас, и я не должен волноваться о ней больше, чем о Кихёне. Но… учитывая, что она столько дала мне… она буквально сделала меня тем, кто я есть… я просто вдруг понял…       — Ты боишься, что с тобой может что-то случиться? — осторожно спрашивает Чангюн.       — Если со мной что-то случится, она останется одна, — он сгибается, опираясь лбом на переднюю панель перед лобовым стеклом. — Могу ли я поступить с ней так? Имею ли я вообще право… рисковать сейчас своей жизнью?..       Капли дождя продолжают бить по стеклу, и Хосок вслушивается в этот стук, стараясь не думать о времени. Чангюн вдруг выкручивает ручку громкости на проигрывателе до минимума, и музыка полностью затихает.       — Это твоя жизнь — конечно, ты можешь делать с ней всё, что хочешь, — говорит он после короткой паузы. — У меня нет матери и мне не к кому возвращаться, поэтому я не уверен, что могу полностью понять тебя. Но всё же…       — Не говори так, — у Хосока щемит сердце. — Это звучит очень грустно.       — Но ведь это же правда, — Чангюн лишь пожимает плечами. — Иногда ненароком думаю: если что-то случится со мной, то как много людей будут горевать о моей душе? Я… я привык к мысли о том, что всем без разницы, существую я или нет. Но вот у тебя всё иначе. Ты вспоминаешь о других. И ты знаешь, что не одинок в этом мире — твоя жизнь связана с жизнями других людей, и поэтому всё, что случается с тобой, будет влиять на них тоже. Это правильный подход, хотя им тоже нельзя злоупотреблять.       — Это же неправда, что твоя жизнь ни с кем не связана, — Хосок качает головой, способный отчётливо услышать, как за напускным безразличием Чангюна скрываются обида и горечь.       — Теперь — нет, — вдруг заявляет тот, пихнув его в плечо, — теперь я знаю: есть человек, который пустит по мне слезу, если что. Мысль об этом делает меня невероятно счастливым.       — Ащ, не нужно нести такую чепуху!       Хосок по-настоящему злится и даже вновь выпрямляет спину. Ну что же это такое?! Всем вокруг будто бы так и хочется, чтобы кто-то горевал по ним! И хочется видеть слёзы в глазах других, как будто ничто, кроме этого, не даст им понять, что они любимы! Хосок понимает, чем вызвано подобное стремление, но всё же это как-то жестоко.       — Да всё будет в порядке, — Чангюн с внезапной бережностью гладит его по предплечью. — Ничего с тобой не случится и с Кихёном тоже, я обещаю.       — А кто ты такой, чтобы давать подобные обещания? — Хосок хмурится, но ему трудно не растаять перед солнечной улыбкой на его лице.       Они оба понимают, что должны успокоиться. Нельзя предпринимать серьезные действия, находясь во власти беспокойства, страха и других эмоций, способных сбить с толку. Хосок знает, что не смог бы обрести равновесие и охладить разум, будь он сейчас один — но уверенность Чангюна придаёт ему силы: раз уж тот способен на оптимистичный настрой, то значит и он не должен предаваться мрачным настроениям.       — Но я всё же кое-чего не понимаю, — Хосок задумывается, стоит им продолжить движение. — О чём думает Енбин, приглашая Кихёна прийти в общежитие — место, полное народу? Что же он сможет с ним сделать при свидетелях?       — А, я не сказал тебе? — оказывается, тут есть одна немаловажная деталь. — Общежитие закрыли. Если точнее, его сожгли около года назад. Оно… или же то, что теперь от него осталось, с тех пор стоит абсолютно заброшенным. Гнездо тварей отжило своё и осталось никому не нужным. Отстраивать было невыгодно — проще найти новое место.       — Сожгли?..       — Вот уж не знаю, — Чангюн пожимает плечами, — то ли это была пакость конкурентов, то ли свои чего-то там не поделили. Два верхних этажа выгорели почти полностью — а первый весь в пепле и обломках. Были погибшие…       — Иначе говоря, выбор Енбина вполне имеет смысл.       