Sick Boy

      Он не смог спасти Кихёна.       А теперь ещё и Чангюн оказался в опасности.       Стоит ли винить во всём его самоуверенность?.. Когда он утратил тот осторожный подход к вещам, который не раз уберегал его от провала?       Хосок медленно проводит влажной ладонью по щеке. Собственные руки кажутся чужими и вдобавок какими-то ватными.       А впрочем, что же он должен был делать?! В какое же именно из всех его решений закралась роковая ошибка?! И если бы каким-нибудь образом он мог обратить время вспять прямо сейчас, то как далеко ему нужно вернуться? Нет… даже лучше спросить: а была ли у него вообще возможность сделать что-то иначе в прошлом, чтобы этот ужасный момент никогда не наступил?       Если всё это — просто их судьба, в которой никто не виноват и ничего не виновато, предопределённый исход или посланное высшими силами испытание, значит этот мир очень разочаровал Хосока. С одним не поспоришь: временами некоторые страшные вещи происходят просто потому что происходят, и никто точно не знает, что нужно было сделать, чтобы их предотвратить. Приходится принимать эти вещи как некую данность — не стоит мечтать о том, что всё само собой разрешится и станет как прежде, будто ничего не было. Для сожалений и мыслей «а если бы…» уже слишком поздно.       Иначе говоря, сдаваться неразумно. Что это: череда неудач или же проклятая карма (очень не вовремя на ум приходят размышления Чангюна на эту тему), оно всё-таки уже произошло. И лучше что-то с этим делать, чем сидеть и рыдать, ожидая, пока станет хуже.       Неожиданно даже для самого себя придя к такому выводу, Хосок находит на полу брошенный телефон, включает на нём фонарик и осматривается — луч попадает в висящее на стене зеркало и бьёт в глаза, на секунду окрасив весь мир сплошным белым. Зеркало… кроме неприятностей, кажется, его сегодня преследуют ещё и зеркала.       «Ты трус», — говорит он отражению. Но не видит труса перед собой. На его лице не написано страха — оно мрачное, усталое и даже какое-то суровое. Он прекрасно знает о том, что в нём есть все силы, чтобы бороться. Что же мешает ему?..       Хосок наконец-то оглядывается. Все стены вокруг облицованы плиткой светлого цвета. Короткие блики скользят по поверхностям чего-то… округлого? Справа углу стоят большое треснутое ведро и швабра, а по полу тянется старый шланг. Стоит только сощурить взгляд, как округлые предметы приобретают вполне узнаваемые очертания фаянсовых писсуаров.       Тот факт, что он спасся от погони в мужской уборной, кажется таким неуместным сейчас, но всё же безумно идиотским, что даже почти заставляет Хосока рассмеяться в голос. Он думал, что вот-вот может умереть, был уверен, что всё кончено — однако стоит теперь среди этих писсуаров в этом идиотском подвале и не знает, откуда взялся весь его захлёстывающий ужас. У страха глаза велики, да?.. Всё происходящее моментально теряет в глазах Хосока долю серьёзности, ему сразу становится легче.       Он возвращается к лестнице, с которой слетел до этого — до неё от двери туалета оказывается шагов десять, никак не больше, хотя ему казалось, что он бежал по этому отрезку чуть ли не целую вечность. Он внимательно осматривает пол и стены на наличие следов, в первую очередь, следов крови — но ничего, одна сплошная пыль. Значит, Чангюна не ранили, по крайней мере серьёзно. Да и крики его не были похожи на болезненные — скорее, на перепуганные.       Здравый подход ко всему помогает Хосоку выяснить, что сеть коридоров не так запутана, как показалось сначала, и куда менее протяжёна: просто все двери одинаковые, стены голые, а иначе говоря, нет ничего, что помогло бы отличить один коридор от другого. Скорее всего, они с Чангюном носились здесь кругами, как идиоты, думая, что заблудились. И хотя теперь Хосок всё ещё не уверен насчёт того, в какой стороне выход, он понимает, что его вдумчивые плутания по подземному этажу вряд ли могут продлится дольше пяти минут — здесь не так уж и много места.       Исследуя метр за метром, Хосок старается идти мягко: старые доски, скрытые под линолеумом, чуть проваливаются — в то же время он продолжает прислушиваться ко всему, что происходит вокруг, готовясь бить или бежать в любой момент. Его оставили в покое, верно? Те парни решили подождать, пока он сам придёт за Чангюном. Они ждут его.       Так и что в итоге? Должен ли он бежать наверх, чтобы позвонить в полицию, или для этого уже слишком поздно? У Хосока несколько секунд на то, чтобы принять решение. За то время, что он тратит на колебания, шансы благополучного исхода уменьшаются: да они буквально утекают сквозь пальцы на глазах: кап-кап — и чем больше он медлит, тем выше вероятность того, что с Чангюном может что-то произойти.       Но кое-что другое — помимо этой тонкой зависимости — заставляет его сделать выбор. То, что даёт понять: ставки ещё более высоки. Он вдруг слышит крик:       — Почему вы это делаете?! Хватит, перестаньте, всё не должно так быть!!!       …он абсолютно уверен, что это был голос Кихёна. Тот раздался где-то рядом, но явно дальше, чем через одну стенку — прекрасно, Кихён здесь. Хосок даже и не думал, что так обрадуется этому: а чего радоваться? Его душераздирающий вопль звучит так ужасно, что сердце ухает вниз.       — Я так этого не хотел! Я больше всего не хотел именно этого, так ответь мне, почему, почему?!       Во всяком случае, Кихён жив. И у него даже есть силы вопить так, что трясутся стены. Хосок не слышит больше никаких конкретных слов, только возню: он уверен, что Чангюн тоже закричал, но голосовые связки у него не такие сильные — а потом был визг, ещё один вопль, звук удара — наконец, всё накрыла какая-то неестественная тишина, но тишина не сопровождала бы что-то ужасное, а скорее их просто заставили заткнуться по-хорошему.       Что ж, все живы, ничего ещё не потеряно — надо найти комнату, где держат их обоих, и первым делом выяснить, как много человек во всё это вовлечено. Хосок быстро находит нужный путь, и по мере того, как он идёт вдоль стены в выбранном направлении, слова становятся всё различимее:       — Заткни его, давай как-ка поговорим, — это голос обладателя жуткого пылающего взгляда. — У меня к тебе, парень, очень серьёзный вопрос.       — Ты на полу сейчас корчиться будешь, ублюдок, если не объяснишь нам сейчас же, как это так вообще получилось?!! — Хосок всё ещё лелеет надежду, что незнакомцев двое, потому что вторым орёт «шакал». — Мы тебе шутка, что ли?! Как ты мог допустить это?       В любом случае, есть кто-то третий. Нетрудно догадаться, кто. Всё-таки нашёл себе подмогу — а ведь Хосок был уверен, что подобного не может произойти! Что ж, как бы то ни было, сожалеть об опрометчивости суждений уже слишком поздно, стоит выяснить лучше: кто те люди? Что им нужно от Кихёна, как они связаны с Енбином? Дерьмо.       Двигаясь на голоса, Хосок в конце концов обнаруживает источник — комнату, на первый взгляд, достаточно большую, занявшую собой почти целую часть подвала с одного конца. Если смотреть на большое количество освещения вокруг, они с Чангюном пробегали это место ещё в самом начале. Комната находится в основном коридоре: он немного шире прочих, но что гораздо примечательнее, его стена с правой стороны — это не совсем стена в полном смысле слова. Она представляет собой перегородку из квадратных блоков: материал мягкий и рыхлый на вид — Хосок не знает, из чего точно она сделана, но факт в том, что ему это на руку. А всё потому что между частями перегородки есть узкие, но всё равно вполне заметные зазоры: Хосок может заглянуть через них и при должной сноровке увидеть, что происходит внутри.       — А что… что, собственно, я могу вам на это сказать? — это Енбин. Его размеренный тон абсолютно лишён эмоций. — Я же их сюда не звал. Предвидеть это было не в моей власти.       — Как, мать твою, они вообще нашли это место?! — звукоизоляция здесь, разумеется, никакая, поэтому Хосоку кажется, будто бы любитель повопить вопит прямо ему в лицо. Но зато благодаря этим воплям никто в комнате не слышит его шагов.       — Это невозможно, если только не осталось каких-то следов, — замечает его товарищ. — Разве ты не должен был убедиться, чтобы всё осталось чисто?..       — Я не говорил, что буду в чём-либо убеждаться.       Хосок цепенеет в двух шагах от перегородки. Но это не потому, что его удивил или испугал бесцветный голос Енбина или же сбило с толку его явное безразличие к вопросу: Хосок не думал о том, каким ожидает его увидеть, но всё же предполагал, что тот будет вести себя максимально странно и неуместно к ситуации, учитывая его явный психический сдвиг. Но Хосок почувствовал, как отреагировали на это другие люди в комнате — кажется, даже воздух содрогнулся, настолько ответ вывел кого-то из себя.       — Т-ты больной?! — человек, который не «шакал», впервые повышает голос. — Да ты вообще хоть понимаешь, что это значит?! Осознаешь, чем может обернуться для нас их появление, а?!       Хосок не может прислонить глаз к узкой щели вплотную: боится, что так его будет видно или он заденет хрупкую конструкцию, тем самым выдав себя — но даже то, что ему удается уловить скользящим взглядом, достаточно подкрепляет самую нужную сейчас уверенность: неприятелей трое — Енбин и ещё два человека. Он видит их силуэты и даже фигуру Чангюна, который стоит совсем рядом с обладателем ножа — тот, должно быть крепко его держит.       Конечно, нельзя расслабляться: Кихёна с Енбином Хосок не разглядел, хотя отчётливо их слышал, так что мало ли кто там ещё прячется — но всё же главным подтверждением выступает то, что не раздаётся других голосов, кроме этих трёх. И подобное положение вещей радует: трое на трое — не так уж плохо, впрочем… похоже, не так всё просто.       — А если следом за ними сюда приедет полиция?! — продолжает всё тот же человек. Хосок слышит, как шаркнули по полу подошвы. — Отвечай, вы вызывали копов?!       Чангюн, к которому очевидно обращен вопрос, ничего не говорит. Хосок стискивает зубы: ты можешь сказать, что да, и они испугаются. Впрочем… он же не знает, в каком Чангюн сейчас состоянии и сколько усилий ему надо приложить, чтобы выдавить из себя хоть слово. Проходит секунда. Ещё одна. Вдруг Кихён резко вскрикивает: «не надо!» — Хосоку никак не разглядеть, что же там происходит. Его ужас собирается комом в горле, но он не зайдёт туда сейчас. Прошлый горький опыт научил, что вмешиваться в такие ситуации без чёткого плана — дороже не только себе, но и всем вокруг.       — Кто-то придёт за вами, верно? Придёт же?! — Хосок чётко различает в этих словах панику, и это хороший знак. Пускай эти люди впадут в смятение и натворят глупостей, лишь бы только не сделали ничего непоправимого.       — Да, — вдруг выдавливает Чангюн.       Должно быть, в итоге он понадеялся на то же самое, на что и Хосок. После его ответа воцаряется ещё более тяжёлое молчание. Кихён внезапно скулит, но очень тихо. Раздаются шаги — это Енбин идёт вперёд, ближе к своим сообщникам, которые, судя по накалившейся атмосфере, вот-вот от него отвернутся. В зазоре перегородки наконец появляется его высокая, прямая фигура.       — Что вас смущает? — говорит он. И Хосок чувствует: ему страшно смотреть, что будет дальше. Он опять видит ослепительное лезвие ножа: как оно проносится по воздуху, где-то рядом с головой Чангюна — но не в его сторону. А по направлению к Енбину.       — Нам конец! — раздаётся визг. — Из-за тебя нам конец! Ты дал посторонним прийти сюда, и те нас сдали!       — Это непростительная ошибка, — добавляет второй чуть спокойнее. — Ты не должен был её допускать.       — Давай убьём его, — внезапно раздаётся предложение. Сердце Хосока пропускает удар. Он догадывается, что речь о Чангюне.       — Нет, давай лучше схватим второго.       — А какая разница?! Если они уже всё равно куда-то сообщили — что нам тогда за смысл его ловить? Нет, давай убьём этого, пока у нас есть время, это будет наказание за то, что он сунулся, куда не следует!       Хосок слышит, что Кихён снова что-то воет, только теперь уже совсем неразборчиво. Какого ему наблюдать эту сцену, учитывая его состояние? Беря во внимание то, что он пришёл-то сюда именно затем, чтобы никто больше не пострадал?.. Даже страшно представить, что за душераздирающий хаос творится у него внутри. Хотя Чангюну, которому приставили нож к глотке, тоже не позавидуешь.       Хосок начинает думать, что надо любым способом отвлечь на себя внимание — и будь что будет — но Енбин неожиданно говорит:       — Не надо его убивать, он же ни в чём не виноват. Да и если вы его убьёте, то сами подпишете себе приговор. Неразумно таким образом связываться с семьей Им, вам не кажется?       — А что же ты предлагаешь нам делать?! — лезвие снова сверкает в воздухе.       — Бегите.       