Sick Boy

      … голова сумасшедшего не разрывается на куски с мерзким хлюпом и треском, хотя мозг Хосока уже успевает визуализировать эту картину в самых ярких красках.       Ухмыляющееся лицо над ним резко цепенеет: беспорядочная мимика прекращается — а налитые кровью глаза только чуть сильнее вылезают из орбит.       Хосок не знает, что произошло, у него нет времени думать, что произошло, да и по большому счёту ему наплевать, что произошло — едва ощутив, как ослабла рука, держащая нож около его горла, он отдаётся инстинктивному стремлению выжить. Не отдавая отчёт своим действиям и не успев ничего толком обдумать, он хватается за эту руку и дёргает её вверх; его колено впечатывается в какую-то часть нависшего сверху тела, а оставшиеся силы уходят на то, чтобы скинуть это тело с себя.       Освободившись, Хосок с судорожно хватает воздух: в его голове туман, всё страшно плывёт перед глазами — а противник валится набок, точно его парализовало. Псих пытается громко кричать, но из его широко разинутого рта не доносится ни слова, только сдавленное кряхтение и плевки. На ткани его джинсов в районе бедра начинает разрастаться чёрное пятно. А дёргающаяся рука пытается вцепиться в поражённое выстрелом место.       Можно быть спокойным, глядя наступающей смерти в глаза, но вот не потерять лицо, столкнувшись с мучительной болью — едва ли.       Взгляд, с трудом пробившийся сквозь туман, находит Кихёна на прежнем месте, зависшим точно в той же позе, как и десять секунд назад, всё с тем же оцепеневшим выражением лица. Тогда-то Хосок и осознаёт, что стрелял не он.       Но кто тогда?..       Его взгляд машинально падает на дверной проём. Уловить звуки и движения выходит гораздо быстрее, чем выяснить их природу. В том конце комнаты происходит какое-то неясное месиво — вот первое заключение, которое Хосок способен сделать. Месиво, вероятно, потому, что там столпилось достаточно много людей.       — Лежать на месте! — раздаётся вскрик, голос смутно знакомый.       Хосок насчитывает пять. Пять человек. Четверых из них он знает, одного — нет. Двое из этих четверых вызывают немного меньшее недоумение своим появлением, двое других — огромное. И Хосок умудряется изумиться ещё до того, как успевает отдать себе адекватный отчёт в том, что это за люди и как вообще они могли сюда попасть.       Адекватное?.. На секунду он готов абсолютно всё происходящее посчитать за дичайший предсмертный бред.       — Только попробуй пошевелиться, — продолжает тот прежний голос из дверей. — Я не постесняюсь, я прострелю тебе башку, если будешь брыкаться.       — Бесполезно, он того и добивается!!       Чангюн?.. Хосок различает громкий вопль Чангюна с другой стороны комнаты. Похоже, тому удалось гораздо быстрее, чем ему, собраться с мыслями, чтобы предостеречь пришедших о том, что тут происходит. Получается, Чангюн правда жив и даже в сознании.       Человек с пушкой медлит. Чон Менсу. Хосок даже не знает, что заставило его вспомнить это имя: имя человека, работника «Пьяной вишни», который и раньше не раз выручал его, а сегодня — спас ему жизнь. Тот медлит, по началу даже и не поняв, что Чангюн имел в виду. Но потом видит сам.       Почему-то — вряд ли можно как-то объяснить, почему, — вместо того, чтобы повторно атаковать Хосока, который лежит в метре от него, вскочивший на ноги псих замахивается ножом в сторону Кихёна. По идее, боль должна мгновенно заглушать всё, но очевидно даже боль можно заглушить отчаянием и безумием. Несмотря на то, что его нога прострелена, под действием шока и охваченный жаждой хоть в кого-то воткнуть свой чёртов нож, он как-то умудряется на неё наступить.       Кихён машинально подаётся назад, по-прежнему не выпуская из рук пистолет, но из-за испуга забывает про возможность из него выстрелить. Лезвие ножа свистит в десяти сантиметрах от его лица. Хосок хотел бы что-то сделать, но его тело, лишённое всякого контроля, не способно даже сесть.       Чон Менсу стреляет ещё раз, только теперь промахивается — пуля бьёт в пол прямо перед ногами нападающего. Тот отскакивает назад. Но не от страха, а чисто инстинктивно: ведь не имеет значения, как сильно мозг мечтает умереть — тело всё равно продолжит ограждать себя от риска. Поняв это, Чон Менсу выпускает третью пулю, теперь уже целенаправленно мимо психа, просто чтобы держать его на расстоянии.       Пятясь, Кихён теряет равновесие и падает назад. Его лицо остаётся неподвижным, бледным от шока. Он пинает воздух в бессмысленной попытке защититься от нацеленного в него ножа, убирает одну руку с рукояти пистолета и закрывается ей; он хочет убежать — но не может. В бессилии он вжимается в пол.       Хосок не может ему помочь хотя бы потому, что боится попасть под горячую руку. Чон Менсу, явно не понимая, что ему делать в такой ситуации, палит без особого разбора. Уже сейчас понятно, чем всё кончится: то ли он станет убийцей, всё-таки найдя в себе силы прикончить психа (чего он явно не хочет), то ли впустую истратит все пули. Оба варианта звучат не очень хорошо, но всё же Хосок согласился бы скорее на первый.       — Да просто убейте его уже, твою мать! — Чангюн, очевидно, тоже.       — Что, тварь, нравится тебе всё это?! — оказывается, у ненормального ещё есть силы, чтобы вопить, и мозги, чтобы делать это связными фразами. — Вот так и выглядит смерть! Вот так человеку страшно перед тем, как его прикончат! Именно так чувствовал себя Чунён, когда ты убивал его, теперь ты ощущаешь?!       Ещё один, кроме Хосока, человек в комнате осознаёт: раз уж тому не вышибло мозги, раз тот способен помнить о Чунёне, говорить о нём, мстить за него, — и если он не забыл, из-за чего вообще началось всё это — значит, не такой он и псих ещё, даже может быть открыт к диалогу. Он вполне способен слушать и понимать, о чём ему говорят, если слова будут иметь для него ценность.       Хосоку нечего сделать с этим. Хосоку совершенно нечего сказать, а вот тому человеку — есть, и поэтому он целиком полагается на предчувствие, что всё можно прекратить прямо сейчас, не допуская жертв.       Этот человек — Че Хёнвон.       — Кихён не убивал твоего друга! — он вдруг оказывается на два шага перед Менсу, и тот дёргается, чуть не выстрелив. — Не ему тебе нужно было мстить!       Удивительно, но это работает. Не сразу — но довольно быстро. Нож психа ещё пару раз бьёт по воздуху, затем замирает в поднятом положении у него над головой. В это время, сдержав судорогу в горле, Хосок решает лечь на спину, чтобы ему стало полегче дышать, — но по-прежнему не отводит глаз от этого ножа. И Кихён тоже. Глядя на занесённое лезвие снизу вверх, он целиком зависает в этом роковом моменте.       — Всё, что ты делал, было бессмысленно, — Хёнвон держит тон своего голоса ровным и, игнорируя предостерегающие жесты Чон Менсу, выходит на середину комнаты. — Если ты и правда хотел отомстить убийце, то выбрал не того человека.       Искажённое безумием лицо постепенно выравнивается. Требуется ещё секунд десять, чтобы смысл сказанного был целиком осознан — всё в комнате ждут этого, не шевелясь, с замершим сердцем. Хосок использует это время, чтобы вспомнить о своей ране — на момент он умудрился почти забыть про неё — и вдруг обнаруживает, что всё не так плохо. Низ его футболки стал мокрым от крови, на это довольно страшно смотреть — но, с другой стороны, он не чувствует, что её продолжает становиться больше. Лёгкое онемение конечностей, впрочем, никуда не уходит, а голова становится всё более ватной с каждой секундой.       Как бы то ни было, Хосок слишком хочет знать, что случится дальше, чтобы позволять себе терять сознание. Он старается не задавать никаких вопросов в пустоту, а просто наблюдать.       — О чём ты говоришь?.. — раздаётся вдруг. Чётко и даже, кажется, растерянно.       — Я знаю точно, что произошло в тот вечер, когда Чунён погиб, — Хёнвон говорит уверено и даже спокойно. — Я могу рассказать тебе.       Лезвие ножа медленно опускается. Красные, от слёз и напряжения, глаза смотрят на него. Хосок уверен, что может прочитать в них: «имеет ли это теперь смысл?..». Два начала: жажда справедливости и отчаяние — бьются в человеке, который потерял себя, и всё зависит от того, которое из них одержит верх сейчас. Это не та борьба, на которую кто-то со стороны способен повлиять. Но ситуация в общем складывается так, что основной груз ответственности за всё, что будет происходить дальше, ложится на Хёнвона.       Хосок не то что бы не доверяет Хёнвону, но у него сразу же проносится в голове: этот человек абсолютно не тактичен. Одно неудачно сказанное им слово — и тогда псих вновь способен озвереть. Правда в том, что Хёнвон никогда не умел хорошо подбирать слова. И если сейчас всё будет зависеть от этого, то их положение выглядит довольно шатким.       Никто даже не может крикнуть Кихёну, чтобы он бежал, пока есть такая возможность, потому что все боятся спровоцировать очередную вспышку неконтролируемого безумия. А сам Кихён всё ещё слишком шокирован, чтобы дойти до этого своими мозгами.       — Если ты убьёшь его, а затем погибнешь и сам, то это будут две абсолютно бесполезные жертвы подряд, — однако Хёнвон начинает лучше, чем Хосок от него ожидал.       Он что, и правда всё знает?.. Потому что трудно поверить, что Хёнвон способен блефовать так умело. Он не такой безрассудный и отчаянный, как Хосок, чтобы повесить на один только блеф всеобщую безопасность. Он не мог бы быть таким спокойным сейчас, если бы не был абсолютно уверен в себе.       — Ты сам понимаешь, кто мог пожелать смерти твоему другу. Ты просто не можешь этого не понимать. Уверен, ты всегда допускал в глубине души эту возможность — но боялся, что она окажется правдой. А всё потому, что посчитать убийцей Кихёна было просто и удобно, ведь расплата с ним не представлялась особо серьёзным делом. Но если бы вдруг оказалось, что мстить необходимо кому-то другому — тому, с кем ты не в силах справится и против кого ты не можешь восстать — это был бы конец для тебя. Я уверен, что возможность отомстить была твоим последним спасением...       Хосок не уверен, понимает ли тот, к кому обращены эти слова, скрытый в них смысл, но он сам, кажется — да. Вспоминаются свидетельства Чон Менсу и ещё другие, имеющие отношение к тому случаю, а следом за ними всплывают смутные подозрения. Наконец, возникает желание подумать логически: даже если Кихён и пошёл, всё-таки, на убийство ради денег, должен быть тот, кто эти деньги ему пообещал.       Короче говоря, всё оказалось довольно просто, но в то же время и не совсем.       — Я не понимаю, — в глазах психа, взгляд которого, казалось бы, безвозвратно смешался, ясно встаёт испуг. Животный испуг добычи перед хищником.       — Ирония в том, что ты всегда догадывался о правде, — Хёнвон смотрит в упор на него. — Но просто не хотел её принимать. Ты надеялся обмануть самого себя: верил, что, когда убьёшь Кихёна, то сможешь провозгласить торжество справедливости — но что-то в тебе осознавало с самого начала, что эта история гораздо более несправедлива, чем могло казаться. А иначе говоря, тебе было проще наказать липового виновника и успокоиться, чем пытаться наказывать настоящего — и потерпеть неминуемый провал.       Своей тяжёлой, пульсирующей головой Хосок путается в таких запутанных и длинных конструкциях произносимых фраз. Да Хёнвон умеет толкать хорошие речи, чёрт возьми — и почему же он раньше никогда этого не замечал?.. Хосока клонит в темноту, но в то же время — влечёт к свету правды. Потому что он уже устал от этой недосказанности, которой нет конца.       — Но ты же не можешь отрицать, — к большому удивлению всех, псих подключается к диалогу и даже делает к собеседнику пару шагов, оставив Кихёна позади, — того, что он был на месте преступления и он же заставил Чунёна с Тэгуном ополчиться друг друга вплоть до серьёзной драки в тот вечер. Очевидно же, что их смерть была подстроена Кихёном!       — Не могу. Так всё и было, — объяснения Хёнвона, вместо того чтобы прояснять, продолжают только сильнее всё запутывать. — Но прежде чем я объясню, в чём загвоздка, замечу ещё одно: в тот вечер убийца был не один. В том смысле, что Чунён и Тэгун погибли вовсе не от руки одного и того же человека. Кихён не убивал Чунёна. И Тэгуна тоже убил не он.       — Хочешь сказать, что он пришёл туда просто в сторонке постоять? — почему-то, вместо того, чтобы помнить, что Кихён всё ещё лежит беззащитный за его спиной, псих срывает своё недоумение и злость на Хёнвоне, направив нож теперь уже в сторону него.       — Не совсем, — тот не ведёт и бровью. — Пришёл-то он туда с намерением и целью, только вот ничего у него не вышло.       Если этот разговор будет так тянуться и дальше, Хосок чувствует, вскоре он, должно быть, точно помрёт. И видимо, по нему это заметно, потому что в какой-то момент он замечает, что единственный незнакомый ему человек из пришедших (у Хосока откуда-то берётся ощущение, что он тоже работник из «Пьяной вишни», как Чон Менсу и ещё один смутно знакомый Хосоку товарищ в дверях, Пак Джэхёк) — двигается по стеночке в его сторону. Пользуясь тем, что псих теперь слишком увлечён Хёнвоном, чтобы смотреть, что ещё творится вокруг, тот решает убедиться, что с Хосоком всё в порядке. Или сделать так, чтобы ничего не стало хуже. Хосок почти уверен, маленький чемоданчик в его руке — аптечка. Как, однако, удачно всё складывается. Не верится что-то, должен быть некий подвох.       — Дело в том, что — а Хёнвон, тем временем продолжает, — Кихён действительно должен был убить Чунёна. Но он не справился.       — То есть?.. — можно говорить с полной уверенностью, что психа искренне волнует этот разговор. В самом деле, может он ещё и не совсем конченый псих.       — В итоге ему не хватило духа отнять у человека жизнь. И он этого не сделал.       — Тогда почему же Чунёна нашли мёртвым с перерезанной глоткой?!       Тот незнакомец, тихо пройдя боком через всю комнату, встаёт на колени около Хосока. Первым делом он достаёт из бокового отделения на чемоданчике одноразовые перчатки и решает осмотреть рану, предварительно убрав низ мокрой рубашки в сторону. Хосок чувствует вспышку боли и шумно втягивает в себя воздух, когда парень резко дёргает за ткань, чтобы та отлипла от кожи.       — Лучше тебе сейчас ни звука не издавать, — бросает тот ему шёпотом, без малейшей капли добродушия, и даже как бы показывая всем своим видом, что это самое добродушие он высказывать абсолютно не обязан. Хосок, несмотря ни на что, соглашается и закусывает губу.       Расстояние между Хёнвоном и психом, тем временем, сокращается примерно до десяти шагов. И это начинает выглядеть опасным — но Хёнвон не трусит, ощущая, что в его руках полное превосходство над ситуацией. Ему ничего не грозит, во всяком случае до тех пор, пока он держит правду в секрете. И более того, умело обращаясь с этой правдой, показывая её в определённом свете, он буквально способен манипулировать собеседником.       — Для начала скажи мне, — у него есть некая тактика, которой он следует, и, возможно она не самая лучшая. Понятно, что ему хочется морально раздавить человека перед собой, но, может, сейчас не время для этого? — Ты уже понял, кто был вторым убийцей?.. От чьих рук погиб Тэгун?.. Разумеется, ты понял, у тебя не так уж много вариантов.       Псих наверняка понимает, хотя бы благодаря тому тону, которым это было произнесено, — вот только что тот должен делать с этим пониманием?.. Да что Хёнвон вообще ожидает от него: что сейчас произойдёт поломка сознания или короткое замыкание в мозгу и тот самоуничтожится? До Хосока решительно не доходит, зачем же нужно поднимать эту тему, когда счёт идёт на секунды.       — Это истина, которую все сто раз слышали: если убить убийцу, то количество убийц не изменится, — тот уверенно продолжает. — Ты всё время мстил за смерть человека, который сам лишил другого жизни. Это какой-то порочный круг, тебе так не кажется? Это же могло бы никогда и не кончится...       — Вот потому-то он и собирался убить себя! — подсказывает Чангюн, потерявший терпение. Голос у него снова сдавленный и сиплый, как будто ему по-прежнему плохо, причём по-настоящему плохо, и он вынужден корчится на полу в углу, пока кто-то решил почесать языком.       «Да кончайте вы уже!» — вот что это на самом деле значит. Хосок, лежащий в другой части комнаты, чувствует абсолютную солидарность. Серьёзно, Хосок не знал, какой Хёнвон на самом деле скрытый садист. Зачем он пытается сделать так, чтобы у сумасшедшего и без того человека даже последние мозги отшибло из-за крушения всего, во что он верил?.. Да кому нужны эти дурацкие откровения?! Просто уймите его, чтобы он никому больше не мог навредить — и дело с концом!       — Скажи ему наконец, — эти мысли поддерживает даже человек, который определённо стоит на стороне Хёнвона целиком и полностью. Человек, которого Хосок заметил последним, потому что тот стоит дальше всех — Чжухон.       — Ну хорошо, — Хёнвон всё-таки сдаётся под всеобщим давлением. — Второй убийца того вечера, который лично перерезал глотку Чунёну, — это Им Бокджу. И делай теперь, что хочешь, с этой информацией.       Быстрее. Быстрее. Хосок продолжает шептать про себя. Ему просто хочется, чтобы все это наконец-то закончилось. Это самые долгие и самые мучительные несколько минут в его жизни. Ему начинает казаться, будто он лежит в огромной груде битого стекла, и осколки с каждой секундой впиваются в кожу всё сильнее и глубже. Хотя, может быть это потому, что тот парень в перчатках всё ещё проделывает какие-то жуткие манипуляции с его раной, на которые лучше не смотреть.       Психа даже хочется теперь пожалеть. Он ведь ещё не успел отойти от того факта, что Чунён был убийцей — а тут его заставляют принять и другую сокрушительную правду. Пускай даже тот, скорее всего, знал её уже давно, услышать это вот так — всё равно очень, очень больно. Потому что теперь он больше не сможет себе лгать, а будет вынужден встретить лицом к лицу душащую безысходность, которой боится больше всего на свете.       И как раз тут выдаёт себя ошибка, которую Хёнвон опрометчиво допустил: его стремление раздавить противника ожидаемо провоцирует того на агрессию. В этой агрессии совершенно не обязательно должна быть какая-то логика. Ведь если человеку очень нужно отрицать обстоятельства, он найдёт какой-то способ это сделать. Он сломает всё, что называется логикой, к черту, но ясно увидит то, что хочет видеть. Хосок не сомневается в этом. Но всё происходит гораздо проще:       — Откуда тебе знать, что случилось?! — тот использует самое банальное прямое отрицание. На Хёнвона обрушивается поток обвинений во лжи: — Ты что, был там?! Ты хоть знаешь, сколько времени я потратил на то, чтобы узнать правду?! Это оказалось невозможным, не было ни единой зацепки для того, чтобы однозначно что-то утверждать! Ничего. Ни одного способа вычислить всё наверняка, иначе бы я точно нашёл его! Каким образом ты смог достать эту информацию, и почему я должен считать, что ты это не выдумал всё?..       — Очень просто, — Хёнвон складывает руки на груди, видимо, всё-таки ощутив небольшое напряжение. Но этого недостаточно, чтобы его голос хоть слегка изменился. — Им Бокджу рассказал мне всё сам. Уж кому, как ни ему, стоит верить в подобных обстоятельствах.       Воцаряется долгое, пронзительное молчание. Хосок изумляется вплоть до крайнего ступора. Он уже смирился с мыслью, что ему самому не осознать, каким же образом Хёнвон, Чон Менсу и вся остальная компания могли найти их здесь (ведь телефон Кихёна Хосок оставил у себя), да и с чего вдруг они вообще решили их искать — но причина, по которой Им Бокджу стал бы откровенничать с Хёнвоном, явно заходит далеко за рамки того, что Хосок способен вместить в своей голове. Он всё больше начинает верить в то, что у него просто-напросто едет крыша.       — Лжёшь! — он не один подвергает услышанное серьёзному сомнению. — Да какой стати босс стал бы разговаривать с тобой?! В самом деле, с чего бы он вдруг стал называть себя убийцей?! Это звучит так глупо, тебе бы следовало придумать что получше, если так хотел замучить меня! Только идиот станет лгать так очевидно!       Псих в диком бешенстве оборачивается, подняв нож, но вдруг смотрит совершенно мимо: мимо сжавшегося на полу Кихёна, мимо Хосока вместе с тем человеком, который накладывает жгут на его рану, будто даже не замечает никого из них — он забыл, что собирался делать или что должен был делать; он просто не понимает, какое действие должен совершить, чтобы высказать свой протест. Кажется, он забыл даже о том, что хотел убить кого-то. Разговор с Хёнвоном захватил все его мысли. Так что теперь он смотрит на нож, не понимая, зачем и откуда взял его. Хосок с расстояния чувствует растерянность и отчаяние, которые того парализовали.       «Да что вообще я должен был сделать?.. — раз за разом вопрошает повреждённое сознание. — Ради чего это всё?»       Ни с того ни с сего псих падает. Просто валится на пол с подкосившихся ног. До Хосока не доходит что произошло, пока тот не хватается за своё бедро со сдавленным стоном — там у него всё ещё кровоточащая рана. Сам псих будто тоже осознаёт факт присутствия мучительной боли в своём теле только сейчас. Но почему же именно сейчас?.. Почему этого жуткого человека так резко оставляет способность опираться на повреждённую ногу?..       Он стонет, почти орёт, — и Чон Менсу, оценив ситуацию, начинает двигаться в его направлении.       — Лжецы! — вырывается вопль из разинутого рта. — Вы хотите остановить меня! Вы хотите, чтобы я никогда не смог успокоиться!       — Если уж мне ты не веришь, — Хёнвон чуть приподнимает руку, — послушай самого Им Бокджу, он скажет тебе то же самое.       Хосок не выдерживает и закашливается, сбившись с ритма затруднённого дыхания. Резкое движение отдаётся покалыванием внизу живота. И теперь он точно уверен, что всё происходящее является его извращённой галлюцинацией на грани жизни и смерти. Грустно… Неужели всё этому никогда не суждено кончится?..       — Ты удивителен, — объёмный раскатистый голос заполняет собой каждый угол комнаты. — Я никогда даже и не подумал бы, что ты способен настолько далеко зайти.       Для галлюцинации Им Бокджу выглядит слишком уж внушительно. Как и всегда при его появлении, воздух ощутимо тяжелеет — и всё, кто оказался у него на пути, машинально расступаются, почувствовав какое-то странное давление на себе. Гипнотическая интонация его голоса заставляет Хосока забыть про боль. На некоторое время он забывает вообще по всё, даже про Кихёна.       — Признаюсь, я недооценивал тебя. Как человек, ищущий в окружающих людях сокровище, я серьёзно ошибся, не обратив внимание на то, какой же ты целеустремлённый и настойчивый человек. Ведь если бы я заметил твой талант раньше, то тогда его можно было бы направить в более полезное русло. Я извлёк бы выгоду из твоих навыков, а у тебя, в свою очередь, была бы возможность действовать в моих интересах и иметь с этого многое… Впрочем, всё и так вышло неплохо.       Нет, галлюцинация бы так не извратила. Мозги Хосока едва ли способны самостоятельно генерировать подобный бред. И эту желчь… он так кусает губу, что тошнота усиливается от вкуса крови. Он вдруг осознаёт, кого на самом деле должен ненавидеть больше всего на свете. Ведь испытывать ненависть к психу — какой в этом смысл? — это только пустая трата нервов, потому что псих всё равно не понимает толком, что он творит, да и на чувства других ему побоку. Его мозг не способен даже на то, чтобы осознать свою неправоту, так зачем же тогда с него спрашивать?..       — Твоё упорство завело тебя удивительно далеко. Немногие люди готовы отдать столько всего ради достижения цели. Людей, способных поставить цель превыше всего остального, я очень ценю.       Кто достоин ненависти, глубинного и искреннего омерзения в свой адрес — тот человек, который держит всё под контролем. В абсолютно трезвом уме, осознающий все свои поступки и хорошо понимающий, какую боль они приносят людям — тот, кто способен играть на человеческих слабостях, чтобы вершить чужие судьбы — должно быть, именно этот человек представляет собой истинного врага. Врага, который стоит в тени и не будет показывать своего лица, пока не захочет открыто насладиться победой. Потому что именно его действия положили начало всему, что привело к трагедии, задевшей многих.       — Я редко говорю подобное кому-то, но я тобой восхищён, — Им Бокджу встаёт на место Хёнвона, который быстро ретируется к стене. — В самом деле.       Хосок замечает выражение сдержанного омерзения практически на всех лицах в этой комнате. Им Бокджу тоже это знает: знает, что в своих мыслях все свидетели его появления уже размозжили об пол его голову — но какое это имеет значение, если в реальности никто не способен даже и пальцем в его сторону шевельнуть?.. У многих людей есть моральные принципы. Но открыто стоять за них — временами себе дороже, и никому не нужно это объяснять.       На лице психа нет омерзения. А только тупое, оторопелое неверие. Непроглядный кошмар застилает его сознание. Забывает ли он снова про боль в ноге?.. Во всяком случае, в его голове точно нет ничего, кроме самого главного.       — Так это вы убили Чунёна?.. — тихий, неловкий вопрос становится утверждением.       — Енбин-а, — псих дёргается, как будто его с размаху бьют по лицу. — Я заботился о тебе и о твоих друзьях с самого начала. Я дал вам абсолютно всё: крышу над головой, работу, знакомства с нужными людьми — не будь меня, и вы бы до сих пор месили грязь на какой-нибудь помойке, — губы кривятся в нервной усмешке. — Я же ждал, что вы будете преданы мне до гроба, но вместо благодарности получил обман. А твой друг не умел те ценить дары, которые ему доставались. Он явно пренебрегал моей добротой, почему-то решив, что выбрался со дна на поверхность своими собственными силами. Разве я должен был терпеть это?..       Один человек позволяет себе решать, чего другие люди достойны. В ком есть «сокровище» — а кого можно выбросить на помойку, словно нечто неугодное. С кем можно расправится так, как будто он ничего не значит. И желательно заставить всех позабыть, что этот «кто-то» вообще существовал.       — Я должен был терпеть, когда он вдруг возомнил, будто его существование что-то значит?.. С какой стати он решил, будто имеет какое-то влияние? Простые люди не решают ничего, а лишь смиряются с моими решениями. И я решил, что твоему другу хватит тешить себя ложными надеждами. И тебе тоже. Его больше нет, смирись. Такая судьба была ему уготована, и с этим ничего не поделаешь. Он пытался обмануть меня, вести свою игру за моей спиной, и в такой ситуации могло быть никакого другого исхода.       — Судьба?.. — это слово вырывается из глотки психа с придыханием. Нечто странное происходит в его голове, и вдруг он выдаёт: — Может… тогда вы сами и есть — судьба?       — Можно и так сказать, — Бокджу слегка улыбается. — Я — судьба. Прекрасно звучит.       Затуманенные глаза внезапно проясняются. Где-то в глубине этих глаз, во взгляде, мельком брошенном через всю комнату — Хосок вновь встречается с Кан Енбином. Тот молча кивает кому-то: может, ему, может, Чунёну, а может, — самому себе. Его частично оцепеневшая рука крепко сжимается на рукояти лезвия, а на губах возникает решительный оскал.       — Убрать Чунёна и Тэгуна, которые забыли своё место и начали лезть, куда не следовало, можно было многими способами. Но просто прирезать их так, чтобы никто не заметил, было бы сущей скукой. Кому, как ни тебе, меня в этом понимать, — он подмигивает, приподняв уголки губ. — Мне нужен был способ сделать всё не только так, чтобы на меня не пало подозрений, но и как-нибудь… интересненько. Знаешь, я вообще-то очень люблю наблюдать за людьми.       Хосок невольно вздрагивает — он где-то слышал уже подобную фразу. Он быстро вспоминает, что от Минхёка. Пускай Минхёк почти ничем не похож на Им Бокджу, всё-таки тот тоже всегда был не прочь посмотреть, как человек будет вести себя в той или иной нестандартной ситуации. А начав однажды ставить такие невинные «эксперименты» над людьми, можно зайти слишком далеко.       — Для начала я захотел посмотреть, насколько просто людские принципы могут быть изменены под действием обстоятельств. Смогу ли я сделать законопослушного, даже вполне честного человека убийцей, дав ему достойную мотивацию для этого? — Бокджу бросает скользящий взгляд на Кихёна. — Я достиг некоторых результатов, толкнув его к ужасному поступку, который он уже был готов совершить. Но в конце концов моя попытка всё равно провалилась: он струсил в последний момент. Создав ситуацию, в которой оставалось лишь принять последнее роковое решение, он всё-таки отказался дойти до конца. Причем, это даже никак не касалось принципов — а просто всплыл первобытный страх, заложенный на подкорке сознания у некоторых людей. Этот страх говорит им о том, что они не должны причинять боль себе подобным, если не хотят пострадать сами. Те из нас, кто подвержен этому, не смогут убить даже для того, чтобы спасти свою жизнь…       Хосок бессильно вздыхает, понимая, что тот имеет в виду. Он никогда не забудет секунды, когда его руки перестали ему принадлежать. Когда он смотрел в дуло заряженного пистолета и чётко понимал, что ничего не способен сделать, как бы сильно ни хотел жить, просто потому что он никак не может убить человека. Значит, и Кихён — такой же?..       — Но зато твой друг в тот вечер смог убить просто ради прихоти. На эмоциях, так сказать, — Им Бокджу фыркает, всё ещё глядя тому в глаза. — Я тоже был там. Всё видел. Видел то, как тяжёлый стальной миксер, резко схваченный Чунёном с барной стойки, за секунду проломил Тэгуну затылок. Видел мутный и красный взгляд, налитый дикой яростью в этот момент… и как убийца потом шатался, пытаясь осознать, что же натворил.       — Что произошло?! — голос вновь становится до ужаса истеричным. — Что произошло дальше?!       — А что могло произойти? Я бросил Кихёну нож и приказал ему убить Чунёна — но тот отказался. Нет, точнее, не то что бы прямо отказался... он просто был не в состоянии это сделать, я сразу понял по его шокированному лицу. И мне тогда ничего не оставалось, кроме как расправиться со всем самому, потому что тот придурок вдруг начал орать, и ситуация становилась опасной. Он бегал кругами в панике и громко вопил, у него не хватило самообладания даже на то, чтобы найти в темноте выход…       — Мразь! — псих резко вскакивает. У него всё ещё на удивление ясные глаза.       — Хочешь знать, какое лицо было у Чунёна в последнюю секунду его жизни? — Бокджу смеётся, уже не скрываясь, своим низким булькающим смехом. — Ни капли сожаления. На самом деле я думал, он будет меня умолять — но он оказался настолько тупым, что даже не понял до самого конца, что вот-вот умрёт! В последний раз... я заносил над кем-то нож, должно быть, лет десять назад и уже успел забыть те непередаваемые ощущения…       — Сдохни!       Все заранее понимали, чем это кончится. Но всё равно каждый сморщился, когда это произошло. Все отвели глаза и стали разглядывать стены. Никому не хотелось признавать, что такое действительно может быть. Никто не хотел видеть перед собой яркое свидетельство того самого — того, о чём кричал Хосоку Енбин, пока у него ещё оставался рассудок, того, против чего он сражался и что так люто ненавидел — это и была несправедливость?..       Впрочем — хотя Хосок этого и не знает — кроме Пак Джехёка, который стрелял и должен был чётко видеть цель, глаза от душераздирающей картины не отвели ещё два человека. С разных концов комнаты за тем, как отчаянная решимость потерявшего всё человека разбивается о стену, которую ему никак не преодолеть, одинаково пристально наблюдают Кихён и Чангюн.       — Простите, — бормочет Джэхёк вдруг, опуская пистолет. Но никто не станет на него злиться. Все знают: если бы он этого не сделал, ответственность за то, что могло произойти, легла бы на плечи всех поровну.       Выстрел не убивает Енбина, а просто сбивает с ног. Хосок ловит себя на мысли, что ему даже жаль. Ведь тот так хотел прекратить свои страдания — но ему не позволили даже этого. Вместо того он вынужден извиваться на полу, хватаясь за вторую простреленную ногу и брызжа слюной. Он ненавидит: не только Им Бокджу, а теперь уже их всех — что они оставили его в живых. Никто больше не будет стрелять.       Бокджу кивает Джэхёку — дежурно, без малейшей благодарности. Тот отвечает таким же кивком и отворачивается, убрав пистолет в кобуру. А затем и вовсе уходит, решив не дожидаться, чем всё это кончится.       — Речь даже не о том, чтобы вы знали своё место, — Бокджу медленно качает головой, вглядываясь в каждое лицо, обращённое к нему. — А о том, что нужно научиться смиряться. Потому что вокруг постоянно будет происходить что-то, что вам не нравится: но пока кому-то вроде меня это выгодно, вам ничего с этим не сделать. Просто учитесь играть по правилам тех, кто способен их устанавливать.       Сомнительный врач, который как раз закончил накладывать Хосоку повязку (его всё происходящее, кажется, вообще не волнует на капли), жестом просит его попробовать сесть. Хосоку не кажется, что это хорошая идея, и он отказывается. Однако тот вдруг поднимает его чуть ли не рывком — и по телу проходят мелкие судороги, словно внутри мышц натянули много тонких ниточек, в глазах резко темнеет. Приложив ладонь ко рту из-за рвотного позыва, Хосок снова чувствует на губах привкус крови.       — … разумеется, абсолютно не в ваших силах что-то поделать с тем, что вы видели и слышали сегодня, — продолжает Бокджу, для чего-то проходя дальше вглубь комнаты. — Даже если и решитесь попробовать меня как-то наказать, это ни к чему не приведёт. Потому что я заправляю всем. Я сделаю так, что вы окажетесь виноватыми, если попробуете высунуться, — внезапно Хосок встречает его взгляд прямо на себе, и у него сердце ухает в желудок. — Я уверен, вам хватило проблем на голову, так что поживите теперь тихой и спокойной жизнью, ни во что не вмешиваясь.       В самом деле находит какая-то тупая, мучительная безысходность. Перед чужой силой. Перед властью денег и статуса. Перед фигурой человека, который способен рушить и даже отнимать чужие жизни по своему усмотрению, не ожидая получить за это никакого наказания.       — У меня нет ни причин, ни желания трогать вас. Просто живите в своём тихом мирке, помня об уроке, который сегодня выучили. И ни о чём не сожалейте, — Бокджу останавливается напротив Кихёна и смотрит сначала на него, а потом на Енбина, который продолжает корчится на земле, с трудом дыша. — Даже если у вас что-то не получилось… не унывайте, ведь вы и правда старались.       Стоит Бокджу развернуться к двери, и не только по этой комнате — по даже всему подвальному этажу — разносится долгий, пронзительный плач. И в нём заложено столько глубокой тоски, столько страдания, что все присутствующие неосознанно замирают. Они слышат то, о чём каждый из них, кроме владельца «Пьяной вишни», не может сказать вслух и не хочет думать ни сейчас, ни когда-либо ещё. Но это лежит у каждого громадным камнем на сердце.       Енбин уже даже не извивается, а просто лежит на боку, издавая этот вой. Но никто не пытается прервать его, все — и даже Бокджу — молча позволяют парню выплакаться.       В какой-то момент Хосок слышит тяжёлый, исступленный выдох справа от себя. Он поворачивает голову и видит Кихёна с пистолетом. Ещё одна пуля, тут же всплывает в мозгу. На секунду Хосок практически уверен, что эта пуля полетит в голову Бокджу — но то, что происходит дальше, на долгое время повергает его в глубокий шок.       Вдруг как из-под земли вырастает Хёнвон. Хосок как-то не заметил: то ли тот давно там стоял, то ли подбежал только сейчас. В любом случае, именно Хёнвон оказывается в нужном месте, чтобы вовремя схватить Кихёна за руку и резко вывернуть её в другую сторону. Тогда пуля, эта проклятая последняя пуля, наконец вырывается в воздух, никому не навредив.       Теперь всё точно кончено.       Хосоку понадобится довольно много времени, чтобы понять, почему это произошло. Почему теперь: когда всё наконец-то подошло к концу, когда все оказались в безопасности, сравнительно невредимые, когда каждый получил возможность выдохнуть с облегчением — почему же именно сейчас Кихён вдруг попытался покончить с собой? Он чувствует, что найдёт ответ когда-нибудь. Но не сегодня.       Стоит отгреметь выстрелу, как Хёнвон падает перед Кихёном на колени и внезапно прижимает его к себе мощным рывком, отпустив дрожащую руку. Тот роняет пистолет и, всхлипнув, а возможно даже и застонав, утыкается ему в шею. Это происходит само собой и абсолютно естественно, как будто в этом нет совсем ничего странного. Кихён практически виснет на Хёнвоне и даже сцепляет на его худой спине руки, а затем, уже просто не в силах держать эмоции, начинает плакать, но не так громко, как Енбин, — гораздо тише. Хёнвон смотрит прямо перед собой, сжимая его в объятиях, а затем вдруг произносит:       — Я знал, что ты всё-таки не сдержишь своё обещание.       Хосок уже давно ловил предчувствие, что между этими двоими что-то есть. Не в романтическом плане, и возможно даже, не особо дружеском — просто между ними есть какая-то тайна, которую он сам не знает. И появилась эта тайна где-то после того, как он ударился головой. Именно после того Хёнвон начал вести себя очень странно: то вдруг стал интересоваться здоровьем или местонахождением Кихёна, то выражал видимое беспокойство о нём. Когда-то Хёнвон откровенно презирал Кихёна — но теперь, когда Хосок видит их сидящими на полу в объятиях, он понимает, что те времена прошли. Всё меняется. И может быть, ему суждено знать, чем вызвана эта перемена, может быть — нет.       Сейчас он просто рад, что Хёнвон вовремя оказался рядом и спас Кихёна от глупости, которую тот едва не совершил.       Все как-то спокойно реагируют на произошедшее. Такое чувство, будто все уже просто устали. Даже Им Бокджу не находит никакого удачного комментария — а, пожав плечами, просто идёт к двери. Но уже у самого порога его внезапно останавливает окрик:       — Постой-ка.       Это Чангюн. Он с трудом поднимается с пола, держась за стенку, и встаёт во весь рост позади своего дяди. Тот недоуменно оборачивается. У Чангюна болезненный вид: кожа вся бледная, глаза какие-то тусклые, движения рассеянные и неточные — но что-то в нём всё равно производит внушительное чувство. Это «что-то», невидимое глазу, Хосок ощущал в нём уже не раз. Это «что-то» делает Чангюна намного сильнее, чем тот кажется. Заставляет бояться его, хотя, вроде бы, на то нет никаких разумных причин.       — Ты думаешь, что завтра же забудешь всё, — произносит он спокойно, без малейшего намёка на вежливость и без тени тревоги на лице. — Ведь всё, что произошло здесь сегодня, для тебя не имеет ни малейшего значения.       — Почему, это было довольно интересно, — отвечает Бокджу спокойно, но вдруг напрягается, почуяв неладное. — Ты… тебе чего-то нужно от меня?       — … но те, кто был здесь сегодня, ни за что не забудут, — тот продолжает, не моргнув и глазом. — Люди вроде тебя уверены, что можно творить ужасные вещи, например, убивать или подставлять кого-то. Вы думаете, что стоит всего раз откупиться от наказания или замять дело, и можно будет жить, как ни в чём не бывало, ломая новые судьбы ради собственной выгоды. Вам кажется, «простые люди», с которыми вы обращаетесь, как с мусором, забывчивы. Или, может, они слишком слабые и смиренные, поэтому, потерпев поражение один раз, мгновенно сдадутся и оставят вас в покое...       — Люди бывают разные: какие-то смиряются с поражением быстро, а какие-то будут мстить до тех пор, пока не убьются о стенку, — замечает Бокджу. А затем смотрит в сторону распластавшегося по полу Енбина: — И те, и другие — слабы. В конце концов всех ждёт одно и то же. Потому что всё безнадёжно. Да что они, — он по очереди показывает рукой на Енбина, на Хосока, на Кихёна, на Чон Менсу, — способны изменить? Это глупо.       — Они — ничего.       Должно быть, дело в этой удивительной, непоколебимой уверенности, которой Чангюн обладает. Хосок видел, как тот нервничает, боится, как кричит в страшной ярости, даже как он плачет навзрыд — он видел его в ситуациях, когда обойтись без эмоций было просто нельзя. Но в решающие моменты, когда очень многое зависит от его самообладания, Чангюну удаётся держать себя в руках. Он видит только то, что хочет видеть, верит в то, во что хочет верить. Им трудно манипулировать и на него сложно повлиять. Даже когда возникает ощущение, будто он сломлен, ему хватает пары минут, чтобы взять себя в руки и не забивать голову ерундой.       — … но это их больше и не касается, — он складывает руки на груди и смотрит на мужчину в упор. Тогда в его глазах вспыхивает нечто самоуверенное и мрачное. — Думаю, ты прав: бывает так, что большинству людей приходится с чем-то смиряться. Но бывает, что среди тысячи жестоко обиженных, хранящих шрамы на сердце и тяжёлую память людей, неспособных ничего изменить, может вдруг оказаться какой-то один, который не так уж и безнадёжен. Это уже ставит тебя в шаткое положение.       — Это ты на себя намекаешь, что ли?.. — Бокджу, вроде как, усмехается, но смех выходит странно безжизненным.       — Я вдруг понял, что скромность мне не к лицу, — Чангюн только чуть улыбается в ответ. — Ты прав, люди слабы. Бывают чертовски… слабы. Но слабость — не что-то постоянное. Я имею в виду, любой человек может стать… нет, я не скажу «стать сильным», потому что это не совсем то. Но я скажу «способен приспособится», потому что это именно то, что нам необходимо, чтобы выжить. Человек не такой дурак, что позволить бить себя снова и снова в одно и то же место. Избитый и замученный, он может вдруг найти способ… способ сражаться с тем, что раньше казалось непобедимым. И если ты продолжишь играться с людьми… кто-то из них однажды не выдержит и непременно дойдёт до того, чтобы отомстить за всё. Тогда уже ни деньги, ни статус тебе не помогут.       — Не понимаю, — морщась, Бокджу отмахивается от него, — как же это можно сделать.       — Помяни мои слова. Найдётся такой человек.       Хосок не уверен, но ему показалось, что Бокджу нервно сглотнул в этот момент. Чангюн — единственный (по крайней мере, в этой комнате), кто рядом с ним не выглядит слабее и меньше, а даже наоборот. Разговор с дядей открывает его иную, немного пугающую сторону. Трудно объяснить, но, наверное, это потому, что они люди одного уровня. Чангюн и Бокджу подходят друг другу как собеседники и как соперники. И речь даже не о влиянии семьи, не о количестве располагаемых денег — а скорее, о возможностях. О личностных качествах. Об амбициях. Хосоку в самом деле стоит просто смириться с тем, что он Бокджу не ровня. Но он и не должен быть тому ровней. У него своя жизнь, свои цели в ней, которые стоят очень далеко от интриг этих жутких людей.       — В конце концов, в этом мире мы вынуждены отчаянно сражаться за то, что нам дорого, и с боем выцарапывать своё место под солнцем. Если ты вдруг упадёшь, если однажды лишишься всего, что имел, — всем будет плевать на тебя. Поэтому остаётся только найти способ твёрдо стоять на ногах, чтобы никогда не падать.       Если Чангюн и правда готов окунуться в этот мрачный мир алчности, обмана и вечной конкурентной борьбы, если готов принять вызов, брошенный обществом, — таков его выбор. Хосок будет продолжать жить тем, в чём он хорош. Он будет хранить свои идеалы и достигать тех целей, которые кажутся ему достойными.       — Ненависть не приводит ни к чему хорошему, — продолжает Чангюн, всё сильнее повышая голос, — но только в том случае, если с помощью неё ничего нельзя изменить. Я устал чувствовать себя бессильным. Вся ненависть, которую я испытал за последнее время, придаст мне решимости расправиться с вещами, которые в этом мире не должны существовать. Я достигну многого. И если для того, чтобы подняться на один уровень с тобой, мне придётся стать таким же монстром — не сомневайся, я им стану. И ты ещё пожалеешь, что так разозлил меня.       Всем очень нравится наблюдать за этой сценой. Но все невольно чувствуют бегущий по спине холодок, когда слушают эти переговаривающиеся голоса. У Чангюна практически такой же глубокий, пробирающий до мурашек тон, как у Бокджу — если он потренируется, то наверняка сможет, прямо как и дядя, внушать в сердца людей ужас одним словом. Хосок очень внимательно слушает его внушительные рассуждения, и ему есть, на что в них возразить. Но он не видит смысла. Каждый выбирает сам, чего придерживаться и по какому пути идти.       Когда Хосок провожает Бокджу глазами, он вдруг ясно замечает кое-что. Пускай тот изо всех сил пытается делать вид, что всё услышанное его только позабавило и не более — в том, какой неустойчивой стала его обычно прямая и массивная походка, мелькает тень тревоги и страха. Даже люди, которые чувствуют себя безнаказанными, очевидно боятся, что однажды придёт кто-то, кому окажется по силам спихнуть их с пьедестала вниз. Скорее всего, он уже очень давно не слышал ни от кого подобных слов в свой адрес. И наверняка Бокджу волнует то, что он даже ничего не может с этим поделать, потому что Чангюн для него неприкосновенен.       Им Бокджу неожиданно встречается с той же самой беспомощностью, на которую годами обрекал других. Конечно, она не настолько мучительная — но её вполне хватает, чтобы подкосить его уверенность в себе. Хотел бы Хосок знать, чем же всё это кончится. Может быть, он узнает. Но сейчас совсем не это должно его волновать.       — Хён! — стоит только всему успокоиться, и на него налетает Чжухон с перепуганными глазами. Хёнвон кивает издалека, но он слишком занят попытками успокоить Кихёна, чтобы подходить и интересоваться его самочувствием.       Чон Менсу пытается понять, что ему делать с Енбином. Тот уже перестаёт издавать какие-либо звуки и просто лежит на боку, как побитая кукла. Кровь по-прежнему капает на пол. Конечно, можно оставить его так — но никто не станет. Теперь, когда опасности нет, ему всё равно попытаются спасти жизнь, и даже Хосок этому не возражает. Неважно, какой человек, нельзя бросить его умирать, если можно спасти. Хотя, вряд ли Енбин обрадуется. Должно быть, жизнь для него теперь — хуже смерти.       — Думаю, там я теперь нужнее, — бормочет парень, который перебинтовывал Хосока, собирая свои принадлежности. — Короче, повязку я вроде нормально наложил, но ежай-ка ты всё же в больницу — там всё нормально зашьют.       — Он не умирает?.. — шепчет Чжухон, схватив его за руку так, словно оказался у смертного ложа.       — Да больше пиздостраданием занимается, чем умирает, — фыркает тот, сморщившись. — Рана совсем не глубокая, даже крови не так уж много вытекло. А у него всё время было такое лицо, будто он собрался вот-вот откинуться.       — Ну простите уж мой чрезмерный драматизм.       Но Хосоку, впрочем, не удаётся долго дуться: обрадованный Чжухон налетает на него снова, стиснув в объятиях так крепко, что на секунду Хосоку кажется, перед ним и в самом деле замаячил луч с того света. Сначала Чжухон несёт нечто неразборчивое, ощупывая всё его тело с ног до головы, а затем несколько раз почти начинает плакать от нервного напряжения, но передумывает — типичный Чжухон. И умудряется как-то ещё между делом на него обидеться: «Хён, почему ты молчал, почему не попросил у нас помощи? И почему же ты вечно пытаешься делать всё в одиночку?.. Если бы ты всё рассказал нам, мы бы помогли тебе с этим, почему ты скрывал?! А если бы ты правда здесь умер?!» Хосок не видит причин отвечать на эти вопросы и лишь молча похлопывает его по спине в ответ.       — Как вы узнали… всё? — вырывается у него самый насущный вопрос. — И ещё Им Бокджу…       — Ах, ты правда думаешь, что сейчас самое время это обсуждать?! — но Чжухона злит его любопытство. — Тебя ножом протаранили, а ты требуешь объяснений?..       — Ну просто я правда не понимаю…       Он слышит возню сбоку и оборачиваются. Теперь уже двое ходят вокруг Енбина и пытаются что-то с ним сделать. Чон Менсу звонит кому-то и говорит, что сейчас сюда на помощь придут «его ребята», которые всё время ждали команды снаружи. «Сделай так, чтобы он дожил до приезда скорой» — получает команду парень, косящий под врача. Конечно, может быть, он и правда врач, или медбрат какой-нибудь, только он делает всё с таким лицом, точно ему эта работа не доставляет ни малейшего удовольствия.       Хосоку уже без разницы, кто чем занимается и к чему всё это приведёт. Он способен думать только о Кихёне и том, что же будет с ним теперь. Его радует, что Хёнвон решил позаботиться о нём, но разумеется, это — не совсем то, чего он хочет. Вообще-то, он хочет крепко прижать Кихёна к себе и быть тем, кто его успокоит. Сказать, что теперь тот в полной безопасности. Что никто уже не посмеет сделать ему больно. Обнимая, прошептать ему много тёплых слов. Извиниться. Поблагодарить. Признаться. Правда, нужно сделать так много, что даже неясно, за что браться в первую очередь…       … но в то же время какой-то частью себя он понимает, что это невозможно. И как бы ему ни было от этого тяжело, он обязан подавить свои желания ради чужого комфорта.       — Я не думаю, что он готов разговаривать с тобой, — Чангюн тоже так считает. — Да и вообще видеть тебя. Ты же понимаешь, хён… ему нужно многое в своей голове привести в порядок. Общение с тобой, после всего пережитого, будет для него сильным стрессом.       — Я понимаю, — он грустно улыбается и отводит взгляд. Не будь это так, он бы не замечал, что Кихён почти неосознанно отводит глаза всякий раз, когда он смотрит в его сторону. — Главное, что он в порядке… и неважно, рядом с кем.       — Просто дай ему время. Чтобы прийти в норму, ему нужно время… и, возможно, что-то ещё. Не торопи события.       Хосок не хочет сейчас говорить ни о чём таком. Казалось бы, всё кончилось, — но ему грустно. Так невыносимо грустно, что хочется лечь, плотно зажмурить глаза и куда-нибудь провалиться. Это даже при том, что он толком не понимает, что может быть дальше. А ведь правда — что дальше?.. Наступает какое-то онемение. И полнейшая бессмысленность. Как будто он вовсе и не надеялся выжить в конце истории, а тут внезапно выжил — ну и что вообще c этим делать?.. В любом случае, если бы Кихён видел своё будущее — даже когда всё якобы кончилось — светлым, он бы не стал хвататься за пистолет.       — Что же с нами будет теперь?.. — шепчет Хосок истончившимся голосом, глядя на Чангюна сквозь расплывчатую пелену.       — Да ладно тебе, — тот пытается его успокоить: улыбается, взяв его руки и крепко сжав их: — Раз уж мы живы, мы со всем справимся, да?.. Всё как-нибудь устаканится, ты главное не падай духом. Ничего не бойся и смело смотри в будущее, каким бы то ни оказалось. Тебе удастся найти выход из любого положения и придумать способ быть счастливым.       — А вы двое теперь типа братюни, да?.. — доносится сбоку ошарашенный шёпот Чжухона. Хосока хватает только на то, чтобы сдавленно прыснуть в ладонь.       Что ж… всегда можно успокаивать себя тем, что могло быть и хуже. Да и Чангюн прав: чем бояться, лучше просто двигаться вперёд и стараться делать всё правильно. Не трогать Кихёна сейчас будет правильно. У них ведь ещё будет возможность поговорить, разумеется. Просто позже.       Вскоре прибегают те самые «ребята», которых Чон Менсу звал на помощь по телефону. После увеличения толпы ещё человек на пять вокруг сразу же начинается кипиш, в который Хосок не хочет даже вникать из-за своего полуобморочного состояния. Он понимает только, что Кихёна и Енбина решили как можно скорее отправить по больницам в качестве самых серьёзных пострадавших. Хосок, конечно, тоже не слишком-то легко отделался — и всё же он, в отличие от тех двоих, находится в трезвом уме и не нуждается в опеке, потому его оставили ещё немного посидеть в сторонке, раз уж угрозы для жизни нет. Хосок не возражает. Хотя он мог бы пожаловаться на боль, он не жалуется. Всё-таки, боль — такая мелочь по сравнению со слезами отчаяния и шоковым ступором. С грамотно наложенной на рану повязкой и остановленным кровотечением он практически в порядке, даже несмотря на туман в голове.       — Жди смирно, не делай глупостей, — бросает ему Чон Менсу. — Нам уже хватает тут людей, которые чёрт знает что способны выкинуть.       Хосок старается никуда не смотреть и ни о чём не думать. Время идёт… он не знает, сколько минут проходит точно, но затянувшееся ожидание неведомо чего кажется ему всё более и более долгим: он движется в полной пустоте по безумно медленному потоку в неясном для себя направлении. Он всё-таки не понимает, что должен делать и чего ожидать. Поэтому просто слушает.       Оказалось, что скорая уже в пути. Предназначена она для Енбина, но и Кихёна тоже увезут на чём-нибудь в другую больницу, как только закончится выяснение обстоятельств. Оба находятся в довольно тяжёлом состоянии, которое вряд ли получится стабилизировать без квалифицированной медицинской помощи, и все понимают, что действовать им лучше легально. То есть, придётся сообщить о случившемся в полицию — но всей правды никто говорить, разумеется, не станет, об обстоятельствах придётся приврать. Тогда Хёнвон, отвечающий за Кихёна, и Чон Менсу, взявший на себя Енбина, условились выдумать для этого липовую историю: из неё будут стёрты упоминания о лицах, которым лучше не светиться в подобных делах.       — Тебя здесь не было, даже близко, — тыкает Хёнвон в Чангюна. — Поэтому вали в туман и машину свою забери тоже.       — Да мне бы тоже надо в больницу сейчас, по-хорошему… — бормочет тот вдруг, слегка массируя себе рёбра. — Я не хотел говорить, чтобы другим момент не портить, но я правда сам чуть не помер, когда мне сердце прихватило…       — И пусть тебя там прооперируют сразу! — шипит Хосок с пола.       — Это так не работает. И вообще, я боюсь немного...       Хёнвон наконец подходит к Хосоку. И даже сейчас от него не дождёшься многословности. Он бросает только: «я же говорил тебе быть осторожным, придурок» и в избытке чувств утыкается лбом ему в плечо. Он не пробует разговаривать с ним, как с Кихёном. Хотя Хосок чувствует, что им о многом следует теперь поговорить. Он берёт Хёнвона за локоть.       — Прости за всё, друг. Я перед тобой в неоплатном долгу.       — Знаешь, а тебя ведь тоже здесь не было, — вдруг произносит тот, поднимая на него решительный взгляд. — Ты спал дома с утра до вечера или работал над песнями. У тебя же вроде сегодня выходной, да?       — Не говори глупостей. Конечно же, я сначала поеду и займусь своим здоровьем, но потом…       — Это ты не говори глупостей! — внезапно злится Хёнвон. — Я знаю всё, через что тебе пришлось пройти! Неужели ты думаешь, на тебе это не отразилось?.. По-твоему, один только Кихён пострадал?! Это только сейчас тебе кажется, что всё в порядке, но твоё тело и твои нервы долго не выдержат. Хватит с тебя. Уезжай и лечись. Я обо всём позабочусь.       