Совершить преступление в месте, которое уже осквернено другим ужасным преступлением — звучит так отвратительно! Хотя Хосока напрягает больше всего то, что ему скорее всего придётся пройти собственными ногами там, где умирали люди. От одной мысли об этом его желудок резко скручивает. Или может быть это потому, что он ничего не ел в течение дня?..       — Вот, — Чангюн внезапно тычет пальцем куда-то перед собой. — Прибыли.       Хосок не ожидал, что это случится так скоро — хотя, с другой стороны, время уже начинает поджимать. Почерневшая глыба трёхэтажного здания, выступившая из-за деревьев впереди, представляет собой крайне печальное зрелище: как обелиск тёмных сил, выросший на ровном месте посреди обычного индустриального района. Какое-то время Хосок остаётся ошарашен зрелищем и не может ничего сказать, а только смотрит. Ещё издалека ему в нос ударяет запах жжёного кирпича.       — Вообще-то, здесь и до пожара было совсем не миленько, — замечает Чангюн. — Ты только попробуй себе это представить — и поймёшь, что случившееся пошло на пользу, во всяком случае, окружающей среде.       Хосок представляет толпу людей: бедных, вечно измотанных и агрессивных людей самых разных национальностей, которые вынуждены всё время делить между собой эти три несчастных этажа. Никогда точно не известно, что у этих людей в карманах, а также куда и кому они это несут. Непонятно, что творится в голове у того, чей скользкий взгляд ты случайно ловишь на лестнице. Иначе говоря, ни на секунду нельзя ощущать себя в безопасности. Поёжившись, Хосок переглядывается с Чангюном: не надумал ли он чего лишнего? А здесь вообще могут быть подобные места? Но Чангюн ничего не говорит, видимо решив дать волю его фантазии.       — И что теперь?.. — Хосок внезапно теряется. Когда стена здания предстаёт перед ним, скрытая ветками: изъеденная чёрными пятнами кирпичная кладка местами уже обвалилась — он опять ловит ступор. На выгоревшем клочке земли, который начинается метрах в двадцати от дороги, никаких деревьев, понятное дело, нет, поэтому Чангюн опасается подъезжать слишком близко. Он решает что план надо выдумывать, сидя в кустах.       Да, у них было очень твёрдое намерение приехать сюда, но вот чёткого понимания того, что же делать после этого, не было. Где-то в глубине души они надеялись, что смогут действовать по ходу, сразу встретив кого-нибудь в окрестностях пункта назначения — и вот поэтому полное безмолвие вокруг сбивает их с толку. Кругом никого. Нет даже ни единого звука, кроме хруста ветвей, стука дождя и отдалённого грохота машин с дороги. Хосок спрашивает Чангюна, не ошибся ли он, но тот отвечает, что ошибки быть не могло.       — Я схожу на разведку, — Хосок понимает, что в таком случае тянуть и ждать чего-то нет смысла.       — Постой, — Чангюн ловит его за локоть. — Для начала… сейчас, у меня есть кое-что для тебя.       Он лезет в сумку, которая всё время была у него на поясе — до этого Хосок как-то не замечал её — и вынимает оттуда нечто, завёрнутое в ткань. Он слишком долго медлит перед тем, как её убрать, ощупывает явно тяжёлый и предмет руками, и Хосока посещают смутные предчувствия. Он не догадывается заранее о том, что это, но всё же почему-то ни капли не удивляется, когда Чангюн кладёт около него небольшой самозарядный пистолет.       — Т-ты… ты в своём уме? — тем не менее, он буквально подпрыгивает на сидении: и этим высказывает скорее страх, чем хотя бы тень изумления. Хосок переживал по поводу того, что подбил младшего на угон машины — но оказывается, Чангюн своими мозгами додумался стащить у кого-то оружие!       — Не спрашивай, где я это взял — неважно, — тот понижает голос. — Просто возьми.       — Я повторяю: ты вообще в своём уме?! — Хосок начинает вопить шёпотом. — Зачем мне эта штука?!       — На всякий случай. Перестраховаться. Не будет лишним.       Хосок смотрит на смертельное оружие, лежащее в сантиметрах от руки — гладкий стальной корпус поблёскивает в лучах вечернего солнца — и не может заставить себя даже прикоснуться и нему. Что-то в нём, некая внутренняя сила изо всех сил протестует против этого, приклеив к коленям дрожащие ладони. Почувствовав пот с задней стороны шеи, он решительно качает головой.       — Ты взял это, — Хосок в упор смотрит на Чангюна, — ты и пользуйся.       — Да ладно, неужели ты доверишь огнестрел ребёнку?.. — тот не менее решительно встаёт в позу. — Как безответственно, хён.       — Алё, тебе двадцать лет, какой из тебя ребёнок?       — Но всё равно ты старше меня, тебе и нести ответственность.       «Ответственность за то, что ты украл без моего ведома?!» — Хосока трясёт от злости, хотя он даже не особенно понимает, на что именно злится. Понятно, что Чангюн хотел как лучше. Только вот страшно бесит эта традиция спихивать всё на возраст — и главное, с ней ведь не поспоришь! Социальные нормы давят на Хосока, заставляя его проявлять ту самую ответственность да ещё и благоразумие вдобавок, которые должны быть свойственны ему как старшему. А впрочем, не должен ли он в таком случае благоразумно засунуть пистолет куда подальше и объяснить Чангюну, что оружие — это не игрушка? С другой стороны, у них тут тоже совсем не игры. А вдруг…       — Я просто не могу, — приходит он к выводу. — Я никогда не смогу… из этой штуки… нет, ни за что.       — Никто и не говорит, что ты обязательно должен стрелять в кого-то, — но тот продолжает убеждать, поняв его с полуслова. — Это можно использовать просто как средство устрашения. Чтобы всего лишь припугнуть…       — Я не направлю пушку на человека! — Хосок тоже остаётся непоколебим. — Да ты посмотри на меня, разве я похож на кого-то, кто может это сделать?..       — Но разве ты не должен сделать всё, что от тебя требуется, если заставят обстоятельства?       Это звучит крайне двузначно. И Хосок даже не очень хочет знать, какое значение вкладывает в свои слова сам Чангюн. У него, конечно же, весьма удобная позиция. И Хосоку остаётся нечего на неё возразить. Может быть, если выпадет случай… вернётся ли к нему тогда жуткая, превосходящая всё решимость? Он не забыл, как всерьёз намеревался убить Енбина, когда впал в неистовство от злобы. И хоть сейчас его эмоции слегка остыли… чем обернётся то, что Чангюн пихает ему в руки орудие убийства? В данный момент он точно уверен, что не сможет никого убить, но если вдруг…       — Я не доверяю себе в этом вопросе, — вдруг произносит Чангюн. — Если отдам его тебе, то буду чувствовать себя спокойнее.       — Да почему я у всех, интересно, вызываю такое безоговорочное доверие? — Хосок начинает смиряться, но не перестаёт причитать: — Неужели у меня на лице написано, что я человек, на которого можно положиться в чём угодно?       — Ну что-то типа того.       Приходится, всё-таки, протянуть руку. Хосок совсем не удивляется, когда холодный металл обжигает пальцы: в ладонь ложится не просто тяжесть механизмов, а тяжесть чего-то большего. Он успокаивает свой взбунтовавшийся желудок: ничего не поделаешь, ты был готов ко всему. Он должен смириться с тем фактом, что ему придётся подвинуть кое-какие принципы ради того, чем недопустимо пренебрегать. Ведь чем больше у них страховки — тем лучше.       — Я так и вижу заголовки завтрашних новостей, — он не может упустить возможность для едкого комментария: — «Сын владельца влиятельной банковской корпорации вместе с охранником ресторана угнали машину, приехали в заброшенный дом и там застрелили психа из украденного пистолета!»       — Скажу честно, в моей голове всё это выглядело не так криминально, — у Чангюна вырывается короткий нервный смешок. — Такое чувство, будто у нас из-за этого и правда могут возникнуть проблемы…       — Я пошёл, — Хосок больше не видит смысла продолжать этот разговор.       — А я, кстати, могу даже объяснить тебе механизм использования, — вдруг предлагает Чангюн, пока он всовывает пистолет, который опять обернул тряпкой подальше от греха, в петлю на ремне штанов.       — Вот уж обойдусь, — Хосок решает, что лучше ему не интересоваться. Ведь если честно, то он тоже абсолютно не доверяет себе. Вернее, той части себя, что вдруг может захватить контроль над рассудком и затуманить мысли ужасными побуждениями. Он даже и сам не знает, на что способен в гневе — так откуда знать Чангюну?       Хотя, это же Чангюн как-то раз едва не получил от него ножом между глаз, по сути, ни за что. Неужели он уже забыл об этом? Когда-то кажется, он был уверен, что у Хосока не все дома. И понадобилось на удивление мало времени и усилий, прежде чем тот стал видеть в нём образец благовоспитанности. В самом деле, как можно быть таким переменчивым?..       Ладно, к чёрту всё. Пора сосредоточится на задаче.       Хосок не может себе позволить по-королевски пройтись через двор прямо к главному входу: несмотря на возвращающуюся постепенно уверенность в собственных силах, всё же он предпочитает быть осторожным. Пока Чангюн остаётся следить за машиной и заодно за дорогой, он решает исследовать скелет дома изнутри, тихо пробравшись в его недра: так, чтобы остаться незамеченным до самого конца, если внутри всё-таки кто-то есть. Конечно, его пугает это — только время ли сейчас для страха? Хосок обходит квадратную площадку перед каменным крыльцом по периметру, а после замечает проём в одной из стен, где когда-то была дверь, а сейчас — просто зияющая дыра в рассеянный мрак.       Тихо. Кровь громко стучит в ушах.       Земля, чёрно-серая, местами всё ещё смешанная с пеплом, проваливается у него под ногами. Воздух пахнет чем-то резким — дождь мешает запахи. Невольно он представляет длинные языки пламени, раскрасившие рыжим серый пейзаж. Сколько людского ужаса уже повидало это печальное место?       Запахи с каждым шагом становятся всё более зловонными: несёт гнилым деревом, старой краской да и в принципе сыростью. Под ногами хрустит битое стекло. Хосок, сжавшись, крадётся внутрь сквозь проём и морщится, сдерживая рвотные позывы.       Внутри — никого. Может, Чангюн всё-таки ошибся или же они оба что-то не так поняли? Может, все, кроме них, опаздывают? Хосок разглядывает над собой закопчёный потолок: волноваться о ситуации пока не хочется, сейчас его куда больше волнует, может ли здесь что-нибудь свалиться прямо ему на голову. А впрочем всё, что могло, вероятно уже обвалилось: через дыры в потолке в помещение, бывшее когда-то общим залом, попадает дождь. Холодная вода разъедает остатки мебели и те вещи, которые не растащили после пожара любители наживы. Довольно трудно теперь различить границы комнат: стены кое-где обвалились, всё смешалось — этот зал продолжает стоять особняком, как последняя часть людского пристанища, которое теперь способно обеспечить ночлег, разве что, для бомжей.       Лестницы этого здания когда-то вели наверх, но теперь — в пустоту.       Хосоку ловить здесь абсолютно нечего. Ну разве что, представлять, как последние жильцы с криками спасали жизни, спотыкаясь о неудобно расставленную мебель. Он проверяет время — 19:04. Так в чём же они ошиблись?       — Там должен быть ещё подвал, — внезапно сообщает Чангюн, стоит Хосоку вернуться к машине и поделиться неважными результатами разведки. — Уверен, тот уцелел почти полностью, потому что огонь туда вряд ли успел добраться. Именно там, на подземном этаже, в период расцвета этого места происходило всё, что не было предназначено для чужих глаз…       — Ну и почему же ты только теперь мне об этом говоришь? — Хосок со вздохом обрушивается на капот машины спереди.       — Я просто не хотел, чтобы ты вдруг вздумал лезть туда в одиночку. Разумеется, у меня тоже не вызывают восторга тёмные замкнутые помещения с сетью разветвлённых коридоров, но…       Чангюн внезапно осекается. Хосок видит, как в течение пары секунд меняется его лицо: с взвешенного спокойствия на… гримасу острого панического испуга. Из-за дождя и тумана весь мир кажется чёрно-белым, но щёки Чангюна всё-таки явно бледнеют на пару тонов. Его взгляд устремлён куда-то за спину Хосока — и прежде чем сам Хосок успевает оглянуться, Чангюн орёт, почему-то: «ложись!»       