Хосок чуть не давится воздухом — и спешно зажимает рот рукой. Да что же тут происходит?       — Мне плевать, прибудет сюда полиция или нет, — продолжает Енбин всё тем же холодным тоном. — Времени достаточно, чтобы закончить нужное дело. А что случится после этого — не имеет ровным счётом никакого значения. Вообще… будет даже лучше, если вы уберётесь и не будете мне мешать. Я терпел ваше присутствие до этого момента, потому что от вас не было проблем. И вы действительно помогли мне в паре вопросов… я благодарен за всё — но сейчас в вашем присутствии нет никакой нужды. Уходите, если вам дороги ваши шкуры, и я сам справлюсь с тем, что осталось.       Хосок замечает, что Енбин встал прямо напротив своих отвергнутых сообщников, которые от недоумения даже почти что отпустили бедного Чангюна. На нетвёрдых ногах тот съезжает на пол.       — Ты… слышал, что он сказал? — звучит ошарашенное бормотание «шакала».       — Вовсе не племянника Бокджу мы должны прирезать, — отвечает второй. — А этого ублюдка, который сначала подставил нас, а потом выкинул, как мусор.       — И ещё ту тварь на полу, а то что: неужели всё было зря? — судя по звукам, он отпускает Чангюна окончательно. — Быстро расправимся с ними и…       Теперь можно сделать вывод, что эти двое — не просто какие-нибудь наёмные бандиты: у них тоже есть свой личный повод желать Кихёну смерти, раз уж они его так обозвали. Это очень плохо: Хосок надеялся, те сейчас сосредоточатся на злости к Енбину и оставят Кихёна вместе с Чангюном в покое. Но увы, всё оказывается не так просто.       Прежде чем что-либо предпринимать, Хосок решает снова подглянуть в щель и понимает, что Чангюн действительно осел на пол. Лишь бы это было просто от шока, только бы с ним всё было в порядке…       — Нельзя, — говорит второй. — Этот всё же — свидетель, и если мы хотим, чтобы нам всё с рук сошло, то нельзя его оставлять в живых, ничего уже не поделаешь, — в его словах клокочет ярость. — Он нас сдаст, он наверняка запомнил наши лица.       — Твою мать, ещё чего не хватало! Ошибёмся где-то, и нам же точно пиздец! Чёрт, скоти-и-ина! — это скорее обращено к Енбину. — Вот я сейчас полюбуюсь цветом твоих внутренностей!       — Просто найдём яму… здесь тихий район… мы быстро всё сделаем, останки сгниют быстрее, чем их найдут…       — Только попробуй с места сдвинуться, урод!       — Если вы меня не убьёте, — вдруг доносится с пола голос Чангюна, на удивление ровный, учитывая ситуацию, и сразу привлекший всеобщее внимание. — Вернее, если вы оставите в живых меня и Кихёна, я обещаю вам, что заплачу. Много денег. Столько, сколько захотите... Вы получите гораздо больше, чем если просто сбросите в реку наши тела… Пожалуйста, подумайте, это в ваших интересах. Я готов много отдать за наши жизни, для меня не ничего более ценного, чем это. Я отдам столько, сколько вы попросите, без колебаний, только, прошу, отпустите нас…       Умный ход. Ну хоть для чего-то могут пригодиться его богатства. За деньги можно выкупить абсолютно всё, если грамотно торговаться. Совесть, честь, преданность, даже сама жизнь — что угодно способно стать разменной монетой. И тем более, Хосок почти уверен, что предложение соблазнит бандитов. Да кого бы оно не соблазнило?.. Только вот…       — Не верь ему! — шипит «шакал». — Конечно, он пообещает что угодно, потому что жаждет спасти свой зад. Но он обманет нас, стоит нам выйти отсюда…       — Вы можете взять меня в заложники, — продолжает Чангюн вести весьма умелые переговоры. — И держать рядом с собой до тех пор, пока на вашем счету не окажется вся нужная сумма… а после, я уверяю вас, мы сможем мирно разойтись. Но только отпустите Кихёна. Я найду способ заверить вас в своей честности. Просто… не надо никого…       — Не надрывайся, — вдруг встревает Енбин. — Это ни к чему.       Хосок уверен, что Чангюн говорит всерьёз, без тени лжи в своих словах: сейчас он действительно готов на что угодно. Появляется настрой на то, что конфликт теперь будет развиваться в этом направлении: в зависимости того, смогут ли бандиты сразу поверить в искренность его намерений. Но Енбин неожиданно вмешивается, и по одному только тону Хосок понимает, что этого человека внушительные обещания Чангюна даже не то что не соблазнили, а просто не заинтересовали.       — Не вы здесь принимаете решения, — спокойно произносит он. — Просто идите отсюда, пока ещё не поздно и, может быть, никто даже не узнает о том, что вы тут были.       — Что он несёт?..       — Блять, мы всё же должны что-то сделать с ним! Почему этот сопляк ведёт себя так, будто он нами командует?! Меня выводит из себя это, я не могу думать ни о чём другом!       Хосок решает, что раз теперь все слишком увлечены этим внезапно разгоревшимся скандалом, он уже ничем не рискует, даже если будет прислоняться вплотную к стенке и давить на неё. Он приближает взгляд — но всё ещё не видит Кихёна. Зато… он крайне чётко видит мрак у Енбина в глазах, когда тот продолжает, ни капли не впечатлённый угрозами:       — Вы не слышали, что я вам говорю? — его рука отходит за спину. — Вы свободны. Можете идти, куда вам нравится. Никто не будет… за вами бежать, да кому вы вообще нужны, а?       — Пырни его, просто чтобы он заткнулся.       — Ты предал нас, и за это ты поплатишься, — обладатель ножа выставляет вперёд своё оружие. — Ты же обещал нам, что, делая всё это, мы будем в безопасности.       Хосок не верит своим глазам: он что, правда его сейчас убьёт?.. Вид у парня решительный: не столько жестокость, сколько ярость и дикий страх толкают его на это. Он приближается, и его рука дрожит — но это точно не та дрожь, которая остановила бы жуткое намерение. В Хосоке что-то борется: он внезапно хочет спасти Енбина и совсем не хочет одновременно. Если честно, он просто не готов смотреть на то, как проливается кровь.       Вот только похоже, что сам Енбин совершенно не принимает угрозу всерьёз: на его лице не дёргается ни единый мускул, нет ни малейшего напряжения в одеревеневшей позе. Правда, потом он резко сгибается, но не в мольбе о сохранении жизни — а от смеха. Хосок всё может понять, но смеяться, когда тебя угрожают убить, — это уже слишком!       — В безопасности?.. — выплёвывает он. — Как же, интересно, вы надеялись быть в безопасности, мучая, запугивая человека и пытаясь свести его в могилу? Так не бывает: у всего есть своя цена, даже у мести — и вы просто идиоты, если не поняли этого сразу.       — О чём ты?.. — товарищ внезапно придерживает потенциального убийцу за локоть.       — Всем в конце концов воздастся за то, что они натворили, — Енбин спокойно отвечает на вопрос, чуть улыбаясь. — Я получу наказание, вы получите наказание, и он, — его рука машет куда-то вбок, — тоже получит. И только этот, — внимание обращается к Чангюну, — не получит ничего, потому что он ничего не сделал. Так работает моя справедливость. Так должна… работать любая справедливость. Разве нет?..       Хосока шокирует внезапно открывшееся обстоятельство: оказывается, что Енбин не просто делает что хочет, из чувства мести — он понимает, что совершает преступление, за которое должен быть наказан. Однако, видимо, считает, что должен наказать Кихёна даже ценой собственной совести и свободы. Он готов запачкать руки, чтобы заставить того заплатить за совершённое… неужели он всё это делает только ради памяти Чунёна?..       Но Хосок не успевает как следует всё обдумать. Нож на его глазах описывает дугу: сначала держащий его человек подаётся назад, тоже изумлённый услышанным, но быстро идёт в атаку:       — Не неси чушь! — орёт он. — Мы ничего не сделали!       — Последнее предупреждение, — Енбин наклоняет голову, прищурив глаз. Хосок уверен, что-то щёлкнуло в воздухе. — Прочь.       — Лучше тебе защитить сейчас своё брюхо!       … Хосок знал, здесь что-то не так. Енбин явно не намеревался отправляться на тот свет, раньше Кихёна так уж точно — и он бы не стал так спокойно себя вести, не будь у него на то веской причины. О том, что это за причина, Хосок догадался лишь в последний момент — хотя мог бы и раньше. Те ребята тоже могли бы, это уберегло бы их от беды.       Человек с более спокойным голосом обладает неплохой реакцией — но слишком поздно: хотя он и дёргает своего товарища в сторону в последний момент, как-то почуяв неладное, ему не удаётся полностью того уберечь. И Хосок не сразу понимает, что сейчас произошло: что оказалось в руке Енбина, которую тот стремительно вывел из-за спины?.. Он слышит резкий оглушающий звук, который разрывает на части воздух в комнате и буквально заставляет всё сжаться у него внутри.       Почти в унисон этому звучит голос Кихёна, который вскрикнул от неожиданности; и наконец всё заглушает пронизывающий вопль боли, не идущий ни в какое сравнение с другими воплями, которые тут раздавались — раненый падает, выронив нож, и тот бьётся о пол с лязгом. Хосок видит кровь. У него тут же темнеет в глазах. Его несёт назад так, что он чуть не валится на пол прямо в коридоре — затем, когда он снова заставляет себя посмотреть сквозь щель, ему наконец удаётся различить очертания пистолета, который Енбин всё ещё продолжает сжимать.       — Откуда… — раздаётся шёпот. «Шакал», мучительно скорчившись, сползает с рук своего приятеля, который его подхватил.       Он воет, извиваясь на полу: выстрел не был смертельным, Енбин целился… в ногу? Хотя может быть пуля попала в ногу именно из-за того самого толчка со стороны, и если бы парень с ножом был один, то свалился бы замертво, а не орал про простреленное колено — кто знает. В любом случае Енбин не стремится его добивать, как и не целится теперь во второго.       — Я знал, что не могу вам доверять, — он по-прежнему абсолютно, неадекватно спокоен. — Вот и решил перестраховаться.       Мужчина хочет что-то сказать — но отвлекается на плач снизу: «больно, как же мне больно», плачет раненый, вставляя через каждое слово ругательство, его лицо на глазах бледнеет. Хосок замечает краем глаза, как очнулся Чангюн: и может быть потому что он уже понял, что ему ничего, вроде как, не грозит, с внезапной твёрдостью в ногах встаёт с пола. Или он просто боится, что кровь до него дотечёт? На полу уже собирается бордовая лужа…       — Прочь, — Енбина ничуть всё это не трогает. — Чем быстрее вы отсюда уберётесь, тем меньше вероятность, что я успею его перезарядить.       Упрашивать не приходится. «Давай же, ну, давай!», — бормочет мужчина, едва не плача. Он кое-как поднимает своего приятеля, и хотя тот явно испытывает жуткую, раздирающую боль, его желание бежать отсюда — бежать как можно скорее — куда сильнее неё. Он вырывается из схвативших его рук и несётся к выходу, не переставая при этом панически визжать. Зигзагами, чуть не падая назад, добирается до двери и наконец вылетает в коридор. Метрах в пяти от Хосока.       Хосок может описать свои ощущения как глубокий шок, уводящий его куда-то за грань реальности. Сам вид пистолета или зрелище выстрела — это испугало его не так сильно, как могло бы испугать. Однако куда большее впечатление произвёл безразличный вид стрелка: у Енбина было такое выражение лица, как будто он бил по мишени в тире, а не по человеку. Хосок никак не может понять: в какие-то моменты ему кажется, что Енбин почти вменяемый — а потом тот выделывает такое, что очевидно: мозги его бесповоротно съехали набекрень.       В итоге те двое пробегают мимо Хосока, даже не заметив его — им не до того. После них на полу рядом с дверью остаётся россыпь рубиновых пятен, и Хосок смотрит на эти контрастные пятна, не в силах оторвать взгляд. Насколько же быстро всё изменил какой-то свинцовый осколок длиной в сантиметр…       — Меня не интересуют твои деньги, — обращается Енбин к Чангюну. — Как и твоя жизнь. Можешь тоже уйти отсюда прямо сейчас, даже трогать не стану — но твой друг останется здесь.       — Вы… вы уверены?.. — шокированный и сбитый с толку, тот всё же не боится ответить. — Кому могут быть не нужны деньги?.. Они нужны абсолютно всем. Просто подумайте хорошо…       — Ты не понимаешь... Всё, чего я требую от жизни, уже есть в этой комнате. Я получил всё то, чего хотел. Осталось сделать с этим, что требуется — на это мне хватит и пяти минут.       Хосок понимает, что Енбин имеет в виду. Чангюн распинается попусту. Ведь есть всё же кое-что, что далеко не во всех случаях поддаётся обмену на деньги — это исполнение замысла, которым человек одержим. Никакие богатства мира не подарят Енбину столько же удовлетворения и блаженства, как его триумф: возможность наконец покончить с Кихёном. Очевидно, он сделал слишком много, чтобы от неё отказаться, и никакие обещания выкупа не заставят его передумать.       Кихён тихо всхлипывает, но Чангюн сохраняет самообладание, несмотря ни на что. Он то ли пытается тянуть время, то ли хочет заговорить Енбину зубы, и поэтому спрашивает:       — Что это были за ребята?..       — Ты их, наверное, не знаешь, — тот внезапно отвечает ему вполне дружелюбным тоном. — Хосок должен их знать. Если, конечно, не забыл…       Чёрт! Он был уверен, что те люди, а в особенности их отличительные черты: голос одного, который неясно почему хотелось сравнивать с воем шакала, и пылающий взгляд другого — кажутся ему смутно знакомыми. Но где и когда он мог раньше видеть их, где?!       — А, кстати о Хосоке, — его сердце заходится, стоит услышать собственное имя, произнесённое этим жутким голосом. — Как думаешь… он тебя бросил?       — Кто знает, — не задумываясь, отзывается Чангюн. — Наверное.       Спасибо, конечно, за доверие, и я тебя тоже очень люблю.       — Прости, — Енбин смотрит на него в упор. В это время его руки делают что-то с пистолетом. — Мне правда… совершенно не о чем с тобой разговаривать. Я предпочёл бы компанию Хосока гораздо больше, чем твою, — ты уж не обижайся.       — И?..       Чангюн улавливает что-то нехорошее в его тоне — и Хосок тоже. Он понимает, что пора прекращать отсиживаться в стороне: он должен встретиться лицом к лицу с Енбином прямо сейчас. Но почему-то Хосок просто не может заставить себя сдвинутся с места. А Енбин тем временем внезапно наставляет на Чангюна пистолет: трудно понять, куда именно. Какого чёрта?       — Убить я тебя, конечно, не убью, — вырывается у него без малейшего намёка на колебания. — Но пару дырок смогу понаделать. Возможно, поступать так — не очень-то правильно с моей стороны, но я правда так сильно хочу увидеть Хосока…       Кихён уже никак на это не реагирует. Его внезапно перестаёт быть слышно совсем. Чангюн тоже не издаёт никаких звуков, но можно догадаться, какой его охватывает ужас.       — Хорошо бы ему быть где-нибудь здесь, да? — Енбин мерзко ухмыляется. — Может, тебе стоит позвать его на помощь? Уж лучше он прибежит на твой крик, чем на выстрел…       Хосок понимает, что дальнейшее развитие ситуации напрямую зависит от его действий, но по-прежнему никак не может заставить себя пошевелиться. Его ноги как будто приросли к земле. Он начинает терять ощущение времени.       — А если он уже далеко отсюда? — со всей серьёзностью, почти полностью маскируя страх в голосе, спрашивает Чангюн. Он что, на самом деле верит, что остался один?       — Я не удивлюсь, — вдруг выпаливает Енбин, кисло скалясь. — Но всё же нужно проверить. Если что, тебе просто не повезёт…       — Моя семья отомстит тебе за малейший синяк на моём теле.       — А ты не слышал, что я говорил? Мне плевать. Мне плевать, что со мной будет потом. Я заставлю тех, кого нужно, пострадать напоследок — кого смогу — а после этого мне ничего больше не останется. В этом мире мне некуда и не к кому идти. Больше нет ничего, чем я мог бы заняться... жизнь потеряет последний смысл. Поэтому, скорее всего, я просто застрелю и себя тоже из этого самого пистолета, когда всё кончится — можешь делать потом с моим трупом что хочешь, если только сам не умрёшь от потери крови. Я постараюсь… стрелять так, чтобы ты не умер, у меня правда нет какой-либо ненависти к тебе.       — Ты так слаб.       Енбин снова усмехается — но теперь в его усмешке уже гораздо меньше ехидства и больше чего-то, похожего на грусть. Он ни на сантиметр не отводит руку.       — Может быть и так. Впрочем, в этом ли проблема?.. Не знаю.       — А я знаю, — парирует Чангюн, всё больше распыляясь. — Ты сейчас скажешь, что мир несовершенен. Что он был жесток к тебе и всякое такое…       — Не только ко мне. А ко всем нам. На самом деле он жесток к очень многим людям, но обычно мы не обращаем на безжалостность судьбы внимания или даже принимаем её как нечто должное…       — У меня тоже были тяжёлые времена, но заметь, я ведь не дошёл до того, чтобы наставлять оружие на людей. Хосок не дошёл. Кихён не дошёл. Даже те парни… ладно, они были близко — но у них-то явно были совсем другие мотивы!       — Значит, я просто слаб.       Уголки его губ опускаются. Насколько Хосок может разглядеть, всё его неподвижное лицо мгновенно покрывается глубокой тенью. Он слегка пошатывается, и только его рука, сжимающая пистолет, всё ещё остаётся неподвижна, будто приколочена к воздуху. Его плечи вздрагивают, как будто из-за всхлипа, а спина горбится. Хосок ожидает чего угодно, но только не того, что случается дальше.       — Хосок-а, ты нужен мне, — бормочет Енбин истончившимся голосом. — Я хочу увидеть тебя ещё хоть раз. И я хочу сказать снова, насколько сильно я тебя ненавижу… Хочу, чтобы ты тоже расплатился прямо при мне за каждую совершённую тобой ошибку. Ну почему же я должен уходить, не увидев, насколько сильно ты сожалеешь обо всём?.. это нечестно!       Услышав это, оторопевший Хосок кое-как составляет самое банальное понимание происходящего. Весь смысл жизни Енбина… завязан сейчас только на том, чтобы увидеть его раскаяние и страдания Кихёна. Он просто ребёнок, обиженный жизнью, ничего более — ребёнок, у которого в руках каким-то образом оказался пистолет. И у Хосока тоже есть пистолет. Но он решил, что, только если не возникнет самого крайнего случая, он его не достанет.       — Как думаешь, есть ли какой-то смысл считать до трёх, прежде чем стрелять? — спрашивает Енбин у Чангюна. — Или, может, ты сам посчитаешь?..       — Что… что принесёт тебе моя боль?.. Разве это сделает тебя счастливее?       Хосок понимает, как он должен действовать. Уловив дрожь в голосе Чангюна, он чувствует, что медлить больше нельзя. Потому что Енбин не блефует. Он правда выстрелит, если ничего не сделать.       — Раз… — в его голосе нет особой надежды.       Хосок бросает подглядывать в щель и идёт к двери. Он почти не чувствует страха.       — Два-а…       Впрочем, он боится одного — наконец-то увидеть Кихёна. Увидеть, что безумное отчаяние обиженного ребёнка, который не испытал в жизни удачи, был лишён надежды, поддержки близких, — сделало с ним, до чего его довело. Хосок уже заранее испытывает тревогу из-за своей возможной реакции: а вдруг он впадёт в неконтролируемую ярость и захочет свернуть Енбину шею? С таким отношением ему будет слишком легко наделать глупостей…       — Тр.. — Енбин начинает, но не успевает договорить. Палец его сам собой снимается со спускового крючка. Он таращится в дверной проём широко распахнутыми глазами. И Чангюн, уже приготовившийся стиснуть зубы, резко оборачивается.       — Прости, что прождал до трёх, — с первого взгляда Хосок понимает, что Чангюн на самом деле не надеялся на спасение. И сразу догадывается, в чём причина такого неверия. В который раз становится очень жаль Чангюна из-за того, как жизнь слепила его пессимистичный настрой по отношению к людям, но сейчас, конечно, не время думать об этом.       Пока Енбин замирает в оцепенении — теперь даже его рука начинает нервно дёргаться — Хосок быстро оценивает обстановку. Комната довольно просторная и почти без мебели, разве что, с рядом пыльных кресел на одной стороне. Из потолка торчит несколько блестящих шестов, на стене — цепи. На линолеуме следы от каких-то тяжёлых предметов. Не хочется даже знать, для чего когда-то сооружали и использовали это место.       Ещё в коридоре Хосок сказал себе не искать Кихёна глазами, когда он попадёт внутрь. Ему нельзя отвлекаться от Енбина: стоит потерять того из виду, и это может стоить пропущенной через кого-то пули — однако в итоге ему оказывается не по силам справиться с желанием увидеть человека, ради которого он здесь. Хосок быстро понимает, почему до этого Кихён никак не попадал в поле его зрения: тот сидит в самом углу, скрючившись, даже почти прижавшись к тем самым креслам, сцепив руки на груди и подобрав под себя ноги. Никаких видимых следов насилия на нём нет, но лицо… пустое. Просто никакое. Бледное.       Кихён абсолютно не шевелится, не поднимает голову и никак не пересекается с ним взглядом, но при этом Хосок почему-то уверен: тот знает о том, что он здесь. Может быть, ему просто стыдно на него смотреть теперь — хочется надеяться на это.       — Ты… пришёл? — зато Енбин ещё как реагирует на его появление. Его взгляд становится влажным. Благоразумный Чангюн решает, что самое время уходить с траектории риска, и боком пятится в угол.       — Да, — Хосоку приходится серьёзным усилием заставить себя перестать смотреть на Кихёна. Он должен уделять Енбину всё своё внимание. — Я здесь.       Хосок медленно идёт вперёд. Он замечает, что подошвы его обуви испачкались в крови, но не даёт этому себя смутить. Он останавливается к Енбину как можно ближе, но всё же не настолько, чтобы это можно было назвать провокацией. Тот нервно отступает. Затем улыбается. Хосок не может понять, что скрыто в этой улыбке. Даже примерно.       — Я здесь, как ты и хотел, — мягко добавляет он. — И поэтому, Енбин-а, прошу тебя, опусти пистолет.       Енбин опускает. Но продолжает держать его так, как будто может поднять в любой момент, и поэтому Хосок остаётся на месте. Тот очевидно не может поверить своей удаче: неприкрытая радость так и прёт из него, он начинает пританцовывать на месте под музыку, которой не существует, размахивая руками.       — Ну и как тебе?..       Хосок не знает, что на такое ответить. Енбин хочет услышать правду? Хочет знать, как ему больно?.. Но Хосок уже решил, что не станет унижаться. Краем глаза он опять смотрит на Кихёна, и ему внезапно кажется, у того появились слёзы на лице, которых до этого не было. Или это просто так падает свет?       — Ты победил, — решает он сказать. Ещё хочется добавить: «поздравляю» с оттенком презрения — но Хосок сдерживается.       — По-твоему, всё это было ради победы?.. — Енбин приподнимает бровь. — Вовсе нет. Если ты думаешь, что я таким образом пытался высказать своё превосходство перед тобой, знай — это не так.       — Понимаю, — кивает Хосок, каким-то чудом удерживая голос ровным. — Ты страдал, и поэтому тебе хотелось, чтобы другие тоже страдали.       — Нет же, нет! — раздражается тот. — Ты совсем меня не понял!       Громко фыркнув, Енбин на секунду отворачивается. Но прежде чем Хосок успевает даже только задуматься о том, чтобы что-то предпринять, тот снова смотрит ему в глаза, как бы невзначай подняв пистолет к груди — жест более чем понятный. Уличив момент, Хосок переглядывается с Чангюном, но тот оказывается в растерянности. На мгновение он думает как-то намекнуть Чангюну бежать отсюда наверх и позвонить отсюда всё-таки в полицию — но вдруг понимает, что он боится оставаться с Енбином наедине (Кихён не в счёт при его-то состоянии). Да и времени у них слишком мало: от этого всё равно не будет толку теперь.       Енбин подходит к Кихёну. Тот никак не реагирует на его приближение, всё ещё застыв в крайнем ступоре и уставившись в одну точку на полу. Енбина ни капли это не смущает и даже не удивляет: он садится перед ним на корточки и берёт за подбородок, чтобы приподнять голову вверх. Когда у него это получается без малейшего усилия, он хочет посмотреть Кихёну в глаза, но тут Хосок замечает: веки у того опущены.       — Вот уж он-то должен понимать меня очень хорошо, — говорит Енбин, тем не менее, довольный представшей перед ним картиной.       Одна его рука мягко и даже с нежностью очерчивает контуры расслабленного лица: кончики пальцев гладят шершавую кожу — глаза Енбина светятся неожиданным теплом; а Хосока выворачивает от того, что он видит. Этими руками, которые ранили человека, он смеет прикасаться к Кихёну с такой нарочитой нежностью. После всего, что сделал с ним… Кровь от ярости приливает к лицу.       — Не трогай его, — он не выдерживает, когда вторая рука Енбина, всё ещё держащая пистолет, оказывается у Кихёна за спиной.       Хосока всерьёз пугает тот факт, что Кихён не показывает даже какой-то невольной реакции. Не похоже, что ему сейчас больно, неприятно или вообще хоть как-нибудь. Он ведёт себя, будто тряпичная кукла, лишённая разума и чувств, абсолютно послушная и податливая перед любыми манипуляциями. Хосока приводит в ужас мысль о том, что он действительно мог уйти в себя под действием шока. Утратить контакт с реальностью из-за того, что его психика всё-таки не выдержала и дала сбой.       — Мы очень похожи друг с другом, хотя так и не скажешь, да?.. — Енбин внезапно слушается, убирает от него руки и встаёт. А голова Кихёна безвольно падает обратно ему на грудь. — Как я, так и он — мы оба были, почему-то, крайне нелюбимы судьбой ещё с самого детства. Уж он так вообще… удивительно несчастливый человек, если даже не проклятый. А как по-другому объяснить? Жуткие трагедии настигали его буквально одна за другой. Он не был виноват в них, но постоянно страдал и был вынужден справляться с их последствиями. Всё его существование пропиталось духом ужаснейшей несправедливости…       — А ты хорошо знаешь его? — вставляет Хосок, повысив голос, который сразу трескается.       — Неплохо, — кивает тот. — За некоторое время до знакомства с тобой Кихён был чуть более открытым человеком и поэтому мог внезапно начать жаловаться о своей печальной судьбе направо и налево… особенно когда приходил в «Пьяную вишню».       — О чём именно?..       — Да о всяком, смотря что сильнее его мучило. О матери. О её болезни. О брате… об отчиме.       Хосоку всё это известно в общих чертах, кроме последнего. Он даже не знает, что у Кихёна был отчим и с ним тоже что-то было не так. Он переглядывается с Чангюном, на что тот отвечает одними глазами: «я знал» — непонятно, что он там знал, но очевидно, что ничего хорошего. Как бы то ни было, не время сейчас интересоваться.       — А теперь подумай обо мне: я тоже не заслужил кошмара, что свалился на мою голову, — продолжает Енбин, печально понизив голос. — Я… был всего лишь ребёнком, который всеми силами старался жить счастливо. Который искал хорошее даже в те дни, когда было очень больно, тяжело и плохо. Я надеялся, что смогу веселиться с друзьями и петь в группе, проводя свои школьные дни, как мне нравится, — потому что это была моя единственная мечта. Но несмотря на все надежды и старания, даже несмотря на то, что я молился по вечерам, выключив в квартире свет, я всё же был вынужден испытать на себе много ужасных вещей. И что я такого сделал, чем заслужил столько страданий, м?..       На лице Енбина появляется выразительное, ненаигранное отчаяние. Его глаза всё ещё на мокром месте. И хотя Хосок сомневается, что способен чувствовать хоть какую-то жалость к нему после того, что тот сделал с Кихёном, он всё же испытывает некое понимание: определённо понимает, что заставило того дойти до всего этого. Но это вовсе не значит, что Хосок станет ему сочувствовать. Этот ребёнок слишком заигрался, пора поставить его на место.       — Я не хочу показаться грубым, — он надеется, что его слова звучат недостаточно вызывающе, чтобы разозлить. — Но ты сам виноват, что когда-то оказался в этом месте. Ты сам решил приехать в этот город, сам согласился жить здесь, пошёл работать на Бокджу и в конце концов позволил втянуть тебя во всякие незаконные дела…       — И я сам виноват в том, что Чунён изнасиловал меня, будучи в наркотическом опьянении? — добавляет Енбин вдруг.       — Нет… господи, конечно, в этом не было твоей вины, — Хосок теряется от его прямоты. — Это… на самом деле… ужасный опыт…       — Да откуда тебе знать, — Енбин машет рукой, и такое чувство, его даже не особо задевает эта тема.       — Я о том, что… каким бы ужасным ни был твой опыт, это не даёт тебе права калечить других людей. Перестань. От того, что ты вымещаешь свою боль на других, тебе не станет легче… — Хосок не даёт себе увлечься. — Убери пистолет.       — Да с чего ты вообще решил, будто бы я говорю только о том, что было в Сеуле? — интонация у того вдруг надрывается. — Ты так хорошо знаешь меня? Осведомлён обо всём, через что я прошёл в жизни, да-а? Конечно, ты же был моим лучшим другом, ты всегда спрашивал, как там у меня дела, как в семье… не надо строить из себя чёрт знает что, Хосок, а просто признай, что ты облажался, — Енбин закусывает губу и вдруг выдаёт: — Если бы мне в самом деле абсолютно не нравилось, где и как меня трогал Чунён вместе со своими друзьями, я нашёл бы способ от них защититься. Я бы не стал терпеть их домогательства, будучи взрослым человеком. Да, это не было слишком приятно, но, во всяком случае, я чувствовал себя нужным в те моменты. А были ситуации гораздо хуже: когда я очень сильно хотел убежать, но даже не мог защититься… когда... а нет, впрочем, давай не будем об этом. Чего теперь говорить?       Он внезапно возвращается к Кихёну, только теперь уже не садится, а остаётся стоять, протягивая руку для того, чтобы коснуться его волос. Хосок ясно видит, как мелкая дрожь проходит у Кихёна по лицу, когда пальцы Енбина подхватывают его спутанные чёрные пряди. Сам Енбин не замечает этого.       — Но знаешь, в чём мы похожи больше всего? — он слишком увлечен Хосоком. — А в том, что наше и без того весьма шаткое положение в жизни, полное беспощадно посланных неудач, ещё сильнее ухудшилось из-за необдуманных поступков одного и того же человека… ты же понимаешь, о ком я, да? — Енбин коротко подмигивает. — Не подумай, не о Чунёне.       Подобное заявление ставит Хосока в тупик. Он не понимает, что именно тот имеет в виду. Конечно, для него уже не новость, что Енбин считает именно его корнем всех своих страданий и неудач, но что касается…       — А что, если я вдруг скажу тебе, — тот ловит его замешательство, — что всё это: те вещи, которые я делал с Кихёном на протяжении нескольких последних месяцев, и даже то, что мы встретились здесь сейчас, стало возможным лишь благодаря твоему существованию?.. Открою небольшую тайну: не было бы тебя, и я бы никогда в жизни не смог причинить Кихёну вред, — он ухмыляется. — Не понимаешь?..       Хосок чувствует: Енбину доставляет большое удовольствие сводить его с ума. Он не способен придумать ни единой связи между какими бы то ни было своими действиями и тем, мог ли этот псих причинять Кихёну боль или нет. Тем не менее, не похоже, что тот обманывает его: для чего ему эта глупая ложь, когда у них осталось так мало времени на правду?       — Впрочем, ладно, дело было не только в одном тебе, — пробует Енбин подсказать, улыбаясь всё шире и шире. — А ещё в твоих друзьях… в частности, в человеке по имени Че Хёнвон, — он приподнимает брови. — Теперь я, должно быть, совсем тебя запутал.       Хёнвон?.. Какое Хёнвон может иметь непосредственное отношение ко всему происходящему, Хосок не представляет. Он не мог забыть чего-то настолько важного. Учитывая, как мало они с Хёнвоном контактировали в последнее время… должно быть, это что-то, что произошло давно?..       — Ну хорошо, давай-ка подберёмся и этому с другой стороны, — Енбин решает добавить очередные намёки: — Ты не вспомнил, кто были те парни, которые улепётвали отсюда в первобытном ужасе несколько минут назад?..       Уже в который раз за последнее время Хосоку приходится напрячь мозг так, что его усилия отдаются в висках острой режущей болью. Вытащив из глубины своего сознания бесчисленные кадры мгновений из прошлого, он перелистывает их одно за другим, не особо-то понимая при этом, что именно ищет. Впрочем, память стала куда лучше ему поддаваться в последнее время: какой-то кадр вдруг остаётся перед глазами — в воспоминании пахнет пивом, слышен оглушительный звон стекла. Неужели…       — Это были друзья Тэгуна — парня, что умер вместе с Чунёном в тот злополучный вечер, — Енбин доволен прояснившимся выражением у него на лице. — Но разумеется, когда ты встречался с ними в тот единственный раз, ты об этом не знал.       — В пивном баре… они напали тогда на Кихёна, а я помог ему убежать, — шепчет Хосок, чувствуя себя так, словно он перенёсся в то самое мгновение. Мгновение, когда он узнал впервые, что у жизни Кихёна есть и тёмная сторона. — Но я точно помню, их было трое.       — У третьего не хватило смелости дойти до этого момента… но да ладно. Главное, что ты вспомнил. Да, всё верно: в тот далёкий день поздней зимы они трое хотели сделать по сути своей то же самое, что я делаю сейчас — отомстить Ю Кихёну, как виновному в смерти товарища. Ослеплённые злобой, они все жаждали жестокой и справедливой расплаты за преступление, не получившее наказания. Но вдруг как из-под земли вырос ты и спутал все их планы. Впрочем, как думаешь: почему же после того ни ты, ни Кихён больше не видели этих ребят? По-твоему, они могли сдаться лишь из-за одной неудачи? Махнуть рукой на погибшего друга просто потому, что слегка порезались стеклом?       — Что-то явно помешало им продолжить охоту на Кихёна, — внезапно подключается Чангюн. Хосоку начинает казаться, что даже до того сейчас дойдёт быстрее.       — Может, после того инцидента в баре их забрали в полицию и посадили под домашний арест? — поэтому он высказывает неуверенное предположение.       — … или кто-то? — Чангюн крепко цепляется за свою идею.       — Твой друг мыслит в правильном направлении, — Енбин поддерживает его. — Подумай: кто же мог помешать трём… скажем так, бандитам — а чего скрывать, честными людьми они не были — работникам «Пьяной вишни», что обычно плевать хотят на всякие законы, вершить свою месть?..       Хосок понимает, что Енбин так чётко упомянул про клуб не просто так. Да он и сам… уже кое-что вспомнил.       — Им Бокджу, — произносит он шёпотом.       — Разумеется, кто же ещё, — довольно кивает Енбин. — По какой-то причине… этот могущественный человек, перед которым никто не смеет пикнуть без разрешения, взял Кихёна под свою протекцию: серьёзно, почему? — я не знаю, и мне противно даже гадать. В общем, как только он узнал о неудавшемся нападении на него, друзьям Тэгуна неплохо досталось — и тогда все быстро поняли, что трогать Кихёна себе дороже. Бокджу вполне мог обеспечивать ему надёжную защиту от любых опасностей — иначе говоря, дал Кихёну шанс на спокойную жизнь, шанс избавиться от расплаты за совершённые грехи. Но вот только… — Енбин явно хочет, чтобы Хосок хоть что-то понял сам. — Дальше догадаешься?..       Хосок подбирается к осознанию: Хёнвон, Им Бокджу, он сам… его друзья. Его друзья! Речь идёт о «Серой лошади» — сложив вместе частички пазла, Хосок наконец-то догадывается, к чему Енбин всё это время так настойчиво клонил. День, когда Кихён не побоялся выступить против грозного владельца «Пьяной вишни», чтобы не позволить ему использовать Хёнвона в своих грязных планах, — всплыл в памяти. Тогда Бокджу сказал: «… в мире есть люди, которые тебя не любят… знаешь, что может случиться, если ты вдруг разонравишься мне?»       — Я честно не знаю, о чём Кихён тогда думал, — Енбин бросает взгляд себе за спину. — Но, разумеется, приняв то сумасбродное решение — вытащить из-под удара вас, он лишил себя всякого спасения, а скорее даже вырыл под собственными ногами глубокую яму. Бокджу никак не мстил ему за сорванные планы, хотя и был задет таким внезапным предательством после всей проявленной доброты, но только потому, что знал: есть другие люди, которым эта месть даже нужнее. Это было гораздо более жестоко с его стороны: заставить Кихёна сожалеть, что он отдал свою безопасность и свободу в обмен на ваши. Сделать так, чтобы он мучился, не зная, когда и как призраки прошлого явятся за расправой. Как ты думаешь, интересно… он когда-нибудь сожалел?       Задетый остриём этой болезненной правды, Хосок не может не посмотреть на Кихёна. Тот ничем не даёт понять ответа на этот вопрос: всё так и сидит с закрытыми глазами, подобрав ноги и сцепив руки перед собой. На его белом лице царит выражение абсолютного смирения и спокойствия. Енбин усмехается.       — Я бы дал тебе спросить у него лично, но боюсь, он не в духе, чтобы отвечать. Поэтому… как ты сам чувствуешь?..       — Я никогда не просил Кихёна делать ничего подобного для меня.       Это единственная мысль, которая бьётся у Хосока в голове. В то время (впрочем, не так давно), он был ещё жалким и слабым: не мог защитить ничего, что было ему дорого; ну а неприятностей он избегал, в основном, тем, что преклонял голову перед людьми, у которых больше власти и денег — а ещё постоянно надеялся на чудо, которое явится в последнюю секунду и всех спасёт.       Но даже тогда он ни за что бы не позволил Кихёну стать для него этим чудом в обмен на собственную безопасность.       — Что же нужно сделать с человеком, — Енбин тоже бросает на Кихёна скользящий, полный искреннего недоумения взгляд, — чтобы он был готов пожертвовать собственной жизнью в обмен на твоё благополучие? Чтобы беспокойство за тебя перевесило в его душе всепоглощающий страх? Жаль, что мне всё же не удалось научиться этому трюку… — Хосок чувствует, что Енбин снова смотрит на него, но сам продолжает видеть перед собой только Кихёна. — Может, сумей я, и ты бы меня не бросил?..       — Что надо сделать с человеком, — вдруг цедит сквозь зубы Чангюн, — чтобы тот сошёл с ума после твоей смерти и начал мучить других, хотя ты всегда относился к нему, как к вещи?..       — Не рассуждай о том, чего не понимаешь, — Енбин разводит руками. — Вы всерьёз считаете, что я до сих пор пытаюсь отомстить исключительно из-за своих тёплых чувств к Чунёну?.. Нет, честно говоря, — он мотает головой, — это поначалу я был шокирован тем, что с ним стало, поэтому не понимал, что творю и ради чего, — однако сейчас это больше дело принципа.       — Пытаться убить человека из-за принципа?! — Чангюн стремительно звереет, и Хосок едва удерживает его на месте.       — Это даже не месть конкретному человеку за конкретное преступление, — а Енбин даже не вздрагивает. — Это месть всему миру за то, что он не знает, когда пора остановиться в своих беспощадных сумасбродствах.       