Sick Boy

      Сообщение от Кихёна приходит ровно через три недели.       Оно короткое, всего две строчки: время и место. Шесть часов вечера — значит, их встреча совпадёт с началом сумерек. Трудно вообразить себе лучший фон для долгого и откровенного разговора, чем узкая гранитная набережная, залитая вечерними тенями.       Уже два дня прошло, как Хосок вернулся из Аняна. На самом деле, сначала он не хотел ехать в Сеул до тех пор, пока не свяжется с Кихёном: здесь каждая улица, каждый предмет навевает ему ненужные воспоминания — но мать уже начинала смотреть на него косо, и Хосоку не захотелось больше её напрягать своим присутствием дома. А кроме того, на работе все наверняка сыты по горло его постоянными отлучками... Впрочем, Хосок всё равно решил, что оттуда уволится. Надо только найти другое подходящее место.       Так вот, Кихён… Хосок, конечно же, все эти дни ждал сообщения или звонка от него, с огромным нетерпением ждал, стараясь не торопить события — но когда наконец увидел эти две строчки, у него машинально задрожало что-то внутри. Он несколько раз ходил на кухню пить воду прежде чем просто ответить «Хорошо, я понял».       У него нет какого-то предчувствия: хорошего или плохого — его тревожит сам факт встречи, первое слово, первый взгляд: как вообще смотреть в глаза человеку, с которым он через столько всего прошёл? Учитывая к тому же то, через что они прошли по отдельности, и всё, что узнали друг о друге за последнее время — как ему смотреть на Кихёна теперь и как к нему относиться? Не существует такого слова, которым можно описать их отношения. Лучше даже голову этим не забивать.       Стоит ли просто отбросить всё?.. Прошлое, будущее… нет. Это именно то, чего они больше не должны делать. Они встретятся, чтобы принять то, кем они были, понять, кто они есть сейчас, и решить, кем собираются стать в будущем. В этом весь смысл. Если они не согласятся быть честными друг с другом и самими собой сегодня, то можно в таком случае и не встречаться вообще.       Хосок надевает джемпер и тёплую куртку из шерстяной ткани. Его бессменная кожанка наконец-то отправилась в шкаф до лучших времён: за минувшие недели температура в городе заметно упала. В другой одежде он внезапно чувствует себя почти что другим человеком. Возможность прятать руки в глубоких мягких карманах, почему-то, дарит Хосоку чуть больше спокойствия и уравновешенности, чем прежде. Он готов шагнуть в этот значимый тихий вечер, не в силах даже предугадать, что тот принесёт ему.       Выйдя из квартиры, Хосок изумлённо цепенеет. В противовес его ожиданиям, белый бездомный кот вовсе не забыл о недолгих днях полученной здесь доброты и не прибился к двери нижней квартиры, где ему давали еду последние три недели, пока Хосока не было в городе. Нет, он почему-то ждёт около лестницы на чердак и ждёт тут, очевидно, его — но с какой целью? Хосок не знает, должен ли он вынести консервы или стоит просто пройти мимо, оставив заботу о мохнатом соседе старику снизу.       В эту секунду они встречаются взглядами. И выражение жёлтых миндалевидных глаз кажется Хосоку мутным, словно поверхность замёрзшей лужи. Что-то заставляет его сделать шаг.       Сгорбленная взъерошенная фигура практически не шевелится — лишь медленно поворачивается голова. Сейчас кот выглядит ещё более замученным и усталым от жизни, чем прежде, даже несмотря на то, что он ощутимо поправился после регулярных кормёжек. Глядя на него, Хосок чувствует, как под рёбрами разрастается душераздирающее чувство беспомощности. Он понимает, что никак не смог бы за настолько короткий срок обеспечить счастливую жизнь для животного, которое много лет терпело на себе голод и человеческую жестокость. Жалость, с которой ничего нельзя сделать, захлёстывает его.       Хосок опускается на колени, и кот внезапно подаётся навстречу мордой. Старые рефлексы заставляют Хосока одёрнуть руку. Но в следующий момент… она сама тянется к подставленной белой макушке. Пальцы касаются жёсткой, грубой шерсти с комками грязи на ней. Его будто бы чем-то прошибает. А кот послушно подставляет уши. Хосок чешет их, не понимая, что вообще происходит. Неужели вздорный сосед наконец-то принял его как равного?.. За ответом он опять обращается к мутным глазам. И думает: если глаза — это зеркало души не только у людей, но и у кошек тоже, значит душа этого существа скрыта слишком глубоко внутри — он не может ничего в них разглядеть.       Хотя зачем же лезть в дебри, когда всё видно и так? Кот ласков с ним. И спокойно позволяет себя гладить. Того, что с без труда удалось сделать Кихёну в первую же встречу с ним, Хосок большими усилиями добивается только сейчас. Значит ли это, что он наконец постиг какую-то важную тайну, прошёл некое посвящение? В любом случае, он считает это хорошим знаком. Давно уж с ним не случалось ничего столь же удивительно неожиданного, как этот знаменательный момент. Жёсткая, но тёплая шерсть под ладонью, влажный нос…       — Спасибо, — вырывается у Хосока, когда он собирается уходить. Уже и с котами разговаривает, вот до чего жизнь нервная довела.       Против своего обыкновения, кот не убегает сразу, махнув хвостом, на чердак. А остаётся сидеть и провожает его хотя всё ещё мутным, но внимательным взглядом до тех пор, пока Хосок полностью не исчезает на лестнице.       Хосок не опаздывает, но приходит почти впритык к назначенному времени. Он знает, что Кихён уже ждёт его на месте, и поступает наименее логично — замедляет шаг. Он очень нервничает. Фонари ещё не включились, а солнце не село. Он будет подходить прямо спереди, поэтому Кихён наверняка заметит его ещё метров за сто. Эти сто метров точно будут дурацкими и тревожными. Хосоку хотелось бы как-то незаметно подойти к нему со спины, чтобы не было так неловко. И ещё, когда Кихён всё-таки заметит его, что он должен сделать: помахать, громко крикнуть или просто кивнуть?.. Любое из этого будет крайне неловким.       