Но для него ложится оказывается неразумно: это Чангюн находится за машиной относительно того, что он там увидел — но он-то стоит перед ней! Зная, что спрятаться шанса нет, он всё-таки оборачивается, чтобы встретить угрозу лицом к лицу — и видит в серой дымке силуэт, быстро приближающийся к ним из-за деревьев.       — А вы ещё кто такие?! — меньше чем через мгновение силуэт обретает контуры мужчины в длинном пальто: все черты его незнакомого Хосоку лица кажутся какими-то неестественно резкими. Он не успевает определить возраст, но угадывает по голосу, что тот должен быть постарше них.       Хосок инстинктивно перебегает за машину, к Чангюну. И хотя сначала тот паникует, теперь же быстро берёт себя в руки:       — Мы…       Хосок замечает жуткий блеск у незнакомца в глазах: ядовитую смесь ярости… с чем-то ещё. Но прежде чем он успевает понять, почему этот блеск так привлёк его внимание, с той же стороны доносится ещё один голос:       — Какого хуя?! — этот вопль хочется сравнить с воем раненой собаки или… шакала? Почему Хосок так внезапно подумал именно про шакала?.. Какая странная ассоциация.       Второму человеку где-то от двадцати трёх до двадцати восьми, впрочем, Хосок перестаёт смотреть на его лицо довольно быстро. Он смотрит на кое-что другое, взгляд буквально примораживает на несколько секунд к тому, что тот сжимает в руке. И секунд десять они всё — двое на двое — стоят молча в растерянности, не зная, что предпринять, поскольку встреча для всех оказывается большой неожиданностью. Хосок выходит из ступора быстрее всех и орёт Чангюну бежать.       Чангюн, кажется, очень хотел бы поспорить, но это потребовало бы от него слишком больших усилий и риска — и поэтому он не спорит, решив молча довериться. Когда у их оппонентов наконец-то включаются мозги, между ними оказывается расстояние уже метров в десять.       Чангюн пересекает размытую линию пепелища первым, сделав ориентиром руины общежития — но потом, как это обычно бывает, внезапный всплеск сил в его ногах иссякает так же внезапно, заставляя спотыкаться на ровном месте. Хосок буквально за шкирку втаскивает того на каменное крыльцо. Вообще, разумно ли спасаться от погони в замкнутом пространстве? — очевидно, нет, но мысль, что им непременно нужно попасть в здание, засела на подкорке мозга Хосока так крепко, что он на автомате решает бежать именно туда. А у Чангюна во время бега мозги вообще, судя по всему, не работают.       И конечности тоже откажут скоро; Хосок это хорошо понимает, поэтому беспрерывно ругается про себя: как знал! — они опасались, что им придётся бегать, и поэтому, разумеется, им пришлось! Впрочем, хорошая новость: убегать от кого-то в здании — это не то же самое, что на открытой местности. Здесь не так сильно поможет выносливость, как смекалка.       Опять оказавшись в пыльном сыром помещении, Хосок ещё хранит некую надежду, что он зря перетрусил и за ними не погонятся, но теперь ясно слышит: «лови их!» — и понимает, что чувство самосохранения его не подвело.       — ..то ти бята?.. — Чангюн выплёвывает только половину нужных звуков из своей разрывающейся грудной клетки, но у Хосока не было бы времени отвечать на его вопрос, даже если б он и знал.       — Где тут твой подвал? — загонять себя под землю в сложившихся обстоятельствах, наверное, ещё менее разумно, но поскольку Чангюн явно не сможет убежать далеко, им остаётся только прятаться.       Тот без понятия, ему же не приходилось бывать здесь лично — но найти спуск и без подсказки оказывается легко: дверь в дальней опорной стене распахнута, Хосок до этого не увидел её только потому, что опасался проходить вглубь. Дверь ведёт в темноту, но так как настигающее сзади пугает их гораздо сильнее, никто никого не уговаривает смело рвануть в неизвестность. Приходится буквально съехать по длинной лестнице, так что Хосок чудом не кувыркается вперёд; внизу внезапно обнаруживается вполне приличное освещение: лампы под потолком высвечивают шершавую поверхность стен и линолеум под ногами — но у них совершенно нет времени оценивать обстановку, остаётся только бежать.       