Хосок даже хмурится от удивления. Он всё ещё поражён тем, как Хёнвон умудрился взять почти всю ситуацию в свои руки. Более того, у него вполне неплохо получается справляться. Откуда он набрался подобной уверенности в себе? На самом деле, у Хёнвона никогда не было проблем со здравым практическим подходом в решении как бытовых, так и каких-то нестандартных задач — но он, скорее, просто всегда ленился напрягать мозги, чтобы заниматься этим. Хосок вспоминает, с какой большой неохотой Хёнвон брал на себя даже малейшую ответственность, когда они работали в «Серой лошади». Стоило повесить какое-то серьёзное дело на него, и тот сразу же стремился от него отвертеться.       — Если меня тут не было… то кто тогда был вообще?.. — думая об этом, Хосок пытается понять, какие у того планы.       — Кихён. Енбин. Я… я скажу, что здесь был я. Мы что-нибудь придумаем. Если Кихён окажется в состоянии, он заявит в полицию. Составит заявление о преследовании, угрозах и покушении на жизнь. Такое дело быстро дойдёт и до суда. Тогда мы с Чон Менсу сделаем так, чтобы Енбина серьёзно осудили. Тут у парней вроде бы есть связи, мы устроим всё гладко… тебе не нужно волноваться ни о чём.       — И все получат по заслугам? — произносит Хосок, усмехаясь.       — Ну…       — Я понимаю, — он вздыхает, закусив губу. Его взгляд скользит в тот угол, где Чжухон без конца достаёт сидящего на полу Кихёна случайными вопросами, вынуждая того реагировать, чтобы отвлекать его и знать, что тот в сознании. — Какие-то вещи… даже если справедливость внезапно восторжествует… какие-то вещи уже ничто не способно исправить. Мы останемся с этими ранами… даже если всё снова станет хорошо… уже ничего не будет как прежде.       Взгляд у Хёнвона сразу становится подавленным и грустным. Но он быстро берёт себя в руки, заявив, что надо стараться: даже если сделать так, как было, уже не получится, значит надо попробовать построить что-то новое. Может, в итоге всё получится даже лучше. А может, просто станет другим, — и не будет плохим от этого. Кто знает. Нельзя останавливаться, вот и всё.       Как давно Хосок не видел Хёнвона?.. Нет, не так — когда в последний раз Хосок разговаривал с Хёнвоном серьёзно, как с близким человеком, как со своим другом?.. Как давно у него была возможность увидеть, насколько Хёнвон меняется?.. Это не было заметно с первого взгляда, но сейчас Хосок понимает, что перед ним сидит гораздо более ответственный и чуткий к другим человек, чем прежде. Даже пусть при нём ещё остаются некоторые его недостатки, сейчас он делает то, на что ещё полгода назад не согласился бы ни за что в жизни. Он старается быть лучше. Интересно, ради чего?       — Позаботься о Кихёне как следует, хорошо? — Хосок ловит его серьёзный взгляд. — Я на тебя рассчитываю.       — Конечно.       Чангюн уезжает первым, найдя кого-то себе в водители. Хосока решает сопровождать Чжухон: они поедут в город вместе с одним из друзей Чон Менсу, у которого есть машина. И, прежде чем покинуть комнату в подвале, где он мог оставить свою жизнь, но оставил что-то другое, но тоже очень важное, — Хосок бросает последний взгляд на Кихёна. Когда мы снова встретимся? И при каких обстоятельствах? — в голову ожидаемо лезут подобные мысли. Он думает об этом, пока Чжухону приходиться тащить его по лестнице чуть ли не на руках.       — У меня есть знакомый врач, который не станет задавать лишних вопросов, — говорит Чон Менсу, тоже решив подняться на поверхность. — Он тебе поможет. Скоро будешь как новенький.       — Много же у вас знакомых, — улыбается Хосок.       — Действительно, — тот хмыкает. — Иногда вот даже думаю: я знаю стольких хороших, выдающихся людей разных профессий, а сам почему-то работаю на того бессовестного ублюдка с отсутствующими тормозами. Впрочем, теперь я больше не буду на него работать…       — Вы увольняетесь?       — За время своей работы в «Пьяной вишне» я успел накопить достаточно денег, чтобы теперь зажить неплохо. Я уже не такой молодой человек… пора бы мне перестать проводить день за днём, заслуживая себе «место под солнцем», и начать заниматься делом для души... Вот закончу всё, уйду, так сказать, на покой и открою… кафе какое-нибудь. Буду наслаждаться полной свободой и искать то, что приносит мне в жизни удовольствие.       — Звучит неплохо, — Хосок поддерживает его и говорит больше в шутку: — Свяжитесь со мной, как преуспеете.       — Непременно, — но тот отвечает на удивление серьёзным тоном. — Ты хороший человек и очень мне нравишься.       Странно, всё-таки. Хосок всё никак не может отделаться от этого чувства. Он не думал, конечно, о том, как собирается возвращаться с их совместной с Чангюном авантюры, но… то, что он возвращается без Кихёна, даже без Чангюна — а с Чжухоном, это на самом деле странно. Причем, это ещё даже не самое странное, что сегодня было.       — Так что, — он пихает Чжухона в бок, стоит только им отъехать. Хосок полулежит на сидении, пока тот ютится на самом его краю, — теперь расскажешь, как вас сюда занесло?..       — А чего рассказывать? — Чжухон пожимает плечами. — Даже и не знаю.       — Ты сейчас шутишь, что ли?.. Для тебя Им Бокджу притащить на окраину города с откровенными признаниями — в порядке вещей?       — Мне кажется, это тебе стоит объяснить, как ты до всего этого докатился… а хотя ладно, я же понял в общих чертах.       Хосок смиряет его выразительным взглядом из-под опущенных век. Это что, тайна какая-то? Даже если тайна, Хосоку до лампочки — его уже тошнит от тайн, от недосказанности, намёков и всего, что не является конкретным изложением фактов. И он прищемит голову Чжухона стеклоподъемником, но заставит эти факты выложить.       Впрочем, в итоге оказывается, что тот просто тянет резину:       — Ну хорошо, — кивает он, заметив, что Хосок начинает злится. — Панику поднял я. После того, как ты позвонил мне и спросил про песню… я всё никак не мог отделаться от чувства, что с тобой было что-то не так. Твой голос, как бы это так объяснить… было похоже, что ты куда-то очень сильно торопился. И даже не только это… тон был нервным, можно сказать, надломанным. Ты не выговаривал некоторые слова. Ты перебивал меня, а потом и вовсе бросил трубку. Очевидно, у тебя что-то стряслось. И я очень сильно насторожился.       — Почему же ты не решил, что я просто не в духе? — фыркает Хосок. — Разве я не веду себя так всегда, когда у меня плохое настроение?..       — Есть большая разница между голосом человека, который просто хочет, чтобы его оставили в покое, и того, кто не может ничего сказать нормально, потому что его мысли мечутся в панике, — Чжухон задумчиво прикусывает губу. — В общем, я позвонил Хёнвону, чтобы спросить, может, он что-то знает о твоих проблемах. Тот ответил, что вы разговаривали по телефону вчера и всё вроде было в порядке. Но потом он вдруг добавил, что Чангюн звонил ему десять раз утром — и Минхёку тоже — а они спали и не слышали, но когда позже пытались перезвонить, трубку никто не брал. Мы стали думать, может, здесь есть какая-то связь. Я не выдержал и съездил к тебе домой, но дверь никто не открыл, ясное дело. На звонки как ты, так и Чангюн, по-прежнему не отвечали. Мы начали нервничать. Тогда Хёнвон предложил съездить домой к Кихёну.       — Постой, — Хосок прерывает его. — Хёнвон знает адрес Кихёна?       — Оказалось, что знает. В общем, мы приехали туда и застали бардак. Встретили соседку, которая рассказала нам про проблемы Кихёна с самоконтролем и то, что вы с Чангюном уже побывали в его квартире. Стало очевидно: что-то происходит, причём, что-то очень нехорошее. Мы быстро вспомнили, из какого места за последние месяцы в наши жизни приходило всё нехорошее, и решились сходить в «Пьяную вишню». На входе сидел мой знакомый и, к счастью, он нас пустил, когда я наврал, будто бы с кем-то встречаюсь внутри. Народу в клубе было мало — день же, всё-таки — но несколько человек сидели в одном из залов и занимались своими делами. Я стал спрашивать тех, кого знал, о тебе и Чангюне — тут внезапно Менсу-хён сказал, что утром приходил какой-то человек, который искал Чангюна и ушёл только после того, как получил его номер. Тогда я вернулся к своему знакомому охраннику и попросил показать камеры видеонаблюдения, позолотив ему для этого ручку… слушай, тебе правда хочется всё это слушать?       — Очень хочется, — Хосок не понимает, почему тот вообще спрашивает. — Продолжай.       — Ну… если тебе правда нормально… просто я подумал, ты захочешь отвлечься и успокоиться, прежде чем выяснять детали…       — Я не успокоюсь, пока картинка произошедшего не станет в моей голове цельной, — и это действительно так. — Пусть всё прояснится, тогда только мне удастся вздохнуть спокойно.       — Ладно… — Чжухон, очевидно, всё ещё сомневается, но больше уже не возражает. — Потом дела приняли странный оборот. Мы увидели на записи лицо приходившего, и тот человек оказался мне не знаком… я уж думал, что всё зашло в тупик, не было никаких зацепок — а Хёнвона к тому времени начало нехило так потрясывать. Он стал жутко бледным и вдруг заявил, что мы не уйдём из «Пьяной вишни», пока во всём не разберёмся, потому что дело может быть серьёзным. «На кону может быть чья-то жизнь» — именно так он сказал. «И как же мы это сделаем?» — спросил я, и тогда Хёнвон, не говоря ни слова, ринулся в кабинет Им Бокджу. У меня чуть челюсть не отвалилась. Я подумал, у Хёнвона бред начался, он правда выглядел как помешанный — но я не смог его остановить, а вернее, не успел. Я был уже уверен, что ему конец… я очень надеялся, Бокджу не будет на месте — чего ему там делать в такой час? — но он был. Не знаю, что точно там случилось… я был в панике. С одной стороны, из-за вас, с другой — из-за Хёнвона. На секунду я решил, что вот-вот останусь один, хаха. Но потом… вместо того чтобы отослать Хёнвона прочь или сделать с ним ещё что похуже, Бокджу внезапно заинтересовался тем, что тот говорил. Его возмущение утихло, когда Хёнвон показал ему фото, которое сделал с экрана в комнате наблюдения. И Бокджу внезапно сказал, что он знает, каким образом утренний гость связан с Кихёном. Ему стало крайне интересно, для чего тому человеку нужен Чангюн, и тогда он дал нам адрес этого человека, а ещё пару крепких ребят на тот случай, если тот не захочет сотрудничать.       — Так что это был за человек?.. — Хосока всё ещё мучает этот вопрос.       Чжухон ненадолго задумывается. Затем, почесав подбородок, говорит:       — Если честно, я сам не очень понял. Мы вытащили его из дома и притащили в «Пьяную вишню»… он был очень напуган и всё повторял раз за разом, что не должен предавать кого-то, а иначе его найдут. Но Бокджу, конечно, заставил его расколоться. И тогда тот начал сбивчиво рассказывать историю про давнее убийство, про месть, запугивание… очень увлекательная история, у меня даже волосы дыбом встали. Короче, вроде как, тот парень тоже был сообщником Енбина.       Хосок задумывается. И тут что-то щёлкает у него в голове. Ведь изначально друзей Тэгуна, которые требовали с Кихёна расплаты, было трое. Но сегодня с Енбином были только два человека. Третьему, по выражению Енбина, не хватило смелости, чтобы дойти до этого момента…       — Он сказал, что испугался, — продолжает Чжухон. — Что, якобы, всё зашло слишком далеко. Он тоже хотел, чтобы Кихён поплатился, но ему было страшно смотреть на то, что Енбин заставляет его мучиться так сильно… поэтому в последний момент он отказался участвовать во всём этом и даже позвонил Чангюну, чтобы тот мог спасти Кихёна, пока ещё не поздно. Только вот он всё-таки боялся, что за предательство его накажут, и поэтому не стал ничего толком объяснять, чтобы не оказаться потом крайним...       Вот значит как… Хосок невольно вздрагивает. Выходит, что жизнь Кихёна целиком зависела от решения бандита. Если бы в том внезапно не проснулась совесть, если бы он хотя бы не попытался предотвратить задуманный Енбином кошмар, то они с Чангюном ничего бы так и не узнали. Хосок точно: к этому времени он бы сидел дома, занимался своими делами, а Кихён, вероятно, был бы уже мёртв…       — Твою мать, — вырывается у него невольно. — Одна ошибка, и всё вышло бы совсем иначе.       — Одна ошибка — и вся твоя жизнь могла бы пойти иначе, — важно замечает Чжухон. — Но всё вышло как вышло. Не надо даже благодарить судьбу, а просто порадуйся за всё хорошее.       — Я должен поблагодарить вас, — Хосок чувствует ком в горле и опускает глаза: он уже снова готов расчувствоваться. — И особенно Хёнвона…       Тот вздыхает и похлопывает его по плечу. Дальнейший рассказ прост: узнав, что происходит, они с Хёнвоном захотели спасти всех во что бы то ни стало, Чон Менсу, взволнованный происходящим и к тому же испытывающий тёплые чувства как к Хосоку, так и к Чангюну, решил присоединиться и даже позвал своих друзей, включая того, кто умеет оказывать первую медицинскую помощь, на всякий случай. Бокджу просто захотелось посмотреть, что вышло из той истории с убийствами, которую он когда-то учинил. Он надеялся взглянуть на драму, на крушение чужих судеб, и ожидания его не обманули.       — Ты главное больше никогда не взваливай всё только на свои плечи, — Чжухон серьёзно заглядывает ему в глаза. — В следующий раз, если что-то подобное случится, обязательно делись этим с нами. Мы поможем тебе, что бы ни понадобилось…       — Мне хочется верить, что подобного больше не случится, — Хосок морщится. — Сплюнь.       — Да, конечно… но всё же. Просто не забывай, что мы всегда можем быть твоей опорой, хорошо?..       