Хосок понимает, что такое рассуждение очень задело Чангюна — тот вот-вот сделает что-нибудь опрометчивое. Пускай кажется, что они остановились мирно поболтать, Хосок не может не обращать внимание на то, что Енбин всё ещё держит пистолет наготове, так что ему не потребуется много времени, чтобы пустить его в ход. Только Чангюн забывается от злобы, но Хосок с Енбином продолжают помнить, что лежит на весах.       — От тебя начинает исходить слишком много лишнего шума, — бросает Чангюну последний. — Тебя всё это вообще не касается, так что мог ты бы встать в сторонке и не мешать? Или, может, мне вообще попросить тебя выйти?..       — Енбин, — Хосок решает воспользоваться моментом. — Убери оружие. Оно всё того просто не стоит. Ты правда много страдал… но всё же это не причина. Для чего…       — Ах, я же не рассказал тебе, что было дальше, — но тот даже не обращает на просьбу внимание. — В общем, друзья Тэгуна… те идиоты не стали бы сами заморачиваться и разделась бы с Кихёном сразу после того, как Бокджу разрешил им это. Но как раз тому времени они уже посвятили меня во всё, что знали… и как я был зол, ты и не представляешь! Мне тоже пришлось приложить громадное усилие, чтобы не найти его и не свернуть ему шею в тот же день.       — Зачем тебе всё это рассказывать?.. — голос Хосока садится сам собой.       — Да просто весело смотреть на твоё лицо, — Енбин фыркает. И вдруг подмигивает ему. — Да ладно вам, я же сразу догадался: никого вы сюда не вызывали. И никто за вами не приедет. Вот поэтому, думаю, у нас есть лишнее время — я тоже никуда не тороплюсь.       Хосок не позволит себе показывать слабость перед этим человеком, хотя каждое его слово метко бьёт по самому больному, пробуждая едва успокоившиеся эмоции. Енбин ведь поэтому и распинается, изображая события во всех красках: потому что очень хочет увидеть, как Хосок страдает. Нельзя, чтобы он получал желаемое.       — Что ж, потом я взял себя в руки и подумал, что просто убить или покалечить будет как-то слишком милосердно, — продолжает Енбин испытывать его нервы на прочность. — Зная, как прежде обходилась с Кихёном судьба… я был уверен, что знаю его главную слабость, на которой можно сыграть. Кроме того, я также понимал, что он ценит свою жизнь не настолько сильно, чтобы достаточно сожалеть, если она внезапно оборвётся. Он вообще не успел бы особо раскаяться в таком случае… а может, даже вздохнул бы с облегчением. И в чём же смысл тогда? Нет, придуманное мной возмездие было куда более действенным и жестоким, ведь я оставил ему время хорошенько подумать над всеми своими действиями. И я сделал это время ожидания расправы ещё более весёлым, разбавив его тем, от чего Кихён и так сильно страдал всю жизнь: посылая на его голову несправедливые трагедии, на которые он никак не мог повлиять. Взять хотя бы случившееся с тобой, — он широко улыбается Хосоку. — Это, без сомнения, была самая красивая, тщательно спланированная трагедия из всех.       У Хосока темнеет в глазах — он ничего не может с этим поделать. В этот момент он злится не только из-за Кихёна, но и из-за себя самого.       — У меня потом несколько недель был туман в голове! — он с огромным трудом удерживает себя на месте. Слёзы собираются в уголках век. — Ублюдок, я вполне мог умереть или остаться инвалидом!       — Я хотел рискнуть, — продолжает Енбин, не поведя и бровью. — Мне было крайне интересно, к чему приведут подобные обстоятельства… этот небольшой эксперимент.       — Ты ещё и меня приплёл к нему, — раздаётся напряжённый шёпот Чангюна сзади.       — А ты просто под руку подвернулся. Во-первых, твоя фигура очень красиво вписывалась в конфликт. Во-вторых, я бы не смог провернуть трюк с бомбой, стравить вас с Хосоком в зале да ещё и сделать так, чтобы никого больше в этот момент не было поблизости... если бы мне никто не помогал. Однако потому что в «Пьяной вишне» тебя очень многие не любили, под предлогом желания навредить твоей репутации я смог довольно легко заручиться помощниками, которые всё и устроили. Таким образом, все остались в плюсе: они получили твой позор, а я — увидел, как Кихён бьётся в истерической агонии…       — Ты заставил его думать, будто он сам виноват во всём, что происходило! — что-то внезапно щёлкает в Хосоке, и он не может сдержать этот душащий вскрик.       — Но ведь технически, так оно и есть.       — Ты садист, — выплёвывает Чангюн.       Ухмыльнувшись, Енбин пожимает плечами. Ни с того ни с сего он опять оказывается рядом с Кихёном, наклоняется к нему и хватает за ворот кофты — встряхивает и, всё так же не дождавшись никакой реакции, швыряет на пол. Тот падает ему под ноги, завалившись на бок. И если до этой секунды Хосок ещё думал, что Кихён может притворяться ничего не чувствующим и не осознающим, лишь бы его не трогали и оставили в покое, теперь он понимает: вряд ли.       — Мне так жаль, — вырывается у Енбина вдруг. И, словно ему мало уже сделанного, он не удерживается от соблазна придавить Кихёна к полу ботинком, поставив ногу ему на плечо. Хосок не знает, сколько ещё он сможет терпеть всё это, даже не хочет думать о том, насколько его хватит. — Я бы очень хотел, Хосок-а, чтобы прямо сейчас ты тоже услышал какие-нибудь болезненные слова в свой адрес… но эти слова должны быть не от меня. Тебе ведь наплевать, что я скажу.       — Оставь его в покое, пожалуйста, — в его голосе сама собой проступает мольба. — Он же ничего тебе не сделает.       — Конечно не сделает, — соглашается Енбин, надавливая на подошву то сильнее, то слабее, тем самым заставляя безвольное тело Кихёна вздрагивать. — Ведь я же сломал его. Так, как ребёнок ломает старую игрушку. А все ли игрушки можно починить? Тебе стоит успокоиться. То, что нельзя починить, лучше просто выбросить.       — Прекрати, — Хосоку кажется, в него вонзили острый штырь от желудка до самого горла. Его бы давно стошнило, было бы чем. — Просто перестань...       — Тот человек, благодаря которому мы с ним встретились — это ты. Твой поступок привёл меня в это место. Твоя слабость сделала его беззащитным передо мной. Не было бы тебя, и ему не пришлось бы страдать так сильно…       Енбин внезапно убирает ногу и встаёт на одно колено рядом с ним, чтобы ещё раз приподнять застывшее лицо, чтобы крепче сжать пальцы, впиваясь ногтями в кожу: он смотрит тому в глаза, вернее, хочет в них посмотреть — но Кихён всё ещё отказывает ему в этом удовольствии, всё ещё выводит его из себя своим абсолютным безразличием. Енбин хочет, чтобы Кихён тоже был участником происходящего: чтобы кричал, умолял, глотал подступающие слёзы, как Хосок, чтобы показал ему своё отчаяние. Чего-то не хватает в этой сцене. Чего-то важного…       — Слышишь ли ты вообще меня?.. — обращается Енбин к Кихёну, — и всё, что я говорю?..       Лицо Енбина искажается острой яростью: почему?! почему?! — он ведь так хочет видеть разочарование в глазах, предательство и душераздирающую драму, он страшно жаждет быть свидетелем того Кихён умирает с ненавистью в сердце, всю свою боль направив на одного человека, которого стремился от этой боли защитить; а ещё он мечтает посмотреть на то, как всё окажется бессмысленно и будет разрушено — как мир для всех в этой комнате переменится и исказится в агонии, прежде чем сгореть.       — … впрочем, я сам виноват, — внезапно произносит Енбин вслух, — что случайно перестарался и лишил себя подобного наслаждения. Всё-таки, люди — не игрушки, и не стоит ожидать, что они будут послушными до самого конца... поздравляю, ты победил, — вдруг бросает он Кихёну. — Ничего не поделаешь.       Хосок уже близок к тому, чтобы прибегнуть к крайнему средству — единственному, которое он способен сейчас использовать — но пока ему не хватает решимости: его рука дрожит, зависнув в воздухе. Енбин даже не смотрит на Хосока и не думает о том, что тот хочет и может предпринять против него. Всё его внимание приковано к Кихёну: пальцы по-прежнему продолжают сжимать тонкий подбородок, взгляд устремлён сквозь закрытые глаза — он пытается заглянуть тому в душу, чтобы сквозь застывшее выражение полного отрицания действительности добраться до чувств, которые Кихён отказался показывать кому-либо в этой комнате.       Убить Енбина. Почему Хосок не может просто взять и размозжить обо что-нибудь его череп прямо сейчас?!       — Я просто хочу знать… — шепчет тот, прикасаясь пальцами к сухим губам Кихёна. — После всего, что здесь произошло…после всех сказанных мной слов и всей открывшейся правды… — тут он бросает взгляд на Хосока, но не замечает ничего странного, — ты ненавидишь его?       — Да.       Этот ответ звучит так неожиданно, что от испуга Енбин дёргается — его рука с сжатыми пистолетом оказывается у Кихёна перед лицом, а вторая разжимает пальцы. В этот раз голова у того не падает, а остаётся в прежнем положении. И Хосок, который уже успел к тому времени коснуться тряпки, в которую был завёрнут прикреплённый к ремню его брюк пистолет, забывает, что вообще собирался сделать.       — Хочешь сказать… так ты всё-таки притворялся всё это время? — Енбин быстро приходит в себя, и его взгляд темнеет от искреннего возмущения. — А я уже всерьёз решил, что у тебя случился кататонический ступор. — … но тебя я ненавижу куда сильнее.       Всё происходит с головокружительной, драматичной стремительностью. Кихён ещё даже не успевает договорить, а уже делает рывок вперёд — и недовольное лицо Енбина на долю секунды разглаживается, а затем искажается диким ужасом, потому что он чуть не теряет пистолет — Кихён впивается в чужое запястье крепкой хваткой и дёргает его в сторону, а другой рукой хватается прямо за ствол, пытаясь вырвать его из пальцев, только терпит неудачу: Енбин резко отвешивает ему пощёчину свободной рукой, издав короткий, перепуганный визг. В равных условиях Кихён наверняка оказался бы сильнее Енбина — но сейчас он истощён, что не позволяет ему одержать верх в этом противостоянии; каким-то образом они оба внезапно оказываются на ногах, Кихён всё ещё держит Енбина, но тот умудряется отшвырнуть его от себя, заставив запнуться о стоящее рядом кресло — Кихён ударяется головой о подлокотник. Затем пытается подняться снова, но Енбин теперь уже целенаправленно бьёт его по голове тяжёлой рукоятью пистолета — потерпев неудачу, Кихён со вздохом съезжает на пол.       У Хосока на этот момент в голове будто бы что-то отключается. Конечно, он мог бы вмешаться и даже завладеть преимуществом — это был великолепный шанс — но, во-первых, он не смог достаточно быстро осознать то, что Кихён так внезапно «ожил», когда как ещё секунду назад не подавал никаких признаков участия в происходящем, а, во-вторых, в его голове по-прежнему стучит это тихое «да»…       — Неужели ты думаешь, ты здесь самый умный?!! — вопит Енбин, по-настоящему перепуганный, искренне посчитавший на момент, что он вот-вот утратит единственное своё преимущество. — Мозгов много — ненадолго!       Его лицо в этот момент приобретает какой-то непередаваемый цвет, вены на шее вздуваются, голос скачет с низкой интонации сразу на высокую — пистолет взлетает в воздух на вытянутой руке, и дуло смотрит прямо между глаз Кихёну, который не может справится с помутнением во взгляде; на его лице вспыхивает ужас. Взгляд Енбина кричит о жажде уничтожения. Хосок забывает про всё на свете, он просто орёт ему:       — Стой! — и оказывается на два шага ближе.       Чангюна сзади не слышно, он как будто и правда решил отойти в сторонку и не мешать — но плевать на него. Ещё секунда, и Енбин может выстрелить: он настолько шокирован и зол сейчас, что может сделать вообще что угодно — к счастью, очевидно то, что спусковой крючок у пистолета очень тугой, это не даст выпустить пулю случайно, нет, Енбин должен захотеть и приложить усилия для этого. Но Хосок чувствует, что тот вот-вот захочет: поступок Кихёна вывел его из себя, вывел так, что у него сорвало крышу.       — Слушай мой голос, Енбин, послушай, что я говорю, — Хосок интуитивно понимает, что у того не хватит концентрации сделать выстрел, пока он отвлекается на слова — в это время он снова заводит руку за спину, но из-за паники не может ничего нащупать: — Я… я должен тебе сказать… я должен…       Кихён коротко и тяжело дышит, глядя за тем, как решается его судьба: глаза вот-вот вылезут из орбит, но губы всё ещё решительно сжаты. Кажется, что он всерьёз готовится задушить Енбина в короткое мгновение между тем, как пуля пронзит его тело, и тем, как его накроет вечная темнота — может, испуганный этим выражением решительной ярости, тот медлит. Хосок внезапно слышит, как Чангюн приближается сзади.       — Ты хочешь умереть за него?.. — спрашивает Енбин, обращаясь к Хосоку. — Это будет что-то вроде обратного обмена… Возвращение долга. Просто ставки более высоки.       — Ты правда можешь убить меня и оставить его в покое? — вырывается само собой.       Он чувствует, как рука Чангюна пытается проделать манипуляции с его ремнём, а вернее, с тем, что там весит — неужели, разочаровавшись в его способности сделать что-то, он в конце концов решает взять пистолет сам? — Хосок не позволяет ему этого, он не знает, почему, но перехватывает его руку, уже схватившуюся за оружие, и не позволяет той шевельнуться.       — Я никогда не желал тебе зла, Енбин-а, я правда не хотел, чтобы тебе было так больно, — Хосок не знает, почему так внезапно начинает говорить эти слова: — Я очень не хочу умирать, и я не хочу, чтобы кто-либо ещё здесь умирал… пожалуйста… это ничего не решит… я могу подставиться под пулю — но чему это поможет, разве это кого-то спасёт?       — Хосок! — шипит Чангюн ему на ухо.       Он плохо понимает, что творит. Он осознаёт, что творит сейчас, наверное, не лучше Енбина. Чангюну приходится отойти, чтобы не привлекать внимания — Хосок всё ещё решительно не позволяет ему перехватить пистолет; Енбин начинает косо смотреть на то, что они борются у Хосока за спиной, но видимо его затуманенный мозг не способен осознать опасность, он ничего не говорит. Ни с того ни с сего он слегка расслабляется.       — Я виноват… я правда виноват, — Хосок решает, что действует правильно. — Мне очень жаль… пожалуйста, послушай меня, прими мои извинения…       — Ты говоришь сейчас без малейшей искренности, — Енбин качает головой, но его голос звучит уже ровнее. — Ты не считаешь себя виноватым ни в чём, а просто не хочешь, чтобы я стрелял.       — Я правда не хочу, чтобы ты стрелял, — Хосок понимает, что лучше ему сейчас не лгать. — Не нужно этого делать. А вот что касается искренности… ты серьёзно думаешь, что я не сожалею?! Ты… ты хоть понимаешь?.. Я ненавижу себя… за столько вещей…       — И ты всё равно так отчаянно хочешь жить?       Конечно, он хочет жить! Он хочет, чтобы Кихён остался жив — разумеется. Неважно, что было, кто что сделал и кто был неправ. Пока они живы, они как-нибудь разрешат это. Но если пуля достигнет цели, всё будет кончено. Всё, что было, тут же станет бессмысленно: они не научатся на своих ошибках и уже не смогут исправить их. Они не смогут объясниться, не смогут извиниться, не смогут сделать вообще ничего, чтобы стало хоть немного легче: их боль дойдёт до пика — и они застынут на том пике навсегда.       — Если говорить совсем честно, то я сам всерьёз не считаю, что ты виноват, — это высказывание Енбина окончательно ставит Хосока в тупик. — Ясное же дело: когда ты бросил меня, ты точно не знал, что всё так обернётся… ты ничего не знал обо мне… и ты не думал о том, что со мной может случится. Ты был всего лишь замкнутым ребёнком, что не думал о других. По-твоему, я не понимаю этого?.. Я понимаю.       — Но тогда я не понимаю вообще ничего! — у Хосока сдают нервы. — Что у тебя в голове, чёрт возьми?!       — Просто если я признаю… если я признаю в конце концов, что во всех моих бедах никто не виноват… — тот долго смотрит перед собой, мимо оцепеневшего Кихёна. — Это же будет значить, что мне просто не повезло… все эти обстоятельства... болезненные события... свалились на меня просто потому, что я родился под несчастливой звездой. И мне ведь тогда придётся признать, что весь этот мир просто-напросто глуп, несправедлив и неоправданно жесток… И как же я, по-твоему, могу отомстить миру?! Как могу сражаться с судьбой, у которой нет материального воплощения?!       — Ясно, — Хосок судорожно сглатывает. — Всё-таки тебе просто нужен кто-то, чтобы сделать его козлом отпущения. А иначе ты не успокоишься.       Енбин лишь кивает. В его глазах теперь стоят слёзы, много слёз. Он вдруг опять смотрит на Кихёна — а тот беззвучно шепчет слова какой-то молитвы.       — А ты понял, почему он вдруг согласился, что ненавидит тебя?..       — А-а?.. — Хосок уже умудряется забыть об этом.       — Он ведь и правда ненавидит. Очень, очень сильно.       Хосок переводит взгляд на Кихёна. В глазах у того уже нельзя разобрать никаких конкретных эмоций, кроме страха. Наверное, впрочем, если бы он не испытывал к нему ненависти, то за всё время посмотрел бы в его сторону хотя бы один раз.       — Увы, к сожалению для меня… уж как бы я тут не распинался, всё же он ненавидит тебя только за одно: за то, что ты пришёл сюда, — Енбин разочарованно улыбается. — Я вдруг чётко понял это, взглянув на его лицо. А всё потому, что он знал с самого начала: я кого-нибудь здесь убью. Он это будет в итоге или ты — не особо важно. Просто таково моё последнее желание…       — Да какая тебе разница, что у нас за мир такой: глупый он, дурацкий или нет, — Чангюн опять внезапно напоминает о себе, — раз уж ты всё равно не планируешь надолго здесь задерживаться?       — Слушай, ты начинаешь меня бесить.       — Кихён ничего плохого не сделал. У тебя нет права так обращаться с ним.       Впервые, наверное, за весь разговор Енбин смотрит в упор на Чангюна. Усмешка расцветает на его лице. Хосок улавливает смысл этой усмешки. Чангюн тоже, и тогда решительность медленно сползает у него с лица.       — Да просто пристрели ты меня уже, и всё это наконец-то закончится! — ни с того ни с сего истерически орёт Кихён и подаётся вперёд. Рука Енбина, который тоже подобного не ожидал, дрогает.       — Не смей сдаваться так просто! — мгновенно реагирует Хосок. — Не смей! Смерть… она и правда не решит ничего. Она только всё сотрёт: и хорошее, и плохое!       — Люди… так боятся смерти, — Енбин неожиданно кивает в сторону уже подсохших капель крови на полу, чтобы напомнить всем, как позорно сбегали из этой комнаты двое, спасавшие свои шкуры. — Перед лицом смерти им обычно становится плевать на всё: на честь, на будущее, на близких — они просто бегут, лишь бы оказаться как можно дальше. Поэтому мне нравятся те люди, которые не бояться встретить смерть лицом к лицу, — он смотрит на Кихёна. — При всей моей ненависти… я вдруг даже стал уважать тебя немного.       — Не нужно бежать в забвение от своей боли, — Хосок качает головой.       Он понимает, что мало что может тут сделать. У Енбина уже не осталось ни моральных ценностей, которые можно поддержать либо оспорить, ни слабостей, на которые можно надавить. Енбин будет делать то, что решил. И есть только один способ остановить его — тупая, грубая сила.       — Так значит, Кихён — всё-таки убийца?.. — спрашивает Чангюн, прежде чем хоть что-то успевает произойти. Хосок надеялся, что тот не заговорит об этом. Он не слышит в его тоне шока или злобы, но боится, что того может перемкнуть.       Если Чангюн решит ополчиться на Кихёна сейчас, всё точно будет кончено.       — Почему бы тебе непосредственно у него об этом не спросить? — но Енбин рад вопросу, он с готовностью предоставляет возможность всё выяснить.       Чангюн мнётся. Кихён впадает в некое подобие ступора — на этот раз уже непритворного. Хосок видит, какая волна ужаса того окатила, но всё равно не готов ничего сейчас утверждать, ведь это может быть просто реакцией на давление и стресс.       — Разумеется, если бы я лично видел в тот день, как он убил Чунёна, мы бы здесь сейчас не стояли, — решает Енбин подлить масла в огонь. — Однако то, что Кихён был на месте происшествия в тот момент, когда Чунён с Тэгуном погибли, — это факт. Он же позвал их в то самое место. Очевидно, он также был последним, кто видел их живыми. Я думаю, это… уже о чём-то говорит.       — Я… — Кихён не позволяет тишине воцариться. Он не смотрит ни на кого и ни на что, сейчас его взгляд направлен прямиком внутрь себя.       — Конечно, это уже ни на что не повлияет. Но… я думаю, всем будет интересно наконец-то разобраться с этой историей. Так кого ты убил? Как это получилось?.. И что вообще тогда произошло?       Хосок абсолютно не заинтересован в ответе. Даже не потому, что не хочет знать правду: он же всё равно узнает, рано или поздно, если выживет сегодня — просто ему кажется, сейчас не тот момент, чтобы утяжелять его дополнительной драмой. Им пока хватает проблем, чтобы разбираться с ними. А новые подождут — зря Чангюн начал об этом. Но зато, впрочем, Хосок наконец-то обрёл достаточно решимости, чтобы прибегнуть к крайнему средству.       — Опусти оружие, — он роняет на пол тряпку и, крепко сжав пальцы, вытягивает вперёд руку. — Давай поговорим о том, о чём мне хочется говорить.       Такое ощущение, что даже Чангюн удивляется подобному повороту событий. Чего говорить о Енбине: увидев в руке Хосока пистолет, он видимо думает, что окончательно сошёл с ума, поэтому начинает бешено хлопать глазами и трясти головой. Ужас на лице Кихёна перетекает в изумление, хотя с виду эти выражения почти не различаются.       — Ты… оказывается, умеешь удивить, — когда Енбин убеждается, что глаза его не обманывают, он приходит в неожиданный восторг. — Боже мой… я уж думал, это никак не станет ещё более занятным.       — А чего в этом занятного? — Хосок доведён уже до такой крайней точки, что совсем ничего не чувствует, хотя наставляет заряженное оружие тому в грудь.       — Значит, ты так хочешь?.. — Енбин как будто не замечает этого. Он абсолютно не чувствует смертельной опасности.       У Хосока есть один секрет: он не умеет стрелять. Он даже не представляет, каким образом на оружии, которое он сжимает в своей руке с такой уверенностью, снимается предохранитель и отводится затвор. Он ведь не позволил Чангюну показать всё это — его промах. Да даже если он догадается, он все равно не убьёт человека — это выше его сил, Хосок себя не заставит нажать на спуск, чтобы оборвать чужую жизнь, какому бы мерзкому человеку эта жизнь ни принадлежала. И поэтому пистолет в его руках — это лишь средство устрашения, как и планировалось. Впрочем, Енбину вовсе не обязательно об этом знать.       — И что?.. — тот смеётся. Он в самом деле реагирует совсем не так, как Хосок надеялся. Это нервирует. Что же делать?..       — Перестань целится в Кихёна, — первым делом он должен увести того из-под удара. А дальше уже как получится.       — Хорошо, — на удивление легко сдаётся Енбин. Наконец-то Кихён оказывается вне опасности, вот только на его лице не мелькает ни тени облегчения.       А всё потому что, отведя пистолет от Кихёна, Енбин без колебаний направляет его в сторону Хосока. Он смотрит прямо в чёрное дуло, в эту крошечную точку, и внутри у него всё дрожит от выворачивающего ужаса — но он прилагает все усилия, только бы не показывать этого на лице. Всё теперь будет зависеть от того, насколько умело он блефует. Вся его жизнь в этот момент начинает держаться на умении убедительно лгать, которым он никогда не обладал.       — Я же сказал, что точно убью кого-то сегодня, — тянет Енбин, которому блеф не требуется. — И судя ко всему, это будет кто-то один. Кто именно — не особо важно. Любая смерть обернется страданием для вас всех.       — Я тоже легко могу оборвать твою жизнь, — ужас заставляет Хосока лгать так, как он ещё никогда не лгал и вряд ли когда-нибудь будет.       — Если подумать, то не очень красиво будет пристрелить беззащитного человека, лежащего на полу в истощении и дезориентации, как собаку, когда появляется вариант сделать всё более достойно.       — В убийстве нет ничего достойного.       — Я даже дам тебе призрачный шанс, — внезапно Енбину в голову ударяет какая-то идея, которая заставляет его восхищённо выдохнуть. Он наслаждается своей гениальностью. — Давай-ка это будет что-то типа дуэли: как в Европе стрелялись в девятнадцатом веке — у каждого один шанс и нет права на ошибку. Я посчитаю до трёх, и на «три» каждый выстрелит. Расстояние здесь маленькое — промахнуться невозможно, а попадание в правильное место окажется смертельным на сто процентов. Получается, кто первый среагирует, тот и победил. Хотя, в теории есть вероятность, что мы оба друг друга застрелим...       Хосок понимает главный момент, который он не учёл, и это оказывается его роковой ошибкой. Енбин не боится расставаться с жизнью — вот в чём дело. До него очень быстро доходит, что в таких обстоятельствах ему, очевидно, конец. Он вдруг забывает обо всём. Теперь он может видеть перед собой лишь проклятую чёрную точку.       — Если победишь ты — так тому и быть, — Енбин на ходу сочиняет правила. — Это значит, вы трое останетесь живы, а я умру, как и подобает проигравшему. Но если я одержу верх — умрёшь, соответственно, ты… те двое останутся живы. Правда. Я обещаю, я больше не трону Кихёна, — Енбин кое-как давит смешок. — Впрочем, подумай, как он будет себя чувствовать, увидев твою смерть собственными глазами… я вполне могу представить, в каком он окажется отчаянии, поэтому, уходя, на всякий случай подарю ему пистолет с одной оставшейся пулей — и пускай сам разбирается дальше. Уверен, он поймёт, что с этим сделать.       — Да когда ты уже остановишься… — шепчет Хосок почти одним губами.       Невольно он встречается глазами с Кихёном: тот, кажется, собирает последние остатки сил, чтобы только взглянуть на него. Наконец-то он смотрит на него. Без всякой ненависти. На лице, испещренном муками душевной и физической боли, читается только одно — мольба. Искренняя, безумная мольба: и он умоляет Хосока, чтобы тот выжил, так сильно, что слезы опять сами собой текут у него по лицу. Хосок не находит в себе сил дать ему понять, что он, скорее всего, не справится.       — А знаешь почему твоя надежда призрачная? — он не знает, как, но даёт понять это Енбину. — Потому что я понимаю уже сейчас, что ты безнадёжен. Победа будет за мной.       Хосок не хочет давать слезам попадать на свои щёки. Он точно знает, что сейчас-то никто не явится на порог и не спасёт его. Если он и попробует разобраться в механизме пистолета на ходу, то Енбин, скорее всего, рассмеётся и пристрелит его прямо так. А даже если и нет… пальцы Хосока всё равно не шевелятся — просто не подчиняются ему, словно они чужие. Честно говоря, он совсем не чувствует их. Настолько, что не может даже выронить оружие — только держать его прямо перед собой. Наверняка это тоже какая-то форма ступора.       Он должен принять то, что сам натворил. Ему ничего теперь не сделать. Хотя нет, пожалуй, одно осталось: надо как-то заставить Енбина выпустить в него все оставшиеся пули, чтобы Кихёну не досталось ни одной.       — Могу даже дать тебе небольшую подсказку-поблажку, — Енбин всё ещё не устаёт пользоваться своим превосходством. — Ты ведь вполне можешь выстрелить до того, как я закончу считать — а почему нет?.. — это нечестно, но в твоей ситуации было бы лучшим выходом. Я говорю тебе, потому что знаю: ты этого не сделаешь.       Хосок больше не хочет смотреть на его гадкую ухмыляющуюся рожу. Последнюю минуту жизни он лучше потратит на то, чтобы ещё хоть немного посмотреть на Кихёна. Наверное, неуместно думать об этом в такой момент, но всё же вплоть до той секунды, когда Хосок закроет глаза, Кихён продолжит оставаться для него самым красивым человеком на свете. Он больше никого не счастлив видеть так же сильно — и не имеет значения, что происходит вокруг.       Как же мало времени, всё-таки, они провели вместе. Хосок понимает: ему не хватило этого времени, чтобы насмотреться на него, видеть его рядом — спокойным и счастливым, а не как сейчас — не хватило дней, часов, секунд, чтобы насладиться тем, что Кихён мог дать ему, а может, просто не хватило мозгов, чтобы понять это и добиться от него всего, пока ещё не было поздно.       Две вещи убили Хосока — эгоизм и излишняя скромность. Интересное вышло сочетание: ему очень трудно это объяснить, да у него и нет времени, чтобы пускаться в особые рассуждения — просто он вдруг чувствует, что проблема крылась в этом. Ему бы определённо так не показалось ни в какой другой ситуации, кроме этой — но именно в этой все проблемы, которые у них с Кихёном когда-либо были, вдруг стали казаться дурацкими, легко разрешимыми и даже надуманными. Перед лицом смерти, почему-то, всё теряет свой вес. И он за секунду находит выход из таких мучительных положений, в которых до этого ощущал себя запертым месяцами. Но только это уже бесполезно.       Он бы очень хотел, чтобы последним выражением, которое Кихён видит на его лице, было спокойное принятие. Он бы хотел внушить ему, что ни о чём не жалеет — но дело в том, что это откровенная ложь. У Хосока больше нет сил, чтобы лгать. Поэтому он решает: если Кихён увидит его грусть, тогда пусть он как-нибудь увидит в этой грусти также всё то, что должен был услышать. Пусть прочитает в его глазах слова, которые Хосок так и не смог произнести.       — Ты готов? — голос Енбина возвращает его в реальность.       Хосок надеется, что всё это выглядит не слишком глупо. Он просит Кихёна простить его за очередную слабость, которой тот, возможно, даже не поймёт.       «Кихён-а, послушай сейчас, что я скажу. У меня очень мало времени.       Я тут понял кое-что: ты никогда ничего толком не рассказывал мне… про то, что чувствуешь, что переживаешь, какие мысли живут в тебя голове и какие эмоции — в душе. Ты никогда не рассказывал мне сам, а я… я ведь даже и не настаивал на этом. Я всё время злился на тебя за скрытность, но не было такого, чтобы я подошёл к тебе и сказал: “Прошу, поделись со мной тем, что лежит у тебя на душе. Что ты чувствуешь прямо сейчас и о чём беспокоишься? Мне правда важно это знать. Ты можешь доверить мне абсолютно все свои мысли, я поддержу тебя в любом случае, что бы ты не сказал. Доверяй мне, пожалуйста, Кихён, я никогда не сделаю тебе больно и не обману твоих чувств”.       — Раз, — чётко звучит в тишине.       Единственный раз, когда я требовал от тебя ответа… это напоминало скорее допрос. Ты ответил тогда на мои вопросы, потому что боялся не отвечать. Боялся меня и моего гнева. Не было такого… чтобы в спокойной обстановке я просил быть со мной открытым и честным. А ведь в какой-нибудь из дней я бы мог обнять тебя очень крепко и прошептать что-нибудь нежное на ухо, чтобы ты почувствовал себя защищённым и по-настоящему любимым. Я бы мог сказать, глядя тебе в глаза, что хочу знать о тебе больше, что хочу знать о тебе всё, потому что искренне беспокоюсь за то, что с тобой происходит. Уверен, ты понял и принял бы моё желание.       — Два, — Хосок осознаёт, что у него слишком мало времени, а слов, которые осталось сказать, — безумно много.       Теперь я понимаю, что ты боялся. Ты боялся быть откровенным со мной. Тебе наверняка казалось, что я возненавижу тебя, буду чувствовать отвращение и брошу, если узнаю всю правду… А я не сделал ничего, чтобы показать тебе, что этот страх бессмыслен. Я только злился и продолжал молчать. “Иногда я хотел сказать тебе что-то, но чувствовал, что ты меня не слушаешь” — это твои слова, и теперь я наконец понимаю, о чём речь. Мне следовало бы просто сесть и поговорить с тобой по душам, хотя бы один раз. Возможно, ты отказался бы говорить поначалу — но если бы понял, что я заинтересован в тебе искренне, что я правда о тебе беспокоюсь, что выслушаю абсолютно любые вещи без предубеждения, думаю… ты бы стал в итоге открываться мне по чуть-чуть.       — Три, — слишком… слишком мало времени.       Я даже не сказал тебе самого простого, но самого главного: “Я люблю тебя” — ведь сначала считал это глупым, а потом думал, что уже слишком поздно. А ещё я ни разу не говорил ничего вроде “Ты делаешь меня счастливым”, “Я хочу быть с тобой, несмотря ни на что” или “Ты такой замечательный” — всерьёз, не только в постели. Но просто… для меня это было что-то само собой разумеющееся. Для меня — но не для тебя, теперь я знаю. Ты слышал только те жуткие гадости, которые сочинил Енбин — вот поэтому стал думать о себе, как об отвратительном человеке. Я подкреплял те представления, потому что вечно концентрировал внимание на плохом, что ты делал, не обращая внимание на хорошее.       Енбин как будто специально выдерживает ещё одну долгую паузу. И Хосоку кажется, что тот всерьёз завидует… или, по крайней мере, обижается из-за того, что тому плевать на него в такой решительный момент.       Даже когда мы жили вместе какое-то время, я ничего особенного не делал, а просто был рядом с тобой, просто чувствовал себя счастливым рядом с тобой и злился на то, что ты не можешь быть так же счастлив — вот только, какие же усилия я приложил, чтобы подарить тебе это счастье? Я всегда стыдился своих чувств, своей любви. Боялся говорить тебе комплименты, открыто выражать эмоции и мысли. Я боялся, что тебе будет противно, что ты станешь смеяться надо мной. Но может быть, именно это требовалось тебе больше всего — глупая, сопливая, но зато честная любовь?»       В последние секунды Хосок уже не смотрит на Кихёна. Ему кажется, тот всё-таки не понимает его, а думает о чём-то другом — очень жаль. Ничего не поделаешь.       Хосок слышит выстрел. Он видит некое движение впереди, лишь за пару секунд до него — в той стороне, где сидел Кихён — но сознание не успевает его обработать. Зато он не видит пули. И не только потому, что всё происходит слишком быстро — так, что взгляду не уловить, а просто… земля вдруг уходит у него из-под ног. В прямом смысле — просто что-то врезается в него справа с огромной силой, толкнув вбок.       Хосок совершенно забыл про Чангюна. Зато Чангюн про него не забыл.       Не забыл, должно быть, как пообещал, что всё обязательно будет хорошо — у него и у Кихёна — а иначе это никак не объяснить. Енбин пообещал убить кого-то одного, и без разницы, кто это будет — и, будучи тем, кому грозило меньше всего опасности, Чангюн так просто в самый последний момент, даже не спросив ничьего мнения, предлагает себя. Хотя на самом деле он делает это потому, что искренне считает: ему нечего терять.       Что-то вновь явилось и спасло его в последний момент, но едва ли это можно назвать чудом.       «Это нечестно», — проносится в голове у Хосока.       Чангюн с разбега заслоняет его собой, крепко вцепившись ему в плечи: Хосок уверен, он видит, как лицо напротив исказилось судорогой — но никакого ужаса на нём нет. Они падают на пол вместе, не удержав равновесия. Когда Хосок ударяется плечом, только одна мысль бьётся в голове: «я в порядке» — хотя он не должен быть в порядке. Он готовился почувствовать жуткую боль — но увидел боль на чужом лице.       «Так не должно быть».       Хосок видит на полу кровь. Он разбирает, сколько её, откуда она — а просто самого факта, что это кровь, ему уже достаточно. Чангюн хватается за область где-то в районе груди, а всё его лицо мгновенно становится бледным. Наконец, не помня даже, как он освободился от чужих рук, Хосок оказывается стоящим на коленях. Всё вдруг плывёт перед глазами, даже местами темнеет: погружённый в самое ядро паники, мозг отказывается соображать. Чангюн подтягивает колени к груди, не прекращая жмуриться и стонать.       Хосоку кажется, прямо сейчас в другом конце комнаты происходит что-то ещё. Но всё это уже неважно.       Бесконечная пелена перед глазами. Бесконечный ужас. Бесконечное отчаяние. В этот момент даже время становится бесконечным. Идеальная трагедия. Лучше нельзя было сочинить. Хосок падает, всё глубже и глубже — и это куда более ужасное ощущение, чем то, что накрыло его, когда он ударился головой.       — Да вы что, угораете надо мной?!! — вдруг раздаётся откуда-то издалека голос Енбина. Неужели он так злится потому, что подстрелил не того?..       Хосок не хочет — но он не может не обернуться. И вдруг видит странную картину: Кихён стоит рядом с Енбином. А если точнее, держит его за руку: как раз за ту руку, в которой тот сжимает пистолет. И обе их руки подняты гораздо сильнее того уровня, где Енбин держал свою раньше. Ствол направлен по диагонали вверх.       — Ты можешь что угодно делать со мной, — произносит Кихён настолько отчётливо, что даже Хосок его слышит из своего полузабвения, — но их ты не тронешь.       Хосок машинально прослеживает глазами ту траекторию, которую должна была проделать пуля при подобном положении ствола. Он находит в стене дыру. И откуда-то знает, что раньше её там не было. Разумеется, он переводит взгляд на Чангюна, который корчится от явно не выдуманной боли на полу. В голове Хосока происходит определённый диссонанс. Его мозг отказывается понимать, что происходит.       Енбин в это время приходит в себя: рыча от ярости, начинает бороться с Кихёном, и в этот раз их борьба уже больше похожа на равную. Кихён наваливается на него всем весом, при этом снова пытаясь отобрать пистолет — Енбин поднимает руку вверх, и увы, он выше. Они делают несколько шагов, чуть ли не кружатся, крепко вцепившись друг в друга, и Енбин орёт:       — У меня ведь ещё две пули!       Непонятно, как это получается, но вдруг происходит выстрел, направленный ровно в потолок — теперь одна. И кому же она достанется?..       Хосок в это же время понимает, что кровь на полу Чангюну вовсе не принадлежит. Это всё ещё старая кровь — та, что брызнула из ноги парня, получившего пулю в колено. Также он выясняет, что у Чангюна ни теле нет никаких ран. То, что он держится за грудь… он держится за сердце! Он держится за сердце, потому что ему прихватило сердце, боже, ну разумеется! Вряд ли это хорошо, но всё же это почти заставляет Хосока расплакаться от облегчения.       Чангюну действительно очень больно, так что он с трудом может дышать — но это та боль, которой он привык. Чангюн знает, что не умрёт от неё — раньше не умирал и теперь не должен — и поэтому не боится. Кусая губы до крови, глядя на Хосока немного мутно, он внезапно улыбается.       — Паникёр, — вырывается у него с трудом.       Хосок зажимает глаза руками, морщась. И всё равно так не должно быть.       