Единый коридор оказывается весьма коротким: вскоре он разветвляется на два. С обеих его сторон есть двери в комнаты, причём некоторые из них даже открыты, но Хосок с Чангюном негласно решили, что не побегут в такие места, где есть только один выход. Хотя у всего этого лишь подземелья один выход, он же и вход — они ведь уже в ловушке, о чём они думали? Впрочем, остаётся не так много времени думать, когда на пятки наступает страх.       Как бегущий впереди, Хосок наделён правом выбирать их дорогу. Он также пытается запоминать её, но без особого успеха: коридоры похожи между собой, и он уверен, что по нескольку раз видит одни и те же. Это ведь не лабиринт, откуда тогда тут столько коридоров?! Хосок чувствует, что у него вот-вот начнётся паника. Затхлая сырая вонь, резкие запахи проржавевшего насквозь железа, прогнившего дерева — всё это плохо действует на рассудок и мутит ясное восприятие действительности.       Когда мозги Чангюна наконец-то отходят от шока, они оказываются ничем не заняты, и поэтому тот смекает, что нарезать круги по коридорам без всякого разбора — это ещё глупее, чем всё, что они до этого делали. Он тормозит Хосока на случайном месте, чтобы дать им обоим перевести дух. Тяжёлый воздух, стоявший внизу долгие месяцы без движения, сгустился так, что не лезет в лёгкие.       Тишина. Звуки погони прекратились и никто не пытается поймать их. Хотя скорее всего, они просто хорошенько оторвались от своих преследователей. Освещение здесь где-то лучше, а где-то его нет совсем. И поэтому, если засесть в темноте и не дышать, можно довольно долго оставаться незамеченным.       — Почему мы побежали? — но Чангюну надо разобраться, что происходит.       — У одного из них, — Хосок кое-как выдыхает, говоря максимально тихо, едва прилагая усилия, — был в руке нож.       В память врезался образ: изогнутое лезвие, крепко зажатое в костлявой руке. Даже не столько крепко, сколько уверенно — тот человек смог бы нанести точный удар, не меняя при этом положения пальцев на рукояти. Гладкая сталь того ножа сверкнула в тумане, резанув этим блеском по глазам Хосока — она была яркой, безумно яркой. И он невольно представил, насколько яркой покажется его бордовая кровь на фоне блёклого окружения, если лезвие его настигнет. Вот что заставило Хосока побежать, честно говоря.       — Боже, — у Чангюна нет слов. — Ты чёртов паникёр! Я же знал, что ты легко трусишь. Зря я поверил в то, что тебе удалось измениться...       — А разве я не повёл себя так, как повёл бы любой нормальный человек, ощутив опасность? — Хосок стирает пот со лба. — Уж прости меня! Я всё-таки не привык иметь дело с подобным риском. Это вполне естественная реакция организма — убежать!       — Кихёна мы так и не нашли, — замечает тот, как бы между прочим.       — Если он вообще здесь.       — А почему нет?.. — Чангюн повышает голос, будто забыв, что они прячутся. — Ты посмотри, сколько здесь комнат! И вспомни, что в части подвала горит свет. По-твоему, он всегда тут горит? Для кого — для привидений?.. Очевидно, что здесь стоит какой-то автономный источник освещения, и кто-то его запустил.       — Я боюсь привидений, — зачем-то замечает Хосок.       — И что с того?!       Ясно лишь одно — свои возможности они явно переоценили. Как физические, так и психические. А врага наоборот: сильно недооценили — думали, что будут иметь дело с одним тщедушным Енбином, но наткнулись в итоге на каких-то крепких парней. И ещё неясно, двое их всего — или может быть больше. Кто бы это ни были и что бы они здесь не делали, появление посторонних явно их озадачило, но главное — вывело из себя. Хосок не знает, что думать: может, они недооценили ещё и серьёзность происходящего? Не смогли увидеть общей картины, которая несоизмеримо больше, чем казалось? Но кого же ещё может касаться вся эта история?       — Короче, я предлагаю забить пока на всякие там последствия и разбираться нашими текущими проблемами, — произносит Чангюн. — Мы должны позвать на помощь. Нам в одиночку, очевидно, ни с чем не справиться, мы только зря рискуем. Идти сюда вот так, очертя голову, было глупо.       — А ты не мог раньше этого сказать? — Хосок атакует, чтобы не защищаться. — Ты как-то упоминал, что до тебя всё доходит долго, но в сложившихся обстоятельствах мог бы соображать и побыстрее!       — Да как будто я не говорил! — Чангюн шипит сквозь зубы.       — Так надо было говорить более убедительно!       Неизвестно, сколько бы ещё они препирались, если бы где-то в другой части коридора вдруг не раздался отдалённый шум, похожий на тяжёлую поступь, и звуки голосов. Те жуткие ребята идут по их следам. Поняв это, оба тут же замирают, задерживают дыхание и переглядываются: что же теперь делать?.. — Хосок лезет в карман за телефоном в надежде, что получится, всё-таки, вызвать помощь. Нет сигнала. Не очень-то удивительно под землёй, но Хосок предпочитает рассматривать это как часть своего бесконечного невезения и проклинает всё, что только может проклясть.       — Может у нас ещё получится вырваться наверх, — он не уверен, что издаёт хоть какие-то звуки, но Чангюн, вероятно, читает по губам, потому что в ответ кивает. Или же это просто нервное. — Если те ребята зашли в один коридор, а мы прошмыгнём мимо них по другому…       — Вам всё равно никуда не деться отсюда! — раздаётся визгливый окрик человека, у которого был нож. Хосоку внезапно кажется, что похожий визг он уже когда-то и где-то слышал.       — Бессмысленно убегать! — вторит ему другой голос.       … надо только выбрать правильный коридор. Хосок двигается боком вдоль стенки, по максимуму напрягая слух. Сейчас они находятся вдали от источников освещения, так что полагаться разумнее всего на звуки. Откуда слышно шаги? Голоса доносятся только с одной стороны, а иначе говоря, не разделились ли преследователи, чтобы загнать их в ловушку? Хосок решает закрыть глаза на мгновение: где-то в щелях между стенами свистит ветер, капает вода. Снаружи всё ещё дождь, верно?.. Это не даёт ему сосредоточиться.       «Нам не выбраться» — читает Хосок по губам Чангюна. Если сейчас они пройдут дальше по коридору, то углубятся в густую тьму — и даже этот способ общения окажется утерян.       Вдруг — Хосока прошибает до самого дна души — шаги звучат совсем рядом. Как… каким же образом кому-то удалось подобраться к ним настолько близко? Хосок хранит в сердце надежду и начинает молиться, сам не зная, кому, чтобы преследователь свернул по другому пути, не дойдя до них. Чангюн внезапно берёт его за руку — ногти больно впиваются в ладонь. Холодно. Почему-то становится очень холодно.       «Только не бросай меня» — Хосок успевает понять ещё одну фразу, беззвучно сказанную им. А потом из-за угла вырастает длинная тень.       Хосок резко срывается с места, и кажется, будто вязкий воздух обжёг ему лицо. Внутри тоже всё пылает: пламя в мышцах даёт энергию бежать так быстро, как он вряд ли когда-нибудь бежал.       — Они здесь! — орёт человек с собачьим голосом. Он их увидел.       Хосок чувствует, что энергия в нём бьёт фонтаном: при желании он может бежать очень быстро и оставить преследователей далеко позади. Вот только стены не дают ему этого, а ещё, разумеется, нельзя оставлять Чангюна. Скорее всего Чангюн двигается так медленно, спасаясь от опасности, не потому, что он слабый — Хосока вдруг осеняет — просто тот не верит, что способен спастись. Временами всё основано на вере: можешь ли ты сделать что-то или нет, хватит ли у тебя на это сил, смелости?.. Чангюну, должно быть, кажется, что бежать — бессмысленно, у него всё равно ничего не выйдет.       — Ну давай же! — Хосок тянет его за собой в очередной поворот. Впрочем, куда они бегут? И зачем они бегут?.. Они всё ещё ищут выход или же просто стремятся отсрочить неизбежное?       Топот совсем близко. Он настигает. Хосок боится увидеть перед собой тупик.       Что он может сделать?.. По силам ли ему противостоять врагам? Должен ли он развернуться, чтобы встретиться с ними лицом к лицу — и будет ли это правильно? Бросится в атаку сейчас — смелость или безрассудство? А ведь он даже ещё не нашёл Кихёна…       Один раз Хосок уже переоценил себя. Или, может быть, он просто поддался страху?       — Да что б вас! — вопль совсем близко, почти над ухом.       Хосок спотыкается и летит носом вперёд. Он просто не замечает в темноте лестницу. Лестница?.. Откуда тут лестница, разве это не нижний этаж? Оказалось, что это просто спуск на уровень пониже, пять или шесть ступенек. Он больно ударяется плечом об пол. Секунду он думает: странно, это всего-то подвал небольшого здания, но почему я себя чувствую так, как будто попал в подземный город? Всё перестаёт казаться реальным, каша в голове не вяжется с действительностью. Хосок не запоминает, как ему удаётся встать, пнув кого-то сзади, а затем резко отбросить руку, протянутую к себе. Он встаёт и бежит дальше, хватая губами воздух, отталкиваясь от сузившихся стен. Потом видит тупик — это комната с одним выходом. Ловушка.       Его охватывает ужас. Он в панике оглядывается назад — пусто. Никого. Погоня прекратилась. Почему?..       Понятно, почему. Издалека слышен удар и короткий стон. А затем что-то будто протаскивают по земле пару метров. Они поймали Чангюна. Кажется, тот брыкается, пытаясь вырваться, раздаётся взвизг, затем резкий выдох — его снова бьют. У Хосока перехватывает дыхание. Он точно пробежал шагов двадцать от лестницы, но слышит отсюда абсолютно всё, что происходит сзади. Чангюн не дался бы в руки просто — но тех ребят двое, и у одного из них нож.       — Чёрт, у меня есть вопросы к этому ублюдку, — что-то в этих словах даёт Хосоку понять, что речь не о Чангюне. Тогда о ком же?.. Неужели о Енбине?       — Да брось ты второго! — а вот это уже о нём самом.       — Ты спятил?!       — Я этого не удержу в одиночку! Да мы тут можем ещё целый час в кошки-мышки играть! Если ему не плевать на друга, он сам вернётся. А я лично туда соваться не хочу, заблужусь ещё… не подвал, а чёрте что!       Должно быть, они не знают, что здесь тупик. Хосок кое-как выдыхает. Но стоит только шагам стихнуть, как он ощущает просто невообразимую ненависть к себе. В полной тишине он садится на пол. Мрак скрывает от него собственные руки. Плакать не хочется. И бояться больше не хочется. А хочется только отмотать время, чтобы взяли кого-то другого в кастинге на роль всеобщего спасителя. Потому что Хосок безнадёжен. Ему не стоило бы даже появляться в этом сценарии — он губит его своим несовершенством, своими вечно повторяющимися слабостями.       Он достаёт из кармана телефон, чтобы хоть как-то осветить пространство вокруг. Вдруг оказывается, что экран разбился при падении. На следующий же день после покупки! Подарок от Чангюна… Хосок в ярости швыряет телефон об пол — он его не достоин. Ему не стоит хранить у себя вещь, купленную для него человеком, которого он не смог защитить.       «Успокойся. Боже, ты должен просто успокоиться».       Хосок закрывает глаза ладонями. И хотя что-то продолжает подсказывать, что даже сейчас его жизнь по-прежнему связана с жизнями других людей, он чувствует себя так, как будто остался совсем один во всём мире. Его настигает просто безумное желание исчезнуть — так, чтобы никто даже не вспомнил о его существовании потом. Он хочет сбежать отсюда, чтобы не пришлось разбираться с последствиями всего, что он натворил. Ему легче просто отказаться от всего сейчас — сдаться, бросить — чем пытаться что-то исправить, поскольку кажется, что всё способно стать только хуже…       Ещё никогда в своей жизни он так хорошо не понимал Кихёна, как в эту секунду.