Хосок явно недооценил своих друзей. Он не хотел никого никуда вмешивать, не хотел лишнего риска, не хотел даже просто беспокоить других людей своими проблемами. Но в итоге Хёнвон с Чжухоном сами ринулись в гущу событий лишь из-за его подозрительно напряжённого голоса и пропущенных звонков…       За Хёнвона ему особенно обидно. В последнее время Хосок не просто обращался с ним так, словно они не были друзьями — он, не скрывая досады, реагировал на Че, как на чужого человека, с которым приходилось раз за разом пересекаться лишь из-за наличия общих знакомых. А Хёнвон мало того пожертвовал в итоге своей безопасностью ради него, так теперь ещё и разбирался с последствиями проблем, которые, по идее, вообще никак его не касались…       «Чжухон мне всё рассказал» — уже позже, в больнице, Хосок просто не может ему не написать, чтобы лишний раз высказать свою благодарность и сожаление. — «Серьёзно, даже не знаю, как мне тебя благодарить».       «Приходи — договоримся о цене»       Хосок не удивлён получить подобный ответ. Он невольно улыбается, подумав, что невероятно скучал по Хёнвону и даже по его манере общения.       «Как у вас там?..»       «Долго писать. Но в общем, норм. Тебе не о чем волноваться».       «Я только закончу с лечением и сразу примчусь».       Хёнвон не выходит из сети, но перед его ответом проходит целая минута. Эта пауза кажется очень выразительной.       «Слушай, ты меня не понял? Я же сказал прямым текстом: разбирайся там со своими делами и не лезь к нам. Увижу тебя рядом с Кихёном до того, как он сам выскажет желание встретиться — прибью нафиг».       «Ты серьёзно… Но ладно, может, тогда хотя бы нам с тобой удастся увидеть друг друга в ближайшее время? Я бы очень этого хотел».       «Не знаю. В ближайшее время я буду занят, устраивая твоего парня в больнице».       Губы Хосока невольно трогает усмешка. Несколько секунд он задумчиво пошкрябывает ногтем чехол на телефоне, а потом набирает:       «Кихён не мой парень. Мы поссорились, забыл?..»       «Вы поссорились по сфабрикованному поводу. Фактически, такая ссора считается недействительной»       «Сомневаюсь, что это так работает… но кстати говоря, а что насчёт твоего парня? Я очень удивился, не увидев Минхёка вместе с вами. Обычно он тот, кто стремится всюду себя засунуть»       «Дома дрыхнет. Нехрен ему было там делать вообще»       Хосоку чудится в этой резкой фразе некая завуалированная забота, которая его трогает. Пока одни люди вынуждены переживать тяжёлые времена, у других всё налаживается. Кому-то новый день приносит горе, а кому-то — счастье. Пусть у Хёнвона с Минхёком всё будет хорошо, через что бы те ни походили в своих непонятных отношениях. Хосоку остаётся только искренне порадоваться за них.       «Значит… всё наконец-то закончилось?..»       «Не понимаю, о чём ты. Всё закончилось бы, если б мы опоздали хоть на минуту. Пырни тебя ножик ещё разок, и тогда бы всё кончилось, да. Но для тебя, к счастью, всё продолжается».       Хосоку не нужно объяснять, что тут имеется в виду. Но он даже как-то не знает, радоваться ему или нет. Потом думает, что, конечно же, надо радоваться — ведь что за смысл тратить силы на скорбь по вещам, которые уже не изменить?.. Лучше уж быть благодарным за всё хорошее, что произошло.       «Впрочем, ты знаешь, какую-то страницу в нашей жизни на самом деле можно считать завершённой. Как сможешь, сразу же свяжись с Хёну и договорить с ним о встрече. Он хочет кое-что обсудить с тобой».       «Хёну-хён? Для чего?..»       «Узнаешь. Но это очень важно для вас обоих, я думаю. Не заставляй его ждать».       Хосок хмурится. О чём вообще им разговаривать?.. Он не видел хёна довольно давно и не знал, чем тот занят в последнее время. Кажется, должен был разбираться со всеми вопросами касательно продажи «Серой лошади»… Неужели разговор пойдёт об этом?       «Только он совсем ничего не знает про все эти сегодняшние страсти» — дописывает Хёнвон. — «Убедись, что не заставишь его волноваться своим избитым видом».       Хосок кивает, как будто друг способен его увидеть. А затем жмёт на кнопку блокировки и смотрит в гладкий чёрный экран на своё лицо. Трещины на стекле мешают видеть себя как следует. Но по какой-то причине даже вид этого искажённого отражения заставляет его улыбнуться.

***

      Хосок начинает понимать, что Хёнвон был прав, когда намекал ему, что он был не в состоянии сразу осознать весь эффект от шокирующих событий, которые перенёс в том подвале, и полный ущерб от них, который, увы, не ограничивался только физической болью.       В первую же ночь он обнаруживает, что не может спать. У него это просто не получается. Хотя мало сказать, что он очень устал за день — он измучен, доведён до крайнего истощения физически и психологически, но ему всё равно никак не удаётся окунуть своё свинцовое тело и помутнённый разум в сон. Как Хосок ни старается: как ни заглушает тяжёлые мысли чем-то более приятным, пытаясь ничего не вспоминать — кровь стоит у него перед глазами.       Кровь. Отчаянный вопль в ушах. И выстрел последней пули.       Хосок с ужасом думает о том, что, вполне вероятно, для более или менее нормальной жизни ему придётся вернуться к успокоительным. Хотя он надеется, что со временем всё пройдёт само, пока не знает, сколько сможет выдержать таких бессонных ночей.       Максимум времени, которое Хосок способен провести в отрыве от реальности, — пара часов. Сначала он боялся кошмаров, но оказалось, что в короткие отрезки спокойствия перед его глазами нет вообще ничего. Поэтому он начинает очень сильно ценить сон. И много мечтает о провале в темноту, который хоть ненадолго заставит его забыть про всю тяжесть, повисшую на сердце. Лёжа посреди ночи и глядя в потолок, он пробует очередные способы быстрого усыпления: музыку, медитации и всё прочее в таком духе — но ничего не помогает.       Окровавленная рожа Енбина ясно встаёт перед глазами снова и снова. Невольные воспоминания о слезах Кихёна заставляют плакать его самого.       Из-за этих внезапно обнаружившихся проблем Хосоку приходится немного отложить встречу с Хёну. Ему совсем не хочется представать перед ним в состоянии ожившего зомби. Впрочем, на шестой день, когда рубец уже почти не болит, а мелкие урывки ночного сна складываются в общей сложности часов в двенадцать, Хосок решает, что время пришло. Всё-таки связавшись с Хёну, он обещает прийти ближе к вечеру. Тем более после обеда ему удаётся поспать ещё целых три часа, так что вид у него становится более или менее сносным.       Выходя из квартиры, Хосок сразу встречается нос к носу с взлохмаченным белым котом, сидящим около чердачной лестницы. Поднявшись на лапы, тот закручивает хвост и издаёт короткий, но громкий мяв, оскалив жёлтые зубы: в нём нет агрессии — это больше похоже на возмущение. Хосок осознаёт, что сегодня он ещё не кормил своего навязчивого соседа. А ведь все дни до этого он исправно наполнял консервами поставленную им же у ступеней тарелку. Сейчас он спешит на встречу с Хёну, но этот пронзительный, как и всегда, взгляд кошачьих глаз не даёт ему сдвинуться с места. Хосок виновато улыбается. Кот обиженно прижимает уши, но впрочем, не шипит.       Теперь общение между ними происходит куда более мирно, нежели раньше. В конце концов Кихён оказался прав: искреннее стремление Хосока относиться к этому существу не просто как к мохнатому разносчику блох, способному при случае отгрызть ему палец, а видеть в нём того, кто серьёзно нуждается в заботе и помощи, принесло положительный результат. Потому что кот быстро смекнул, что нет смысла шипеть на человека, который пытается ему помочь. И хотя он по-прежнему не позволяет себя трогать, сам уже не стремится нарваться на конфликт. Принимает еду, но, не ослабляя бдительности, держится на расстоянии — так, будто даёт Хосоку испытательный срок. Смотрит, что тот будет делать дальше и — может быть — соизволит проявить к нему капельку благосклонности в будущем.       «Корми меня, человек», — имеет он в виду, тихо мяукнув. И Хосоку ничего не остаётся, кроме как вернуться в квартиру за едой. Игнорируя это требование, он рискует провалить проверку.       Ему, почему-то, очень хочется подружиться с этим котом. Не потому, что Кихён просил его об этом, не потому, что тогда он выполнит некий долг перед ним, перед самим собой, перед собственной совестью — просто такое ощущение, что эти странные отношения с бездомным животным значат для него нечто важное.       «Спасибо, человек, — можно прочитать по радостным взмахам поднятого вверх хвоста. Хотя учитывая, что кот повернулся задом, он, видимо, добавил: — Но если честно, ты мне всё ещё не нравишься».       Пожав плечами, Хосок возобновляет шаг.       «Серую лошадь» уже не хочется называть брошенной и пыльной. Это место теперь в принципе не хочется называть «Серой лошадью». В опустевших, идеально вычищенных комнатах не осталось ни единого свидетельства того, что когда-то здесь был шумный ночной клуб, который каждую ночь посещали десятки людей. Да, когда-то по всем этим залам в суматохе сновал туда-сюда персонал, музыканты громили сцены, посетители веселились на громких вечеринках — но те яркие времена отошли настолько далеко в прошлое, что стали красочной фантазией. Теперь всё выцвело. Ничего нет.       Огромное количество усилий, которое Хосок вкладывал в рисковое, но многообещающее поначалу предприятие в течение почти двух лет, будто бы провалилось в яму. Но, что удивительно, это даже ни капли не задевает его.       — Как ощущения?..       У Хёну расслабленный вид. Он сидит в углу своего кабинета за столом, сложив ногу на ногу. Похоже на то, что он ничем не занимался, пока Хосок не вошёл — просто ждал. Тот кивает и проходит внутрь. Что-то заставляет его оглядеться.       — Ощущения… никакие, — это единственное, что приходит в голову.       В последний раз, когда Хосок заходил в кабинет Хёну, здесь царил просто жутчайший бедлам. Тогда случилось много чего странного… Подумать только! Хосок мечтает вернуться в те времена, когда наличие на столе просроченных на год билетов в США на имя хёна было его главным беспокойством. Его всерьёз заботило тогда, какие тайны Хёну мог скрывать, в каких делах он замешан… сейчас Хосок бы даже не вспомнил об этом, если бы только сам вид кабинета вдруг не напомнил ему про тот день.       Это помещение теперь такое же пустое и вылизанное, как и все прочие здесь. Ничего нет, кроме мебели и упакованных по коробкам вещей. В каком-то смысле это выглядит даже не менее странно, чем бардак.       — Я тоже… будто ничего сейчас не чувствую, — Хёну слегка улыбается, подвинув Хосоку стул. — Я так долго тянул всё это… тащил этот неподъемный груз на себе… Когда-то у меня были большие, просто огромные планы, и я искренне радовался тому, что нашёл в себе достаточно сил и смелости, чтобы начать. Потом я много раз разочаровывался, падал духом — а временами просто ненавидел себя и всё своё дело — после вновь наступал резкий подъём, будущее обретало краски, и ничего больше не выглядело бесполезным. Так всё время, раз за разом, то и дело вверх и вниз. Иногда было ясное ощущение, что благодаря своей работе я способен достигнуть невероятных высот. А в другие дни посещало осознание, что мало кому нужные мои старания… час за часом, день за днём… все мои силы уходили в никуда. Ну и где же я теперь?.. Я как будто упустил столько всего в своей жизни… столько дней, столько часов... мне кажется, все смеются надо мной или смотрят косо. Меня вдруг оставили даже те, кто обещал быть рядом до самого конца.       — Прости, — вставляет Хосок, не выдержав.       — Ничего страшного, — но Хёну лишь качает головой. — Я понимаю, что не всем было интересно так долго следовать за моей фантазией. Ты не виноват. И никто из тех, кто ушёл от меня, не виноват. У всех есть своя жизнь и свои цели. Ну а что касается меня… сейчас я, если честно, просто хочу побыстрее всё закончить, чтобы скинуть с себя это ужасное бремя. Чтобы больше не чувствовать себя идиотом, угробившим впустую столько времени...       — И вовсе не впустую, — от этих слов Хосоку становится больно: даже не потому, что ему жаль хёна, а потому, что тот явно ошибается. — Я понимаю, совсем не этого ты ожидал. Но… всё-таки, было много людей, для которых это место стало чем-то значимым. Пусть даже всего лишь на один вечер… или на несколько дней… Даже если теперь они уже забыли про тебя и про клуб… где-то в глубине их сердец всё ещё теплятся полученные здесь чувства.       Хосок сам не понимает, зачем он всё это несёт. Минуту назад он тоже чувствовал себя раздавленным. Но теперь, почему-то… ему не верится, что это всё могло быть зря. Потому лишком много нервов было потрачено и огромное количество сил было вложено. Но самое главное — душа. Душа, которая искренне верила, что всё совершается для чего-то. Все жертвы Хёну не должны были быть напрасными.       — Давай просто закончим это достойно, — в конце концов Хосок не находит никаких других подходящих слов. — И нечего тут стыдится. Ты правда старался. Ты один из самых старательных людей, которых я когда-либо знал. Если что-то не сложилось — жизнь на этом не кончается. Надо просто собраться с мыслями, осознать ошибки и…       Монолог Хосока затихает сам собой. Ему не кажется, что сейчас время для советов и нравоучений. Нет, это должно быть смиренное, молчаливое принятие. Осознание того, что ничего уже нельзя изменить. Слишком много строк написано в этой истории. Их не стереть.       — А ты знаешь, почему я начал? — спрашивает Хёну вдруг. И Хосок ощущает себя так, как будто он перенёсся в пошлое, на много месяцев назад: стоя друг напротив друга, они с хёном говорят о жизни. — Я никогда тебе не рассказывал, что втянуло меня во всю эту авантюру…       — Разве не твой брат?..       — Джисон?       — Я слышал, у тебя какие-то проблемы в семье… брат поссорился с родителями… и ты тоже из-за этого оказался в непростом положении.       — Любовь, — просто говорит тот. — Это она завела меня в тупик, не успел я опомниться. Семья тут… ну ладно, не могу сказать, что совсем не причём. И это тоже сыграло роль… но всё началось с любви. Причем, не любви к музыке… или сеульской ночной жизни. И не с любви к бизнесу уж точно. А с самой обыкновенной… человеческой любви. Сильных, очень ярких чувств к другому человеку. Тех, за которые буквально всё хотелось отдать. Тех, что на какое-то время стали самым важным из всего, что было в моей жизни…       Хосок растерянно моргает. С чего вдруг всё подошло к этому, он не особо понял, зато вдруг поймал себя на мысли: неясно откуда, но в его голове всегда существовало мнение, будто бы Хёну хорошо разбирается в делах, касающихся любви. Он как-то даже просил у него совета по этой части. Но в то же время Хосок упорно не может вспомнить, чтобы до этого дня Хёну хотя бы раз открыто говорил о своей личной жизни…       — Что… что же ты ответишь мне, если теперь, когда ничего всё равно уже не имеет смысла, если я вдруг признаюсь тебе в кое-чём… глупом. Может быть, стыдном. Или местами противном даже. Шокирующем…       — Ты заставляешь меня нервничать, — Хосок ёрзает на стуле. — К чему это всё? Ты позвал меня за этим?..       — Прости.       Хёну внезапно лезет рукой в выдвижной ящик. А затем достаёт оттуда что-то плоское и белое, бережно сжав это в пальцах. Распечатанный конверт…       — Это же… — рот у Хосока приоткрывается сам собой.       — Помнишь это письмо? — тот мягко улыбается. — Именно оно заставило меня осознать, насколько далеко я зашёл. И как много потерял, пытаясь ухватиться за вещи, которые давно рассыпались в пыль на моих глазах…       — Так от кого это письмо? — Хосок чувствует тяжесть, мгновенно повисшую в воздухе.       — От моей девушки, — тот делает паузу. — Правильно будет… бывшей девушки?..       В памяти Хосока встаёт аккуратное лицо, русые волосы и удивительно яркие, светящиеся глаза орехового цвета. Он машинально бросает взгляд туда, где видел портрет в прошлый раз. Там пусто. Хёну качает головой. Портрет тут же оказывается у него в руках, вынутый из того же самого ящика. Но пока Хёну держит его передней стороной к себе.       — Так ради этой девушки ты начал заниматься «Серой лошадью»? — осознаёт Хосок. — А вовсе не ради того, чтобы создать идеальные условия для воплощения своей мечты? Мечты открыть место, в котором люди смогут чувствовать себя комфортно, наслаждаясь приятной атмосферой, и где можно было бы продвигать хорошую музыку?..       — Это довольно тяжёлая, печальная история, — Хёну на глазах мрачнеет. — Ты совсем не знаешь меня, Хосок. И это моя вина тоже. Потому что я никогда… не был искренним. И я вёл себя так из лучших побуждений. Не было причин для того, чтобы кто-то видел… грустную, не заслуживающую одобрения и восхищения сторону меня. Я всегда хотел быть самым лучшим для вас. Для тебя, Хёнвона, Чжухона… но в конце концов это и сделало меня таким жалким сейчас. Чем сильнее я пытался казаться… тем слабее я становился внутри …       — Боже, я тебя совершенно не понимаю, — в растерянных чувствах Хосок пододвигается вперёд. — Что с тобой?       — Просто позволь мне рассказать. Я знаю, ты уж точно поймёшь меня… я не хочу, чтобы мои сожаления и вся моя боль просто канули в бездну вместе с этим местом. Пусть хоть кто-то знает правду. И тогда я смогу уйти спокойно.       — Куда уйти?..       — На поиски нового себя. Там, где я буду слушать голос надежды, а не тихий шёпот раскаяния.       Хосок не может отделаться от чувства, будто всё это происходит как-то сумбурно. Или может, просто его уставшее от всего сознание не улавливает важность того, о чём бывший начальник собирается ему рассказать. Но для самого Хёну это важно, крайне важно. И даже если Хосоку плевать теперь на «Серую лошадь», плевать на всё, что с этим связано — ему не плевать на Хёну. Они давно не общались, но их всё ещё многое связывает.       — Однажды, когда ты вдруг обратился ко мне со своими проблемами в личной жизни, я посоветовал тебе отнестись ко всему проще. Следовать за чувствами и не бояться рисковать, если сердце подсказывает, что стоит попробовать. Ничего страшного, если не помнишь, — и он опять одаривает Хосока мягкой улыбкой. — Просто, я думаю, ты всё-таки воспользовался моим советом тогда.       — Должен ли я сказать, жалею ли теперь об этом? — Хосок действительно вспоминает, и на секунду его пробирает до костей. Именно совет Хёну был одной из капель, упавших на чашу весов и склонивших их к тому, чтобы он всё-таки принял своё ненормальное влечение к Кихёну.       — Нет, не нужно, — тот нервно усмехается, скосив взгляд. — Просто теперь я понимаю, что не должен был давать тебе тот совет. У меня просто не было права… после всего…       — В чём дело? — Хосок понимает, что должен позволить Хёну расслабиться. И не стесняться того, что он собирается сказать. — Всё в порядке. Поверь, я не буду осуждать тебя. Слишком поздно для обиды, для злости, для осуждений... У нас мало времени и сил, сейчас осталось место только для искренности.       Хёну ещё какое-то время собирается с силами. А Хосок всё пытается разглядеть портрет, который тот вертит в руках. Кажется, он запомнил его совершенно другим…       — Я любил ту девушку, — просто произносит Хёну. — Хотя всё было против этого. Мне пришлось разругаться с семьей, потому что родители не одобряли мои отношения с ней. Мне пришлось бросить учёбу, поскольку, сильно разозлившись на меня, они больше не платили за мой колледж. И наконец, мне пришлось переехать в Сеул, потому что даже крыши над головой я лишился. Тут я стал работать у брата, которого тайно презирал за его жестокость, циничное отношение и людям и стремление идти по головам ради достижения целей. И всё же, взяв себя в руки, я попытался сколотить свою жизнь. Получить диплом. Снять квартиру. Войти ненавистному брату в доверие… у меня это всё получилось.       — Только ради девушки? — Хосок не планировал перебивать, но тот сам сделал долгую паузу. — И что это за девушка была такая? Что в ней заставляло идти на подобные подвиги?       — Я был счастлив с ней. Каждый день. Она казалась идеальной во всём, хотя, может быть, просто любовь затуманила мне рассудок. Она понимала меня буквально с полуслова… и вдохновляла на удивительные поступки. С ней мне всё было по плечу. Был только один видимый недостаток, который смущал меня в ней… её пугающая способность увлекаться. Я говорю «пугающая», потому что это было похоже на настоящую одержимость. Стоило только какой-нибудь мысли прийти к ней в голову, и она не успокаивалась до тех пор, пока не воплощала её в жизнь.       — Похоже на Чжухона, — невольно усмехается Хосок.       — Ты просто не понимаешь, — но выражение лица у Хёну становится всё более и более серьёзным. — Это могли быть по-настоящему безумные мысли. Но не что-то вроде «прыгнуть с парашютом или «съездить в джунгли Амазонки», а... впрочем, дальше ты сам поймёшь. И тебе будет уже не до смеха.       — Я извиняюсь… — у Хосока чувство, как будто его отчитали.       — Мать этой девушки умерла незадолго до того, как я увёз её в Сеул. То ли от болезни, то ли не выдержав жизненных невзгод и груза тяжелых воспоминаний — например, о её муже, который оставил их с дочерью много лет назад. Моя девушка часто вспоминала об отце с ненавистью. И это была не простая тихая ненависть, которую ожидаешь в подобном случае... нет. Всякий раз, думая о нём, она буквально сходила с ума. Всего лишь на несколько минут — но этого уже было достаточно чтобы испугать меня. Она кричала и била вещи. Говорила, что хочет убить его. Она повторяла, что убьёт его, снова и снова. Я пытался её успокоить. Я верил, что однажды шрам затянется, и она отпустит прошлое. Но… чёрт. Чёрт, я никогда себе не прощу, что отнёсся к этому так несерьёзно.       В глазах у Хёну встают слёзы. Он пока ещё может сдержать их, но уже старается смотреть в сторону, чтобы не чувствовать стыд перед Хосоком. Ему трудно показывать свои чувства. Он не из тех, кто легко даёт заглянуть в свой внутренний мир. И ему требуется огромное множество усилий… чтобы всё это произнести.       — Я стал работать в новом клубе брата, который тот назвал «Серая лошадь», только для того, чтобы заработать денег. Чтобы мы с моей девушкой смогли счастливо зажить вместе, ни в чём себе не отказывая. Я уверил брата, что буду душой гореть за это место. Я уверил Чжухона, а после и вас с Хёнвоном, что оно послужит нам всем для того, чтобы мы смогли воплотить тут некую нашу общую мечту… но на самом деле я не собирался реализовывать ничьих сокровенных желаний, кроме своего собственного. Мне было плевать на музыку. И на то, чем «Серая лошадь» способна стать. Плевать, что мы делали и ради чего... Боже, неужели я способен на подобную ложь?       — В первую очередь, ты обманывал себя самого, — Хосок прекрасно его понимает. — Я был в такой же ситуации. Будучи управляющим и менеджером, двумя главными людьми тут, мы лгали самим себе и всем вокруг. И видимо, нам двоим больше, чем кому-либо ещё, было чихать на судьбу этого места. Неудивительно… что всё так закончилось. Хёнвон с Чжухоном, я уверен, втайне ненавидели нас.       — Я всё обещал ей, день за днём: «сейчас поработаю как следует — и тогда мы будем счастливы», — но Хёну, кажется, даже не слушает его. — Но как оказалось, понятие счастья в наших представлениях серьёзно различалось… я искренне верил, что она будет на седьмом небе, если я обеспечу её всеми возможными благами — и сразу же забудет обо всём плохом, что было с ней. Я думал, что быть обеспеченным рядом с любимым человеком — это единственное, чего можно желать от жизни… я слишком просто смотрел на жизнь. Оказалось, просто быть с тем, кого любишь — недостаточно. Обладать престижной работой, деньгами, жильём — тоже недостаточно. Есть то, что так просто не объяснишь… но без этого даже самая удачная, казалось бы, жизнь будет невыносимой.       Хёну открыто вытирает глаза рукавом. Он кладёт портрет на стол, всё ещё лицевой стороной вниз. Хосок не понимает, из-за чего ему так сдавило горло. Он хочет взять хёна за руку, и, неожиданно для себя, не стесняется.       — Это не потому, что она не любила меня. Она бросила меня не потому, что не любила, я это точно знаю.       — Так она тебя в итоге бросила?..       — Не просто… ты не понимаешь, — тот решительно качает головой. — Однажды… она вдруг откуда-то узнала, что её сбежавший отец жив, здравствует и живёт в Америке. И тут включилась её очередная одержимость. Она стала говорить мне: «поехали в США, поехали в США», как будто это всё равно что в Пусан съездить на выходные… Она уверяла меня, что просто поговорит с отцом. Спросит, почему тот её бросил. Я, разумеется, ей отказывал. Во-первых, потому что не забыл, как она клялась убить его. А во-вторых… ты же понимаешь. Это ведь просто глупость. У того человека была своя новая жизнь. Что вообще он мог сказать ей?..       — И неужели она сбежала от тебя в Америку? — Хосок никак не может избавиться от своей привычки торопить события.       — Она… понимаешь, я много работал тогда. А дома она стала закатывать мне истерики. «Ты не можешь держать меня рядом с собой так, будто я твоя собственность!», «Это же очень важно для меня, почему же ты не слушаешь?!» или «Если ты не хочешь ехать со мной, тогда я сама поеду!» И наконец я стал в открытую говорить ей, что она абсолютно не в себе. А она в ответ била больше тарелок, бросалась на стены… я до сих пор не могу понять, почему до меня не дошло, что это ненормально. В смысле, дойти-то дошло… но почему я ничего не делал с этим?.. Я правда слишком много работал. Я верил, что всё устаканится само… в итоге я стал запирать её на замок, будто слабоумную. Спокойное, кроткое существо, которое я так сильно любил, обратилось в чудовище… она стала ненавидеть меня. Её глаза покраснели. Из них пропал светлый блеск. Я наконец стал задумываться о том, чтобы сводить её к доктору, но… не успел. Однажды я по рассеянности забыл запереть дверь, и она сбежала. В Америку.       — Ч-чего? — ахает Хосок. — А где она взяла деньги на билет?       — Украла у меня. К сожалению, по своему простодушию я никогда не скрывал от неё, где лежат все мои сбережения. А она воспользовалась этим — и бросилась на другой конец света, догоняя своё ничего уже не значащее прошлое…       Никогда не подумаешь, какие удивительные истории может хранить человек в сундуке своего жизненного опыта. Хёну, такой простой и честный, внимательный к людям, стремящийся всем помочь; разве можно было предположить, что когда-то он встречался с девушкой, помешанной на мести своему отцу, и даже запирал её на ключ, чтобы та не сбежала?.. А она украла у него деньги, чтобы уехать в другую страну…       Эта странная история совсем не близка Хосоку: всё равно что сюжет из фильма, который смотришь вечером после работы — но почему-то он испытывает удивительное чувство участия в ней. Для него очень важно, чем она кончится. Как будто это что-то значит не только для Хену — но и для него самого тоже.       — Ты поехал за ней? — спрашивает он тихо.       — Нет, — отвечает тот, на удивление. — Я был зол и расстроен. И поэтому подумал, плевать. Хотела уехать — пусть едет. Сделает, что ей надо, и вернётся… у меня же была работа. Если так подумать, я променял её на то, что делал ради неё. Какая глупость. Точно помню, как у меня пронеслось в голове: «наконец-то займусь делами спокойно» Её истерики лишали меня сил, хотя я никому этого не показывал. А как только она уехала… дела тут же пошли в гору.       — В то время мы с Хёнвоном стали работать здесь почти на полную ставку, верно?       — Именно. Я… был так счастлив… в тот самый момент… мне показалось, меня ждёт счастливое, стабильное будущее. Я будто на крыльях витал. Да ты помнишь, наверное. Но потом… я решил, что всё-таки, пора бы воссоединиться со своей половинкой. Ведь довольно много времени прошло… И не то что мы ушли из жизней друг друга на это время, нет. Она писала мне. Обещала, что вернёт назад все деньги. Клялась, что приедет назад, и мы будем жить, как прежде. Говорила, что скучает. Просила приехать несколько раз, но я слишком расслабился... Решил, что это может подождать — важнее на тот момент было держать бизнес на плаву. Ну а она будто бы не обижалась… я не знал, что она делала. Она не говорила ничего ни про отца, ни про то, общалась ли с ним. Так вот, наконец, я купил билеты.       Рука Хёну уже привычным Хосоку жестом вынимает очередную вещь из ящика. Её Хосок тоже видел раньше.       — Вот эти самые билеты, — он машет двумя бумажками в воздухе. — Как ты понимаешь, в итоге они мне так и не пригодились.       — Почему?       — Потому что… — Хёну закусывает губу, и тогда на них лезет нервная, искривлённая ухмылка. — Потому что ехать мне было больше не к кому. Понимаешь?..       Несколько секунд Хосок недоумённо хмурит брови, пытаясь разгадать выражение резкой, отчаянной горечи в глазах Хёну. Понять, почему на его обычно умиротворённом лице за раз сменяется столько эмоций. А потом — внезапно понимает. И у него не находится подходящих слов. Что-то внутри обрывается. Больнее, чем оборвалось бы, услышь он это в фильме. Да ведь и правда… это же его друг прошёл через такое, почему же ему должно быть плевать?! На сердце становится ужасно тяжело. В особенности от того, что Хёну наконец позволяет эмоциям взять верх.       — Я должен ненавидеть себя за это?.. — шепчет тот не своим голосом, воткнув в пустоту расширенный взгляд. — Я должен загнобить себя чувством вины так, чтобы больше никогда не суметь оправиться?.. Я не совсем хочу мучиться, но никак не могу избавить себя от мысли, что я недостаточно поплатился за свою небрежность… ведь из-за меня… в конце концов…       Хосок не выдерживает и вскакивает с места. Его глаза мечут молнии.       — Почему ты никогда не говорил?.. — его дыхание обрывается. — Почему всё время молчал обо всём, что держишь в себе?! Ни мне, ни Чжухону, ни Хёнвону… почему… ты так страдал, но никто даже не мог облегчить твою боль… ты вёл себя так, как будто всё было в порядке и ничего необычного не происходило! И мы ни о чём даже и не догадывались! Да как вообще у тебя это вышло?! Как ты мог оставаться спокойным, когда такое…       Хосок осекается. Острая шальная мысль мешает ему говорить. «А ты бы сказал? А ты бы признался в таком?.. Подобрал бы ты слова, чтобы всё объяснить?.. И рискнул бы кого-то ещё впустить в свой мир?» Нет, нет и нет. Кому говорить такое, так уж точно не ему.       — Я чувствовал… — бормочет Хёну, опустив глаза в пол. — Как бы люди ни хотели мне помочь, в конце концов их бы только раздражала моя слабость. Знай вы или нет — это уже не помогло бы ничему, а только испортило бы всем настроение. Я не мог подавать хороший пример донсенам, размазывая сопли по лицу.       — Но всё-таки…       Даже и не зная, что сказать, Хосок падает обратно на стул. Он запрокидывает голову. А затем, воспользовавшись паузой, решительно берёт со стола портрет. Хёну не возражает, даже не смотрит за ним. Хосок щурится. У девушки те же русые волосы, то же лицо с милыми чертами, но… глаза. Эти глаза теперь уже не кажутся ему такими глубокими и живыми, как в первый раз. Может быть, потому, что теперь он знает, что девушка на фотографии — мертва. Или просто теперь он замечает в их блеске толику безумия…       — В конце концов я понял, что не могу… и даже совсем не должен взваливать на себя вину целиком, — и внезапно голос Хёну становится твёрже. И его лицо, снова поднятое на Хосока, разглаживается. — Потому что именно она до последнего… была ответственна за свою жизнь. Больше никто. До меня дошло, что не в моих силах было всё контролировать. И как бы я ни старался… что бы ни делал ради неё… это был только её собственный выбор. Хотя я, должно быть, и мог всё предотвратить именно в тех обстоятельствах… но лишь гипотетически. Вдруг тогда возникли бы другие, похожие на эти. Не факт… что это вообще хоть как-то зависело от меня и моих поступков. И… она сказала мне в итоге, что правда не зависело.       — Сказала? — Хосок теряется.       — В этом письме, — Хёну поднимает со стола конверт. — Оно пришло на первую годовщину её смерти. В тот день я ходил в колумбарий, где хранится её прах. Поэтому в тот момент в «Серой лошади» меня не было. Так вот, письмо… — он нервно кашляет, — … я вовсе не собираюсь тебе пересказывать. Но обрисую две основные мысли: «я ведь обязательно буду об этом сожалеть» и «ты ни в чём не виноват». Вот так. Сбивает с толку, да?..       Хосок с трудом сглатывает. Он знает, что Хёну едва ли удаётся сдерживать рвущиеся наружу чувства, — но всё же он поразительно спокойно говорит об этом. В горле не встаёт никакого кома, грудь не стискивает. Просто глаза становятся мокрыми сами по себе.       — Если соединить, то получается… она знала, что будет сожалеть, но твёрдо решила, что всё равно умрёт, рано или поздно. В какой-то момент, должно быть, она решила, что вечное сожаление вместо вечного покоя — это всё равно лучше, чем… — Хёну вдруг ловит на себе его взгляд. — Ты что, плачешь?..       — Я просто не могу поверить… — Хосок качает головой. — Ещё в то время, когда… моя жизнь была простой, как два пальца об асфальт… уже тогда… ты прошёл через настолько ужасную трагедию… мне не верится в это. Чем ты заслужил такое, а?..       Хёну некоторое время смотрит на него растерянно, будто не понимая, о чём речь, — а потом вдруг, ни с того ни с сего, улыбается. И Хосока пугает эта мягкая, тёплая улыбка. Кто же станет радоваться в такой момент?..       — Нет просто никакого смысла расстраиваться, думая обо всех трагедиях, которые происходят в мире, — тут он понимает, что это вовсе не радость. — Трагедии — это вполне естественно для жизни. То они случаются с тобой, то с кем-то другим… да, это больно, но что мы можем с этим поделать? Лучше же, чтобы все были счастливы, верно?..       — А ты — счастлив?.. — Хосок хлюпает носом, лишь смутно уловив, что он пытается донести.       — Не скажу, что я счастлив прямо сейчас… но это не лишает меня способности стать счастливым в будущем. Когда-нибудь я переварю всё это. И найду способ жить дальше без сожалений. Я в этом не сомневаюсь.       Хосок вынужден признать, что Хёну, всё-таки, внутренне крепкий человек. В ситуации, в которой Хосок никогда не простил бы себя… и до самой смерти… когда бы она на наступила… продолжал себя винить, сколько бы ему ни твердили о том, что от него мало что зависело… Хёну смог взять себя в руки и жить дальше. Это вовсе не было просто. Но у него получилось.       — Я тебе всё это рассказал вообще-то не для того, чтобы ты за меня поплакал, — Хёну фыркает, внезапно вернув себе уравновешенный вид. Даже слёзы мгновенно высыхают у него в глазах. — Это моя жизнь и мои трагедии, тебя они напрямую не касаются… поэтому не надо вникать так сильно. Я просто хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок. Хотя, даже сам толком не знаю, где в этой истории мораль. Кроме того, что надо быть внимательным к близким, разумеется, относиться серьёзно к тому, что они делают и говорят, ещё…       Хосок смотрит куда-то сквозь него. Он вдруг чувствует себя каким-то потерянным и совсем беспомощным. Трагедии происходят… как много он может сделать, чтобы предотвратить их? Как много от него зависит? И что вообще от него зависит?.. Многое ли из того, что ему дорого, он сам способен уберечь?       — Наверное, я должен сказать… на мой взгляд, самая лучшая любовь — это любовь без права на обладание. Ты просто любишь человека и при этом совсем ничего не ждёшь от него. Ты не надеешься, что он останется с тобой навечно и что примет твоё персональное «счастье», даже если оно кажется тебе самому идеальным. Ты не пытаешься взять контроль над его жизнью, а осознаёшь, что на нём лежит вся ответственность за то, каким путём он пойдёт, — Хёну продолжает смотреть на Хосока, тем самым вынуждая его больше не плакать. — И наконец, самое главное: ты не должен ждать, что человек станет меняться ради тебя, идти против собственных идей и принципов лишь по твоему желанию. Нам никак не изменить другого, как бы мы ни старались, до тех пор, пока он сам не захочет меняться. Ждать в таком случае чего-то — бесполезно. Если человек захочет что-то сделать для тебя, он сделает. Но если его собственные приоритеты для него важнее — ты бессилен. Это не обязательно потому, что он не любит тебя. Просто… как бы...       — Есть вещи, которые важнее этого?.. — догадывается Хосок.       — Я бы сказал… скорее есть вещи, без которых любовь всё равно не получится, — Хёну выдыхает и откидывается на спинку стула, явно довольный собой. — Что ж, в сегодняшнем совете я уверен на все сто процентов. С другой стороны, у тебя ведь и своя голова есть на плечах…       В самом деле. Хосок неожиданно усмехается. Он совсем не просил хёна, чтобы тот читал ему наставления. И всё-таки он рад, что получил их. Что понял немного больше. И смог наконец поверить в то, что даже от самой тяжёлой трагедии можно оправиться.       — Давай… разберёмся уже с этим, — Хосок кивает на стопку документов для продажи.       — Я просто думаю… — лицо Хёну ни с того ни с сего опять мрачнеет. — В итоге… мы всё равно пришли к тому, чего так отчаянно пытались избежать. И я просто не могу не думать: если бы я не строил воздушные замки и согласился продать чёртов клуб Бокджу сразу, тогда как много проблем и страданий мы смогли бы избежать?       — Да чего толк думать теперь об этом… перестань.       — Ты много перенёс, стоя на моей стороне. И я всегда чувствовал, что не отплатил тебе достаточно за это. Я не хотел встречаться с тобой так долго… именно поэтому. Мне было просто стыдно смотреть тебе в глаза. Но теперь… теперь я наконец могу выразить свою благодарность не просто на словах. За то, что поддерживал мою ложь и какое-то время даже делал её успешной…       — Серьёзно, прекращай, — отмахивается Хосок, нахмурив брови. — Здесь я только всё портил. И ты ничего не должен мне. Спасибо хоть, что не уволил, пока я сам не ушёл.       — Ты не понимаешь, — но Хёну только усмехается. — Дело не только в полученном результате… а как раз потому, что я оказался настолько хорош во лжи… я ценю старания, брошенные в никуда, больше всего.       … Хосок так толком и не понял, что тот имел в виду под этой странной фразой. Но факт в том, что ровно через три часа к нему на карту приходит денежный перевод. И, прочитав его сумму, он с трудом захлопывает челюсть. Сначала, чувствуя панику, Хосок собирается звонить Хёну, просить забрать эти деньги, потому что они ему абсолютно не нужны, но потом… резко передумывает. Собственно, а почему бы их не принять? Он это, должно быть, заслужил. Да и тем более, у него на уме есть для них хорошее применение. Эти деньги помогут ему наконец обрести покой в собственной душе.       Что ж, иногда даже потраченный впустую труд может окупиться. Может быть и невовремя, но… для подобного никогда не бывает слишком поздно.       Хосок заходит в банк и с чистым, лёгким сердцем переводит все деньги, до последней воны, — на счёт своей матери. Пусть это будет компенсация за оплаченную ей учёбу, которую он не закончил и не закончит уже никогда. Пусть это будет награда за то, что она всегда старалась изо всех сил и сумела вырастить его хорошим человеком. Она заслуживает этих денег. Она заслуживает, чтобы у неё всё было хорошо.       Через десять минут Хосок ожидаемо получает звонок.       — Ты… ты там что, банк ограбил? — слышен в трубке взволнованный мамин голос.       — Я просто хорошенько постарался, — он чувствует, впрочем, что она готова обрадоваться. — Знаю, этого мало… и не за всё можно заплатить материально, но…       — Да о чём ты вообще говоришь!       Хосок останавливается посреди парка, через который идёт ужасно медленной походкой, и закрывает глаза. Солнце на удивление ярко светит для ноября, заставляя его жмуриться.       — Мне надо о многом с тобой поговорить, — произносит он тихо. — Прошу, приготовь мой любимый рамен завтра утром… я к тебе приеду. Только для начала покормлю тут одного местного кота.       — Приедешь?.. Так внезапно?       — Да… и наверное, ещё останусь на какое-то время. Но ты не волнуйся — не навсегда. Просто хочу побыть вдали о города и… немного собраться с мыслями.       — Да… разумеется, приезжай, — бормочет та растерянно, а потом друг добавляет, опомнившись: — Я… так рада.       — Я тоже очень рад. Люблю тебя.       Попрощавшись с матерью — ненадолго — он понимает, что должен сделать ещё кое-что, кроме как купить кошачьи консервы. Да, конечно, ему придётся попросить старшего по дому, живущего этажом ниже, кормить кота вместо него следующие несколько дней или недель… но нет, речь не об этом. Не о коте.       Хосок ещё утром заметил, что Кихён заходил в сеть. Впервые за эти шесть дней. Выходит, что ему вернули телефон и он вполне в состоянии им пользоваться. Это хорошо. Хотелось бы прояснить всё как можно быстрее. Ну, как прояснить. Удостовериться?..       «Свяжешься со мной, как будешь готов», — набирает Хосок и, не думая, отправляет.       … удостовериться, что Кихён вообще хочет его видеть…       Тот довольно долго думает над ответом. И в конце концов присылает точку. Неплохо. Ни да, ни нет. Но гораздо лучше, чем ничего. Хосок усмехается. Вытягивать из Кихёна что-то внятное клещами он не станет.       Вот теперь-то точно можно заниматься оставшимися важными делами со спокойной совестью.