Кихён всё ещё продолжает бороться с Енбином за пределами его взгляда. Хосок вдруг слышит его отрывистый крик — и звук удара. Ещё одна пуля осталась — стучит у Хосока в мозгах.       Они не заслужили всего этого. Они не должны были так страдать.       Нужно закончить это как можно скорее. Чтобы все оказались в безопасности.       Кихён опять падает на кресла. Сегодня ему никак не удаётся одержать верх. Но ему больше не придётся бороться в одиночку. Он проделал прекрасную работу, он спас всех. А остальное Хосок сделает сам.       Енбин наставляет пистолет на Кихёна — но Хосок налетает на него сзади и точным, рассчитанным движением выбивает оружие из рук. Оно падает на пол, всё ещё храня в себе последнюю пулю. В душе Хосока не остаётся сомнений и страха. Он разворачивает Енбина на себя и бьёт его по лицу так, что тот теряет ориентацию в пространстве. Сделав пару шагов, он заваливается назад:       — Тебе придётся убить меня, чтобы остановить! — доносится из его глотки каким-то нечеловеческим голосом. — Ты думаешь, я успокоюсь?!       Кихён отползает в сторону. Енбин падает на пол, сильно ударившись головой. Хосок хватает его и сам не осознаёт, что пытается сделать дальше — тот извивается под ним, истерически визжа, царапаясь, пинаясь ногами. Тогда, не помня себя, Хосок бьёт его ещё и ещё, он чувствует неконтролируемое и непреодолимое бешенство внутри. Кровь заливает лицо с застывшей на нём широченной, рвущейся улыбкой. Хосок чувствует, как кулаки его становятся липкими, но не замечает этого.       — Давайте мы все погибнем! — подобные вопли рвутся из глотки Енбина и бьют Хосоку по ушам. — Давайте все вместе сгорим в диком пламени адского безумия!       Хосок хватает его за шею, чтобы заткнуть — руки без труда сжимаются на ней, он прощупывает кости. Надо только поставить их слегка повыше, надо только… нет! Он просто не имеет права поддаваться этому зову, как бы тот ни соблазнял его — он не станет убийцей. Но что же тогда делать?..       — Ты не видишь — ты окончательно свихнулся! — кричит Хосок, как только у него слегка проясняются мысли. — Енбин, взгляни: что ты с собой сделал!       Тот внезапно перестаёт брыкаться. И даже практически расслабляется. Хосок чуть ослабляет хватку от неожиданности, но Енбин не пытается вырваться. Он остаётся лежать с застывшим в гримасе лицом, перепачканным собственной кровью, глядя куда-то в потолок.       — Что я сделал не так? — шепчет он вдруг, так что только один Хосок может его слышать. — В чём виноват?.. Теперь я уже не помню или не понимаю, в чём виноват. Разве я что-то сделал неправильно, разве я где-то ошибся?!       — Ты сделал множество ужасных вещей, — шепчет Хосок оторопело. — Ты нарушил несколько законов, я уже не говорю о моральных принципах…       — Да же какой смысл соблюдать законы, — одна из его рук внезапно уходит куда-то вниз. — В мире, который сам по себе сошёл с ума?       Какое-то время они смотрят друг на друга в упор. Хосоку кажется, очень долго. Он видит перед собой человека, который больше не способен отличать чёрное от белого. И который абсолютно потерял ощущение границ допустимого. Вообще каких-либо границ. Это значит, Кан Енбин, талантливый певец из Аняна, умер.       — Ты никогда не будешь здесь в безопасности, — шепчет он. — Те люди, которые однажды делали вид, будто любят тебя, способны с лёгкостью тебя предать и уничтожить. А время, на которое ты надеешься, что оно будет самым счастливым в жизни, может вдруг обернуться кошмаром. И любой день… способен принести…       — Я всё понимаю, — Хосок предпочитает перебить его. — Но я считаю, это долг и большая внутренняя победа для любого из нас: сколько бы ни было грязи в мире и сколько бы тварей нас ни окружало, самому как-то суметь остаться при этом достойным человеком. Даже когда тебе невыносимо больно и грустно… ни в коем случае нельзя направлять эти чувства кому-то во вред.       — А что же тогда делать с ними?       — Этого… я не знаю.       Псих усмехается. Хосок правда не знает, что ему сказать. По правде говоря, эту часть своей незамысловатой философии он ещё не придумал.       — Ты не собираешься убивать меня? — спрашивает тот прямо. Его взгляд внезапно проясняется, и почему-то это кажется опасным.       — Нет, — решительно отвечает Хосок.       — Точно?..       — Точно.       — А вот это ты зря.       Хосок даже не успевает открыть рот, чтобы ответить — внезапно он чувствует острую, парализующую конечности боль где-то внизу живота. Это случается так резко, что на несколько секунд он полностью перестаёт дышать — его кожа покрывается мурашками. Всё темнеет. Тело стремительно накрывает озноб. Хосок смотрит в глаза напротив и видит в них торжество. В самом деле, ну когда же ты успокоишься?       Должно быть, в кармане у него был нож. Или просто лезвие, или заточка — в общем, что-то острое. Зря Хосок не допустил возможность этого. А впрочем… чего уж теперь.       Согнувшись в инстинктивной попытке зажать руками рану, он выпускает из захвата тело, лежащее под собой, и падает набок. Боль действительно режет плоть насквозь, как будто острый предмет всё ещё там. Под ладонями начинает становиться липко. Только без паники, только без паники — сейчас он опять надумает себе обстоятельства хуже, чем те есть на самом деле. Его разум уже начинает уплывать, хотя он не чувствует на уровне тела, что умирает. Во рту появляется кислый привкус.       Фигура с безумным взглядом в считанные секунды оказывается над ним. Хосок ясно видит окровавленное улыбающееся лицо в ореоле света. Чужая ладонь упирается ему в грудь, выбивая из лёгких последний воздух. Хосок косится вниз, на свою руку. На этот-то раз кровь свежая, его собственная кровь. И опять — контрастный рубин на сером.       Всё… такое серое.       И только лезвие ножа ослепительно сверкает ясным серебром над головой — Хосок смотрит за этим завороженно, не в силах оторвать свой взгляд от надвигающейся — в очередной раз — смерти.       — Стой! — разносится дикий вопль. Даже воздух трескается от него.       … Хосок правда не понимает, почему лезвие вдруг остановилось. Ведь это безумное лицо над ним явно не принадлежит человеку, который станет теперь кого-то слушать. И всё же, тем не менее, рука замирает — Хосок может видеть, как крошечные капли его крови, оставшиеся на ноже после первого укола, стекают по острию.       Голова медленно поворачивается. В пяти шагах оцепенела фигура человека, крепко сжавшая пистолет в двух руках — вытянутые руки дрожат. Неужели последняя пуля всё же для чего-то пригодится?..       — Ты меня совсем сегодня не слушал?.. — произносит нечеловеческий голос. — Ты пытаешься угрожать мне выстрелом и всерьёз надеешься, что из этого что-нибудь выйдет?       — Ты лжёшь, — отчётливо произносит фигура голосом Кихёна. — Ты лжёшь, утверждая, что не боишься смерти. Потому что такого не бывает. Смерти… нельзя не бояться. Даже если в какие-то моменты ты жаждешь её больше, чем чего-либо на свете, если молишь, чтобы та пришла, при первом её дыхании рядом всё равно — испугаешься. Все люди испытывают страх перед смертью. Даже я. И даже ты.       Ухмылка растягивается. А часть красок окружающего мира в восприятии Хосока постепенно возвращается. Он начинает всё чётче различать контуры расплывшихся до этого вещей. Он вдруг видит решительно сжатые губы Кихёна очень чётко.       — Думаешь, если выпустишь пулю — умру я?..       Он начинает лучше понимать, что происходит. Но его гудящая, ватная голова не способна определить значение этой фразы. В ней есть какая-то серьёзная нелогичность. Причём похоже, что Кихён тоже не понимает. И ведь действительно: кто может умереть, если не тот, на кого смотрит дуло? Вряд ли Кихён умелый стрелок, но с такого расстояния он точно не промахнётся.       — Выстрелишь — убьёшь себя, — дальше и вовсе звучит какая-то несуразица. — Я просто закончу страдать и наконец-то успокоюсь, для меня так будет даже лучше. А тот, кто будет мучиться в смертельных муках после этого выстрела — ты. Это не то же самое, что всадить пулю в собственную голову, а гораздо хуже. Потому что эта боль не закончится быстро. Она будет преследовать тебя до самого твоего конца, когда бы он ни наступил.       Хосок правда пытается понять изо всех сил. И кое-что даже сращивается. С трудом, но он всё-таки возвращает конечностям подвижность. Острие ножа продолжает смотреть ему в правый глаз. До него приблизительно десять сантиметров. Получится ли вырваться, не схлопотав удар?..       — Твои руки уже грязны, — продолжает голос гипнотическим тоном. — Возьмёшь ли ты ещё один грех себе на душу? Повесишь ли на себя ещё одно убийство? Я непременно буду являться к тебе в кошмарах. Я легко достану тебя с того света. Я сведу тебя с ума. И ты нигде от меня не спрячешься… Я буду душить тебя по ночам. Буду улыбаться тебе в каждом зеркале. Я проникну внутрь тебя. Я буду касаться на тебе тех мест, к которым даже ты сам не способен прикоснуться. Я…       Слова звучат в неком ритме, как будто бы иммитируют движения маятника. Хосок и сам оказывается на мгновение ими заворожен. Но берёт себя в руки. Он должен взять себя в руки. Пока он жив, он не позволит кошмару случиться. Он не даст чудовищу совершит свою месть.       — Моя смерть будет моим последним — и самым главным — издевательством над тобой. Это мой прощальный тебе подарок. Прими его.       Кихён не двигается. Трудно представить, какая страшная картина встала в его остекленевших глазах.       — Ну же, стреляй. Нажимай на спуск, а иначе я тоже могу кое-что…       Голос обрывается на середине фразы. Дрожь проскальзывает по коже Хосока. Он вдруг чувствует, что упустил свой шанс. Лезвие уходит от лица и опускается ниже. Холодный металл обжигает шею. Дыхание прерывается, и он с трудом сглатывает.       Руки Кихёна дёргаются, и тот почти стреляет — но слабые пальцы соскальзывают с крючка. Хосок готов поклясться, что видит на рукояти пистолета капли пота.       — Лиши меня жизни — и попадёшь в ад на земле. В пучину безумной ненависти к себе и своим окровавленным рукам, что несут окружающим лишь проклятье, — лезвие настолько острое, что Хосок едва чувствует его прикосновение. Но знает: стоит рукам над ним приложить силу, и в считанные мгновения всё будет кончено. — Забавно, правда?.. Чунён умер именно так. Когда его нашли, у него было перерезано горло. И это же твоих рук дело, да?..       Всё тело Кихёна дрожит. Он пытается попасть указательным пальцем по проклятому крючку, но не может. В его глазах читается вопрос: почему? Лишь один этот вопрос, ничего больше.       Хосок находит в себе силы рискнуть:       — Не слушай его, — он сам не понимает, как умудряется это сказать. И даже не уверен, что Кихён его слышит. — Он хочет, чтобы ты в него выстрелил.       — А что, по-твоему, он не должен стрелять? — нож внезапно отходит от горла, но совсем слегка. — Я ведь убью тебя, если он не выстрелит.       Хосок знает, что это так — он убьёт. Но что он может поделать? Правда и в том, что Кихён сойдёт с ума, если выпустит пулю в то место, в которое целится. Он не перенесёт последствий того мгновения, когда череп этого ненормального разнесёт на куски. Когда всё вокруг запачкает его липкая кровь вперемешку с мозгами. Мир Кихёна треснет бесповоротно, и его уже нельзя будет склеить.       — Смотри сам, — в голосе звучит насмешка. — Либо ты нажмёшь на спуск до того, как я перережу ему глотку, либо уже после — ярость заставит тебя это сделать. У тебя просто нет выбора. Теперь-то ты проиграл, да-а?       Хосок жмурит глаза — затем открывает их и впивается взглядом в Кихёна, надеясь установить с ним мысленный контакт. Прошу, посмотри на меня. Пойми, что я хочу тебе сказать. Только это спасёт нас обоих. Только это.       Его мозги начинают работать с бешеной скоростью. Они перестают быть затуманенными.       «Кихён, — он бы мог сказать это вслух, но боится: рука, сжимающая нож, слишком напряжена. — Прошу тебя, услышь это... Тебе не обязательно его убивать. Ты можешь выстрелить ему в руку или в ногу — и тогда у меня будет шанс вырваться. Просто заставь его отвлечься на боль. Не убивай».       Но Кихён снова не понимает того, что он пытается ему сказать. Голос завладел его рассудком. Голос заполнил собой всё. И пистолет крепко застыл в одном положении, так что теперь существует только два варианта: стрелять или не стрелять.       — Всё-таки, получается жизнь за жизнь, — звучит итог, наконец. — Его жизнь или твоя: что же ты выбираешь?       Хосок смотрит в глаза Кихёна, но Кихён не смотрит в его глаза. Он смотрит только на прицел пистолета. И видит в нём оскаленное бледное лицо сумасшедшего. Его палец наконец-то твёрдо устанавливается на спусковом крючке. Осталось только приложить силу.       «Прошу тебя, не надо», — выдыхает Хосок, не разжимая губ.       Кихён закрывает глаза.       Раздаётся выстрел.