И о чём же он думает?.. Почему его вообще волнуют подобные вещи?..       Кихён, однако, проявляет удивительную тактичность. Или скорее ему просто так же неловко, как и ему. Хосок замечает где-то метров за пятьдесят фигуру в кремовом пальто, опершуюся на фонарный столб. И все тридцать секунд, что он идёт по направлению к ней, Кихён неотрывно смотрит на небо. Его лицо, поднятое вверх, освещённое косыми лучами солнца, кажется спокойным и безразличным даже вблизи.       «Стоит ли мне откашляться?.. Позвать его по имени?.. Просто окликнуть?»       — Я тебя заметил, — но тот сбивает его с мысли, первым подав голос.       Кихён медленно поворачивается, опустив голову. Хосок с первого же мгновения может сказать: в нём что-то переменилось — но никак не может определить, что именно. Совсем крошечная, но очень тёплая и искренняя улыбка оживляет его застывшее лицо, а глаза наполняются ясным, мерцающим блеском. Поднятый воротник свободного свитера скрывает шею и подбородок, а руки убраны в карманы расстёгнутого пальто.       — Привет, — выдержав паузу, Кихён смущённо прячет почти половину лица в шерстяной ткани свитера.       Слов у Хосока, как он и ожидал, не находится. Ему-то прятаться некуда — а жаль. Он окидывает ещё одним долгим взглядом фигуру Кихёна и замечает, как тот одет. Сейчас бы ходить вот так нараспашку в начале декабря… Хосок злится. А потом внезапно вспоминает, что это за пальто. И как же давно это было…       — Ты до сих пор не починил замок? — в итоге использует он вместо приветствия. Эта беспечность со стороны Кихёна просто не может не изумить. — Простынешь ведь.       — Да я только вчера выписался из больницы, — бубнит тот из-под высокого ворота, наверняка поджимая губы. — Пришлось ещё в суд ходить. Плюс по всяким там…       — Так у тебя ещё и до всего этого целых полгода было, — хмурится Хосок, с неожиданным для себя напором наседая на него. — Неужели ни одного дня нельзя было выкроить на поход в ремонт?..       — Да кто ж думает летом про пальто? — Кихён парирует, подаваясь вперёд. А его брови сходятся над переносицей. — Тем более я как бы и не надеялся, что мне придётся ещё когда-нибудь…       Хосок затыкает ему рот ладонью прежде, чем тот договаривает. Да уж, не самое лучшее начало. Точно стоит попробовать ещё раз. Кихён берёт его руку и без раздражения убирает от себя. Затем почему-то продолжает держать её, бережно обхватив запястье: этот момент длится где-то секунд пятнадцать, за которые абсолютно ничего не происходит. Небо темнеет всё больше, на набережную начинают стекаться любители вечерних прогулок — а они стоят в стороне от всех с повисшими в воздухе руками и внимательно наблюдают за тем, как на лицах друг у друга медленно углубляются вечерние тени.       — Пойдём, — шепчет Кихён наконец. И, не дожидаясь ответа, мягко тянет его вперёд вдоль набережной.       — Куда? — Хосок не сопротивляется, но всё же спрашивает.       — Просто пойдём.       Они и правда просто идут. Сделав два шага, Кихён кусает губу, затем внезапно разжимает пальцы и прячет обе руки в карманах. Хосок тоже решает убрать свою, чтобы та не болталась бестолково по воздуху. Но всё же они идут близко друг к другу — если вернее, это Кихён вплотную жмётся к нему. Его глаза направлены вниз, мимо красот пейзажа и окружающих людей, — под ноги. Хосок уверен: тот на него полностью полагается и, стоит ему отойти хотя бы немного, Кихён непременно врежется в кого-нибудь.       Тишина. Спокойствие. Нечего сказать. А если вернее, голова просто пухнет от того количества мыслей, которые надо выразить, — но со словами что-то не получается. Тупик. Кихён молча изучает узоры на гранитной плитке. Хосок смотрит то на чистое небо с яркими проблесками заката, то на блестящую гладь реки. Погрузившись в голоса людей вокруг, в шум ветра и плеск воды, он может забыть обо всём и просто наслаждаться прогулкой — но ненадолго. Во-первых, холодно. Во-вторых, про Кихёна невозможно надолго забыть.       — В этом году… так рано похолодало, да?.. — лучше хоть что-то сказать, чем продолжать терпеть эту гнетущую атмосферу.       — А… ага, — Кихён шумно втягивает носом воздух, как будто таким образом мерит его температуру, но не поднимает головы.       Чёрт! — им теперь так неловко друг с другом, что не вяжутся даже разговоры о погоде. Хосок закатывает глаза. Отчаявшись, решает провести эксперимент: взять Кихёна за локоть ему пока ещё не хватает духу, поэтому он ненавязчиво прижимается к его плечу. Даже от такого простого жеста под кожей разливается тёплая волна, а сердце заходится. И Кихён тоже, по-видимому, что-то чувствует: около секунды он мешкает, оцепенев посреди дороги — но всё-таки отстраняется на прежнее расстояние и возобновляет шаг, не сказав ему ни слова. Хосок с трудом давит в себе порыв тяжело вздохнуть. Он просто не понимает, что между ними теперь творится — надо как будто начинать всё сначала! И его бы не напрягало это так сильно, если бы Кихён хоть чуть-чуть…       Теперь уже Хосок сам замирает как вкопанный. Если бы действительно надо было начинать всё сначала, тогда Кихён поддался бы ему. Но ведь он… сразу же как-то кисло становится во рту. Ащ, какого же чёрта. Он почти сплёвывает, но решает не делать этого на глазах у прохожих. Кихён слегка ёжится, будто угадав его мысли. А потом их чуть не сбивает незадачливый велосипедист.       Встреча с локтем ездока-идиота, который на полной скорости пихает его в бок, помогает Хосоку отвлечься. Но раздражение растёт в нём против воли — и он ничего не может с этим поделать. Ничего. Шаги Кихёна будто становятся короче. Его плечи горбятся, а глаза смотрят точно вниз. Максимально вниз, просто ниже некуда. И Хосок задерживает его на месте.       — Ты, вижу, совершенно не против, чтобы тебя переехали?.. — цедит он сердитым тоном. — Посмотри, сколько вокруг идиотов!       Потупив глаза ещё пару секунд, Кихён пришибленно кивает. Он и правда старается с этого момента смотреть вперёд — но не по сторонам. Не на Хосока. Тот чует, надолго его не хватит подобными темпами. Всё это бесполезно. Нарочно или нет, но Кихён начинает доводить своим поведением, снова. Он никогда не прекратит. Хосок не знает, на что вообще он надеялся. Кихён просто всегда такой… Хосок идёт, погружая себя в эти гнетущие мысли, от которых ему становится душно и в груди всё сжимается. Мерзкая ситуация. Дурацкая, неловкая встреча…       Но потом кое-что происходит. Хосок дёргается, потому что Кихён внезапно хватает его за убранную в карман руку. Пальцы сжимаются на ткани куртки в районе предплечья — тогда Хосок ловит его взгляд, всё ещё какой-то затравленный, но по-прежнему блестящий. И видит, что Кихён изо всех сил старается держать на лице спокойное выражение, не выдающее никаких эмоций. Всё равно, впрочем, он выглядит так, как будто мечтает убежать отсюда как можно дальше, оказаться где угодно на этой планете, только бы подальше от него. Но вцепившись ему в рукав, Кихён силой удерживает себя на месте.       — Может быть, ты хочешь что-нибудь?.. — Кихён смотрит прямо ему в глаза, силясь улыбнуться.       Хосок оглядывается и обнаруживает, что они дошли до палаток с едой. В воздухе запахло жареной картошкой, сосисками и жжёным сахаром. Нет, он абсолютно не голоден. Но его так пугает этот воспалённо блестящий взгляд, что он всё-таки предпочитает смотреть на сосиски. Яркая вывеска, усатый продавец, поднимающийся от жаровни пар…       — Давай… я куплю тебе одну?.. — предлагает Кихён, заметив его интерес.       — Ааа… нет. Нет спасибо, — Хосок мотает головой. — Не надо.       Он даже начинает пятиться подальше от ларька, но тот будто бы не слышит и не замечает, внимательно разглядывая листовку с ассортиментом на стекле. Хосок просто не понимает, с чего вдруг тому так понадобилось его накормить — и это тоже раздражает. Он вовсе не какая-то кукла, которую можно хватать, тормошить и таскать за собой силком по всей набережной. Неужели Кихён считает, что он согласится сносить это раздражающее молчание и совсем ничего не скажет, если заткнуть его рот сосиской?.. Время, когда он просто шёл на поводу у него, давно прошло.       — Какую тебе? — спрашивает Кихён, непрошибаемый, как танк.       — Не надо мне ничего, — Хосок отвечает так резко, что несколько человек вокруг оборачиваются на них. И, не подумав, тянет того за руку от прилавка. — Послушай меня. Да чего ты всё заладил?..       — Я… — Кихён спотыкается на слове, взгляд у него замирает в одной точке где-то совсем мимо. К тому же он опять опускает лицо в воротник. — Я просто хочу сделать тебе хоть что-то приятное, разве это плохо?..       — Что-то приятное? — голос у Хосока сам собой звучит куда резче, чем он хотел бы его делать. — Ты сделаешь мне очень приятно, если перестанешь уже увиливать от разговора, ради которого мы сюда пришли. Это чертовски бесит.... Я не выдержу, если даже теперь ты продолжишь всё делать по-старому. У ведь нас так никогда ничего не получится. Это… это просто…       Хосок сам без понятия, что с ним происходит. В какой-то момент он осекается и так пугается собственной реакции на всё происходящее, что разжимает руку. Потеряв равновесие, Кихён едва не падает на асфальт. Боже, ну какого чёрта? Почему такое должно происходить? Вот именно, даже теперь! Как будто он и правда забыл всё, через что они прошли. Как будто ничего этого не было. Хосок не может понять, почему же он не сдержался и открыто выплеснул свой гнев. Он снова причинил Кихёну боль.       — Пожалуйста, — тот глушит его желание на ходу загнобить себя и выпрямляется, поправив пальто. В лице застывает что-то похожее на чувство вины, но взгляд наполнятся мольбой. — Я… всё понимаю. Но прошу тебя… прояви ко мне терпение. Совсем чуть-чуть терпения. В самый последний раз.       У Хосока становится тяжело на сердце, и он отходит. Больше всего на свете он бы хотел утопить свои горести и всю свою память в величественной реке Хан. Пот стекает у него по спине буквально ручьем. А перед глазами темнеет, хотя, может быть, это просто сумерки. Теперь уже Хосок мечтает о том, чтобы сбежать отсюда — он обнаруживает, что оказался абсолютно не готов к этому дню. Приятнее было томиться в ожидании и неведении предыдущие три недели, но теперь… да что вообще происходит? Разве может так происходить? В любом случае, он удерживает себя на месте и дожидается, когда лёгкие шаги Кихёна прозвучат у него за спиной.       — Не нужно было тебе встречаться со мной, — произносит он тихо, но отчётливо.       — Не говори глупостей, — Кихён пихает ему в руку хот-дог на палочке. — Я даже не могу описать, как я рад, что мы с тобой наконец-то встретились. И я счастлив видеть тебя больше, чем кого-либо на свете.       «И что бы это значило?» — Хосок смотрит за тем, как горячий кетчуп стекает с сосиски на упаковку, а следом — прямо на его пальцы, но он не чувствует ни малейшего аппетита как и в принципе желания что-либо брать в рот. Ему хочется сказать ещё что-нибудь горькое, но во рту и без того уже встаёт противный ком. Какое-то время он продолжает думать только о кетчупе, а когда всё-таки оборачивается, то вдруг замечает, что в глазах у Кихёна встали слёзы. Хосок теряется от испуга — а тот выдёргивает его ладонь из кармана и, вздрогнув, крепко сжимает в своей. Затем тащит дальше через набережную, по прямой, снова ничего не говоря.       — Что с тобой? — Хосок наклоняется к его уху, переходя на взволнованный, но всё-таки мягкий шёпот.       Ногти больно впиваются в кожу, а чужая рука дрожит так сильно, что вибрация доходит до локтя. Кихён идёт вдоль мраморного ограждения, но ему словно приходится брести в тумане: он спотыкается, трясёт головой, его шаги петляют. Кихён смотрит прямо перед собой, но взгляд у него невидящий, все движения резкие и неточные. Он тоже купил себе хот-дог в ларьке, но теперь будто забывает об этом и мотает несчастную сосиску по воздуху. Шаг вдруг ускоряется. Наконец, он начинает глубоко, учащенно дышать.       — Кихён-а, — обеспокоенный, Хосок встаёт перед ним и берёт его за руки. Тот всё-таки останавливается — но его вдохи и выдохи становятся всё более резкими, отрывистыми. Неконтролируемая дрожь от рук передаётся на всё тело. Кихён снова старается смотреть в землю, но теперь это уже не помогает держать себя в руках.       — Пойдём отсюда, — шепчет он одними губами. А затем начинает часто моргать, будто старается разглядеть что-то в кромешной темноте.       Хосок оглядывается. Он не совсем понимает, что не так с этим местом. Разве что, вокруг довольно оживлённо, и фонари наконец-то включились — это преображает краски пейзажа, делая их более резкими и менее естественными. Но чего же ещё можно ожидать от общественной набережной в такое время? Очевидно, что Кихёну вдруг стало очень, очень страшно. Но чего он испугался: людей? яркого света?.. Или, может быть, того, что Хосок повысил на него голос?       В эту секунду ещё один не очень умный велосипедист проезжает мимо, игнорируя наличие специальной дорожки неподалёку — колесо попадает по жестяной банке, упавшей около мусорной корзины рядом с ларьком, и в воздухе раздаётся резкий, рваный звук. Этот звук так сильно пугает Кихёна, что, вздрогнув, он роняет свой хот-дог на землю. Его будто бы схватывает ступор: колени подкашиваются, и он чуть не оседает на холодный камень набережной. Хосок вовремя хватает его и прижимает к себе. Тот всё равно не может успокоиться.       — Пожалуйста, — Кихён сцепляет руки на его шее, упершись лбом в грудь. — Найдём место поспокойнее.       Хосок ласково гладит его по волосам, в то же время бросая взгляды вокруг. Интуитивно он понимает, что происходит с Кихёном, но не знает, чем в такой ситуации сможет ему помочь. Здесь просто повсюду люди и резкие звуки. Да у него у самого сейчас начнётся паника такими темпами. Дыхание уже начинает стискивать, но Хосок говорит себе не поддаваться. Потому что он очень нужен Кихёну. Собравшись с силами, он обнимает его сильнее и просит успокоиться, не переставая перебирать ему волосы на затылке, а второй рукой — бережно поглаживать спину.       — Дыши спокойно, — шепчет тихо, почти прикоснувшись губами к мочке его уха. — Можешь слушать, как я дышу, и подстраиваться под ритм. Вдох, выдох… вдох, выдох…       Хосок игнорирует косые нахмуренные взгляды прохожих. Ему искренне наплевать, что думает про них кто-то другой. Он точно знает, что это чувство, которое мешает Кихёну твёрдо стоять на ногах. Проклятое чувство. А хуже всего то, что у Кихёна оно проявляется гораздо, гораздо сильнее, чем когда-либо испытывал он: кажется, что сейчас весь мир расплывается у того перед глазами, а земля стремительно уходит из-под ног. Он цепляется за Хосока так сильно, потому что ничего больше не видит и даже не хочет видеть перед собой. Хосок и сам почему-то начинает воспринимать всё вокруг чересчур отчётливым и преувеличенным: он слышит каждый шаг, каждый окрик, отдалённые звуки автострады, а с другой стороны — почти оглушающий плеск речных волн. Всё становится резким и ярким. Он снова оглядывается в поисках спасения из ловушки, медленно захлопывающейся внутри их собственных голов.       — Всё хорошо, — чувствуя себя повисшим между реальностью и каким-то странным трансом, Хосок шепчет слова, которые первыми приходят в голову. — Ты скоро успокоишься.       Он находит пустую скамейку под деревьями и садит Кихёна туда. А затем, отложив в сторону оставшуюся сосиску, обнимает его двумя руками. Дыхание у них обоих постепенно становится ровнее. Хосок продолжает говорить ему что-то — что-то такое, о чём давно хотел сказать — но он тут же забывает эти слова, даже себя не помня от тревоги. Кихён скорее слушает интонацию его голоса, чем понимает смысл. В конце концов все эти слова виснут где-то в воздухе, никому особо не нужные. Там они и остаются.       После этого, короткими перебежками с одной скамейки на другую, Хосоку удаётся отыскать более или менее тихое место в самом конце набережной. В крошечном закутке, где вся брусчатка потрескалась, а ограждение перед рекой покрылось тёмно-рыжими пятнами ржавчины, — густые заросли с уже частично опавшими листьями скрывают от посторонних глаз узкий проход. Этот проход ведёт к старой скамейке без спинки, которая выглядит так, словно её сколотили тут вручную — Хосок садится на неё и запрокидывает голову с тяжёлым и нервным выдохом.       — Ты не виноват, — бормочет Кихён, сидя рядом, жмурясь и стирая пот со лба. — Спасибо тебе.       Хосок его будто не слышит. Он так злится на себя, что готов свернуть себе шею на месте. И о чем он вообще думал? Чтобы чуть не накричать на человека, который день назад вышел из психиатрической клиники и мучился от свежих психологических травм — это кем вообще надо быть? Он же прекрасно понимал, насколько Кихёну тяжело его видеть сейчас и говорить с ним. Он должен был относиться к нему абсолютно по-другому. Учитывая всё, что Кихёну пришлось пережить… да что, чёрт возьми, такое?.. Хосок просто не может понять, почему он продолжил смотреть на него, как прежде, как до всего этого кошмара, который абсолютно всё для них изменил.       После того, как решился открыть Кихёну самые лучшие и самые светлые свои чувства, после того, как получил возможность наконец-то дать ему всё то, чего лишал все месяцы их отношений — сходу умудрился на него разозлиться!       — Тебе следует понимать, что это не так-то уж и просто: раз — и всё, — ладонь Кихёна внезапно ложится ему на плечо. Изумлённый вздох срывается с губ Хосока. — Я понимаю это, как никто другой. Достаточно сложно изменить себя. Но изменить своё отношение к другим людям, к миру вокруг — во много раз сложнее. Наши эмоции бывают сильнее нас... И часто они руководят нами. Здесь нечего стыдиться. У тебя есть полное право говорить о том, что ты чувствуешь. Потому что в твоей душе тоже скопилось очень много боли, даже если снаружи этого не видно. Не нужно глушить эту боль. Я всё прекрасно понимаю, — Кихён ещё раз повторяет, сглатывая, чтобы унять дрожащий голос. — Я знаю, что ты это точно не со зла, и совсем не хочу, чтобы меня это как-то задевало. Но я просто ничего не могу с собой поделать. Прости, что я так реагирую. Мне… очень стыдно.       — Не надо извиняться, — Хосок решительно мотает головой. — Я поступил эгоистично и нетактично. Я должен быть деликатней и… нежнее с тобой.       — Тогда не говори, что мы не должны были встречаться. Это меня ранит.       — Боже мой, только не плачь, — Хосок наклоняется и проводит ладонью по его мокрой щеке. — Хорошо. Я тоже очень сильно рад тебя видеть. Правда-правда. Ты и представить себе не можешь, насколько рад.       Кихён кивает, к нему на лицо возвращается улыбка. Он плотнее кутается в своё расстёгнутое пальто, а Хосок опять начинает волноваться о том, как бы его не продуло.       — Нам обязательно сидеть тут, на холоде?.. — спрашивает он. — Могли бы пойти куда-нибудь.       — Здесь нормально, — Кихён качает головой. — Не хочу никуда, да и не так уж холодно. Разве что, я немного голоден…       — Ах да, — Хосок тянется к сосиске, которую он чудом сберёг во всей этой суматохе. — Бери. Я же всё равно не хотел её есть.       Тот не отказывается. И, пока Кихён жуёт, он снова думает о своём, беспокойно перебирая пальцами. Как относиться к нему теперь? Как же понять, что он чувствует? У Хосока появляется ощущение, что он совсем не знает человека рядом с собой. Практически всё, что он знал раньше, было маской — обманом, чтобы что-то скрыть или защитить. И из-за этого Хосок теряется. Как мысли Кихёна изменились в больнице? И что он планирует делать теперь?       — Прости за… — что-то заставляет его начать говорить это, но прерваться на полуслове. Кихён бросает недовольный взгляд и качает головой.       — Знаешь, на самом деле, мне так жаль себя, — произносит он вдруг. — Жаль, что теперь я не могу контролировать некоторые вещи в своём организме, как бы не старался. Жаль, что мне как будто не принадлежит моё тело, и даже мои мысли живут сами по себе. Жаль, что я больше не могу ходить в те места, в которые ходил раньше, и делать те вещи, которые мне когда-то нравились. Но всё же, — Кихён смотрит на него в упор и сжимает ладонь в кулак. — Я не позволю никому другому, и тебе в особенности, меня жалеть.       — И что ты имеешь в виду?..       — Ты ни в чём не виноват. Забудь уже всё и успокойся.       Хосок подаётся назад, как если бы его вдруг обдало потоком ледяного воздуха, и оторопело моргает. Хотя он совсем не удивлён, что Кихён ему так сказал. На самом деле, он бы удивился куда сильнее, если бы Кихён сказал по-другому. Даже теперь Кихёна окружает прочный барьер неприкасаемости, и этим барьером тот решительно отсекает себя от Хосока вместе со всеми своими проблемами. Нет смысла извиняться.       — Я уверен, моё поведение жутко бесит и раздражает… — на лице мелькает усмешка, но глаза опять опускаются. — Поэтому не вини себя, если не можешь сдержаться.       — Кихён…       Тот начинает мять в руках бумажную упаковку, измазанную в кетчупе. Наклонившись ближе, Хосок обращает внимание на то, какими тонкими кажутся его напряжённые пальцы, ногти на которых то ли подстрижены, то ли обкусаны до корня. Тогда он оглядывает Кихёна с ног до головы ещё раз, теперь уже другим взглядом — для него страшно хрупким выглядит вообще всё, что не скрыто в складках широкого свитера.       Ощущение такое, будто бы с глаз сорвали фильтр. Опираясь на воспоминания о том, как Кихён должен выглядеть, какое-то время Хосок продолжал автоматически воспринимать его как прежнего человека. Разумеется, он и есть тот прежний человек — только вот кости на его запястьях ещё никогда не выпирали настолько сильно, даже месяц назад. Щёки были менее впалыми. А на скулах… В свете фонаря трудно разглядеть, но Хосок уверен, что на лицо Кихёна сейчас наложен толстый слой пудры или тонального крема. Он видит очень неестественную текстуру кожи в районе скул и её ненастоящий цвет.       Да, Кихён, конечно, всё тот же Кихён — но многое в нём переменилось, исказилось за очень короткое время, так что Хосок должен избавиться от привычки обращаться с ним, как раньше. Что ж, оказалось, это не так-то и просто — изменить своё отношение, даже когда ты столько всего понял и повидал. Но Хосок всё же хочет понять Кихёна настоящего. И найти к нему подход.       — Как… ты себя чувствуешь?.. — он не уверен, что тот станет откровенничать, но всё же пробует. — Я имею в виду, вообще… твоё здоровье. Твоё обычное состояние.       — Трудно сказать, — Кихён оживляется и хмурит брови. Нет такого чувства, что он уходит от ответа, ему будто и правда не удаётся подобрать подходящие слова.       — Спокойно?.. Ты спокоен обычно?       — Весьма трудно не быть спокойным, когда сидишь на нейролептиках, — из его уст это звучит почти как шутка. — А уж чего стоит такое спокойствие, это другой вопрос.       На удивление, Кихёна захватывает эта тема. Будто бы он только и ждал, чтобы от этом заговорить. Мятая упаковка отправляется в мусорку. Сцепив освободившиеся руки в замок, Кихён поворачивается к Хосоку и продолжает:       — Было бы туго без них, я даже думать не хочу, — при этом его слабый голос звучит ощутимо звонче. — А ещё есть антидепрессанты. Меня тошнит от антидепрессантов, просто кошмар, но честно говоря, ещё гораздо больше меня тошнит от того, во что вместе со всем этим превратилась моя жизнь...       — Сколько же лекарств ты пьёшь? — Хосока невольно пробирает до костей.       — Нельзя принимать помногу препаратов в одно время, так что на данный момент — только два. Но в будущем наверняка придётся перепробовать ещё много всего, чтобы найти подходящую для меня комбинацию... Эффект проявляется медленно, и я точно не знаю, что со мной будет дальше. Единственное, мне сразу же сказали, что лечение будет долгим, и может быть даже, длиною в жизнь. У меня практически нет шанса полностью вылечиться. Уйти в стабильную ремиссию — это максимум. Вот так вот…       На губах у Кихёна, пока он говорит это, порхает почти невесомая улыбка, как будто речь идёт о чём-то волнительном, но глаза у него наоборот — тускнеют. У Хосока не находится никаких подходящих слов для ответа, и он точно знает, что не найдётся. Что бы он сейчас ни сказал, это всё прозвучит глупо и не к месту.       — Знаешь, я не могу об этом не думать, — Кихён продолжает, слегка пихнув его в бок, чтобы тот вышел из оцепенения. — Если взглянуть на всю эту ситуацию в общем, то выходит так, что в конце концов я сам стал невольным рабом таблеток, которые так отчаянно ненавидел. И мне приходится открывать перед собой именно ту дверь, дороги к которой всю жизнь стремился избежать… Ирония, да?       Хосок старается унять дрожание губ и сделать что-то с комом в горле. Он садится ещё ближе к Кихёну. Ты хочешь ещё что-нибудь сказать? Я не собираюсь давать советы или осуждать тебя. Тот явно чувствует растерянность, но не стремиться отгородиться. Сейчас в его голове, должно быть, мечется множество мыслей, и некоторые из них должны быть настолько тяжёлыми, что эту тяжесть наверняка хочется разделить. И, невзирая на то, что Хёнвон и Минхёк так часто, как только могли, составляли Кихёну компанию, пока тот лежал в больнице, Хосок уверен, что он не решился сказать им всего, что лежало на душе. Такого просто так не скажешь.       — Я… не знаю, что я должен добавить. Что тебе интересно услышать?..       Хотя Кихён кажется смущённым и старается напустить на себя безразличный вид, его взгляд кричит: «Прошу, пожалей меня», «Пожалуйста, пойми, что я чувствую». Хосок не поймёт, если ничего у него не спросит — но он боится показаться нетактичным и чувствует замешательство.       — То, что с тобой произошло там, около ларьков… это… — он надеется быть понятым с полуслова, чтобы не понадобилось произносить лишнего. — Ну… я так понимаю…       — Врач сказал, у меня серьёзное посттравматическое расстройство, — Кихён верно улавливает мысль. — Мне предложили пройти расширенный курс психотерапии в одном местном центре, специализирующемся на этом, но я отказался.       — Почему?.. — Хосока шокирует подобное заявление.       — Поймёшь ли ты… если я тебе расскажу?       Походит несколько секунд, но Кихён продолжает молчать, виновато улыбаясь. Похоже, это был риторический вопрос. Звуки окружающего мира возвращаются к Хосоку в этой неловкой тишине: плеск воды и шелест листьев, разговоры людей и шум моторов, ещё громкие вопли птиц над головой — все это не просто отдалилось от них сейчас на огромное расстояние, но и кажется каким-то искусственным. Или даже, скорее, бесполезным. Не нужным. Не нужным для них. Для чего же им этот дурацкий шумный мир, если они вынуждены утыкаться в нём в один и тот же тупик раз за разом?..       — Это из-за денег? — тихо спрашивает Хосок.       — Не… не только из-за них, — но Кихён качает головой, отстранённо глядя куда-то в сторону реки. Затем решает продолжить, крепко вцепившись в край скамейки: — Знаешь, я всё думал… и никак не мог избавиться от этих мыслей… то, что ты сказал тогда, в том подвале… «Не нужно бежать в забвение от своей боли». Не нужно использовать смерть как спасение… Да, меня они поразили. Ведь это именно то, что я делал. На мне вдруг повисло… так много долгов. И я не знал, что делать с ними. Каким образом разрешить все проблемы и противоречия. Я хотел просто от всего убежать. Я не чувствовал, что мне суждено справиться… хоть с чем-нибудь. Мне было страшно знать, что будет дальше, и страшно испытывать боль. Я подумал, что чем разочаровываться самому и разочаровывать других, лучше уж просто исчезнуть. Да, я думал о смерти, постоянно. Я уже очень давно был уверен, что не доживу и до двадцати пяти. Если тебе интересно знать, это вполне объясняет все те безумные вещи, которые я творил.       — Вещи?.. — Хосок слушает так внимательно, что почти перестаёт дышать.       — Ну… пока я был жив, мне хотелось испытать как можно больше ярких, острых, по-разному будоражащих ощущений. После приезда в Сеул и до знакомства с тобой я натворил кучу глупостей. Про многие из них знает только Минхёк и, может, ещё старые знакомые из ночных клубов. Мне даже вспоминать об этом не хочется… не проси, я не буду рассказывать.       Хосок пытается понять, что Кихён имеет в виду. А что вообще люди как правило подразумевают под «острыми ощущениями»?.. Хосок сомневается в том, что Кихён такой же, как другие. Он даже находит этому подтверждение в своей памяти: вдруг всплывает один особенно «яркий» эпизод, который они однажды по глупости разделили. Получается, что даже безумие у Кихёна — особенное. Потому что он не брал от жизни всё общепринятыми способами.       — Ты наотрез отказался курить травку, когда Минхёк предложил тебе её попробовать в клубе, — произносит он. — Сказал вроде, что не настолько отчаялся для этого…       — Дурманящие вещества только бы отняли у меня то немногое время, что я тогда чувствовал, мне осталось… я боялся зависимостей, способных исказить чувство и без того уже ускользающей от меня реальности, — поясняет Кихён. — Ну а ещё... я боялся курить в принципе, опасаясь за свой голос. Потому что мой голос… должно быть, это единственное, чем я действительно в себе дорожу.       — И чего же такого мерзкого ты сделал, о чём даже не хочешь теперь говорить?       — Вспомни «Шизофрению» и мой спонтанный перформанс с танцовщицами, которому ты был свидетелем. Всякие подобные вещи.       Хосок задумчиво поднимает глаза: вспомнить удаётся довольно легко — он морщится. Можно понять. Каждый может курить и колоться, в этом нет ничего особенного, и каких-то оригинальных чувств с этого не получишь — подобные вещи быстро надоедают и оставляют лишь привыкание. Чего не скажешь о внезапных сексуальных танцах в чреве ночного клуба. О вызывающем, провокационном поведении. Хосок уверен, что извращённая фантазия Кихёна смогла придумать и реализовать десятки подобных сценариев. Каждый раз — это прилив адреналина, обострение чувств до предела, и каждый раз подобное безумие ощущается, как в самый первый. На мгновение ему хочется узнать что-то про безумства, свидетелем которых он не был, но Хосок отбрасывает эту мысль.       — Ты правда не раз говорил, что дорожишь своим голосом… — он цепляется за другую, мелькнувшую вдруг. — Должно быть, пение много для тебя значит… несмотря на то, что ты почти не занимаешься этим в последнее время.       — Знаешь, это ведь и правда так, — как будто тоже приятно удивившись этому выводу, Кихён несколько раз кивает. — Хотя я привык считать, что ничего не могу делать как следует, и во мне самом ничего нет… всё-таки, вокал для меня — это что-то особенное, что-то, что у меня выходит вполне неплохо. Это даже не столько зависит от меня, сколько от обстоятельств. Когда я хорошо себя чувствую, я хорошо пою. Так и наоборот. Если мне тяжело на душе, пение выходит отвратительным.       — Тогда почему…       Хосок осекается. Нет, может, ему не стоит этого говорить? Чёрт. Кихён вздрагивает, метнув на него потемневший взгляд. Он понял, что за вопрос едва не сорвался с его губ — «Но почему же тогда ты спел так красиво перед тем, как собирался умереть?» Хосок уже прослушал ту запись, которую Кихён оставил в качестве неудавшегося прощального подарка для них с Чангюном у себя в квартире. Только один раз. И он не знает, хватит ли ему мужества когда-нибудь включить её снова.       По одному только взгляду Кихёна Хосок понимает, что это то, о чём они не будут говорить друг с другом, никогда. Наверное, смогут о чём угодно, что касается минувших событий — но только не об этом. Хосок молча кивает.       — Если тебя интересовало, с чего это вдруг я решил выступать на мероприятии в «Пьяной вишне» после того, как бросил тебя в первый раз, — успокоившись, Кихён быстро переводит тему. — То не ради Чангюна. Конечно же, нет. Я пришёл туда, потому что на тот момент был уверен, что это последняя возможность в моей короткой жизни для того, чтобы спеть перед людьми. Я очень хотел хотя бы ещё раз… испытать это незабываемое чувство, когда стоишь на сцене и когда ощущаешь всем телом и душой, что множество взглядов устремлено только на тебя. Но главное… мне нравится, что во время выступления я будто бы могу на несколько минут стать ближе к совершенно незнакомым мне людям, разделить с ними нечто особенное… личное... в этот момент они все вдруг становятся словно заодно со мной. Странные вещи говорю, да?       — Совсем нет.       — Кто же знал, что всё в итоге выйдет… как вышло.       Заметив, как быстро его засиявшее от воодушевления лицо помрачнело после этих слов, Хосок открывает рот, но не придумывает, что сказать. Он чувствует себя неспособным как-то выразить ту режущую и одновременно давящую боль, которую испытывает за Кихёна так, чтобы это не было похоже на жалость. Кихён слегка откидывается назад, запрокинув голову. В его натужной улыбке чувствуется изможденность.       — Так вот, долги… долги… я за многое обязан расплатиться. Убежать от этого — просто подлость. Уйти в забвение… оставив незакрытые дела… мне стыдно, что я пытался решить всё подобным образом. Я очень слаб. И я ничего не могу поделать с этим, но всё-таки… даже для такого слабого человека, как я, перекладывать на плечи других то, с чем должен был справится сам — это низко. Мне очень жаль. Я больше никому не собираюсь причинять проблемы.       — Честно говоря, мне не нравится, как ты говоришь об этом, — замечает Хосок, чувствуя, что это совсем не то, что он хотел бы услышать.       — Я должен жить дальше, чтобы довести до конца всё начатое. И в этот раз сделать всё так, чтобы никому не было больно из-за моих действий, — Кихён поворачивается к нему и кажется таким уверенным в себе сейчас, что его вид буквально обескураживает. Громкий, непривычно твёрдый голос смягчается, когда он вдруг протягивает руку и кладёт её Хосоку на плечо. — Следовательно, я хорошо позабочусь о себе, не переживай. Я непременно найду способ и средства для того, чтобы держать свою жизнь в порядке… Как минимум, я правда пью все таблетки по рецепту и буду продолжать их пить.       — Но разве дело только в этом?..       Хосока охватывает странное чувство. Он не уверен, что сможет внятно объяснить, что именно в этих словах так сильно давит ему на сердце. К Кихёну вернулась воля к жизни — разве это… не хорошо? Наверное, Хосок должен обрадоваться — но онемение в горле мешает ему выдавить из себя улыбку. Что это такое? Даже когда глаза Кихёна наполнены сиянием решимости, он не может чувствовать никакого облегчения.       — На самом деле, теперь ты можешь спросить меня вообще о чём хочешь, — внезапно бросает тот, заражённый невесть откуда взявшимся энтузиазмом. — Я отвечу на любой твой вопрос искренне, не пытаясь ничего утаивать.       — Вообще… что угодно?.. — такое заявление заставляет растеряться.       — То, что ты считаешь уместным. Любое, что думаешь… тебе стоит слышать и знать.       В разум врезается целый ураган мыслей. Что ты считаешь уместным. А что он хотел бы услышать?.. И чего ему лучше не знать?.. Какой вопрос он задаст и не пожалеет потом об этом?       — Количество вопросов не ограничено. У нас теперь вся ночь впереди, — Кихён убирает последние рамки и рушит все стены. — Я хочу быть искренним с тобой, а вовсе не пытаюсь откупиться, просто чтобы ты отстал. Чувствуй себя абсолютно свободным. Пускай это будет моей исповедью... Для того, чтобы всё запутывать и прятаться за намёками, нет больше никаких причин.       А у Хосока только два вопроса. Два — ничего другого в голову сейчас попросту не приходит. Он должен выбрать между ними. Кихён смотрит на него так, словно ждёт какого-то определённого вопроса, и смиренная полуулыбка замирает на его губах. Глаза сияют. Он готов открыться. Хосок никогда не видел у него подобного выражения — это выглядит как взгляд камикадзе, уже готового просится под бомбы. Подобная решимость не может не напугать.       — Объясни мне более детально, что творилось между тобой, Чунёном, Тэгуном… И Им Бокджу заодно, — возможно, именно это заставляет Хосока выбрать второй вопрос. Судя по выражению лица, Кихён удивлён его выбором.       — Что… что ты ещё хочешь знать? — он моргает, немного оторопело. — Я ни с кем из них не спал.       — Я не об этом спрашиваю.       — А, ну да, конечно, — вырывается мелкий смешок. — Наверняка тебя интересует, как так вышло, что я чуть не убил человека… Прости, не сообразил сразу. Ну что ж… что я должен сказать? Ну во-первых то, что Бокджу исказил события по-своему. Если ты всерьёз считаешь, что он сказал мне «доставь два трупа — и получишь деньги», то всё было не так. Он ничего не говорил мне про убийства... Во всяком случае, сразу точно не говорил. Нет, он сказал, буквально — рассорь их. Заставь их возненавидеть друг друга. Сделай так, чтобы они взбесились и распустили руки. Всё.       — Они были друзьями?.. — Хосок удивлённо моргает. — Я не знал.       — В «Пьяной вишне» все так или иначе вынуждены «дружить» между собой, если заняты одним делом. Без этого не выходит сотрудничества. Понимаешь?.. В своём опасном бизнесе они обязаны были полностью друг другу доверять. Да у них там, по сути, реальная банда: познакомишься с одним — и скоро будешь знать всех остальных. У меня как-то так и вышло... Вообще, я не хотел ходить в «Пьяную вишню» изначально, потому что боялся, что меня там может увидеть кто-то из университета, а мне этого совсем не хотелось. Но потом я подумал, что могу бывать в этом месте, не привлекая внимания — и в итоге стал появляться там с одной единственной целью: чтобы тихо пить. А хотя, на самом деле, — чтобы изливать душу под алкоголь. Приходил, садился за стойку в углу, надевал капюшон и опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, бокал за бокалом, кружку за кружкой — всё в безуспешной надежде упасть в пьяный дурман. Но ты помнишь, я не пьянею. Вернее, не так... когда пью, я могу только отравиться. Нажраться в хлам и просидеть всю ночь у туалета, либо грохнуться в обморок.       — Ты проверял?..       — Конечно. У меня с употреблением алкоголя два состояния: либо я совсем ничего не чувствую, либо я… тоже ничего не чувствую, но уже потому, что моё тело потяжелело в два раза и оказалось мне принадлежать. Никакого расслабления. Ни малейшего помутнения сознания. Только одна головная боль. Почему это так?.. Ума не приложу. Мой разум упрямо отказывается поддаваться.       — Тогда ради чего ты вообще этим занимался, если толку никакого не было?       — Я же сказал… чтобы душу изливать. Разговаривать с людьми, у которых не было никаких проблем с усвоением спирта. Ведь пьяные люди хороши тем, что они не судят и не дают глупых советов — они просто слушают или сами начинают болтать какую-нибудь чушь в ответ. Они строят понимающие лица. Слёзно обещают помочь. Некоторые даже называют тебя их лучшим другом под полночь. А утром… ничего не помнят. И меня вполне устраивали такие компании, потому что в них я ощущал некое подобие свободы. В связях такого рода отсутствовала ответственность: можно было говорить, творить всякую чушь и не опасаться последствий… ну, мне именно так тогда казалось.       — Так ты поэтому завёл интрижку с Чунёном и Тэгуном? — Хосок потихоньку улавливает его мотивы. — Встречался с ними одновременно, потому что… не считал это чем-то серьёзным?..       — Встречался? — хмурится Кихён. — Уж скорее, просто флиртовал. Посуди сам, мы ведь даже не спали. В какой-то момент я понял, что нравлюсь Чунёну — и стал отвечать на его подкаты. Просто так. Без всякого умысла. Делал парню приятное.... Мы целовались под музыку с языком, сидя на барной стойке… ах, хотя тебе, наверное не стоило этого говорить, — он смущённо прячет взгляд. — Я вовсе не давал ему надежд на что-то большее и точно не собирался давать. Но потом…       Выражение его лица резко меняется. Шаг в прошлое прямо навстречу этим воспоминаниям вызывает сухость у него во рту, так что он без конца облизывает губы. Хосок боится, как бы с ним снова чего не произошло. Может, всё же не стоило обнажать старые шрамы?..       — Потом случилась неприятность с матерью. И мой первый срыв. Всё было покрыто непроглядным мраком… пока Бокджу не появился. С его появлением мрак окрасился в ярко-красный. Бокджу очевидно заметил, как я общаюсь с Чунёном. С Тэгуном у нас ещё не было подобных отношений, но мы тоже частенько пили вдвоём. И тогда он… ну, в общем… он как-то раз позвал меня к себе и...       — Я знаю. Он хотел, чтобы ты сделал за него грязную работу, — Хосок берёт Кихёна за руку, нежно поглаживая холодную ладонь. — Взамен на деньги.       — Но он не говорил мне, что я должен буду кого-то убить! — эти слова буквально сами вырываются у него из глотки. — Правда, ничего такого не говорил!       — Я верю, — Хосок подносит дрогнувшие пальцы к губам и мягко целует их. — Всё хорошо.       Кихён, кажется, этого даже не замечает. Капли пота выступают у него на лбу. Он начинает часто моргать, прямо как недавно, когда у него был приступ. Хосок думает, что всё-таки, возможно, он выбрал не тот вопрос.       — А впрочем, знаешь… я не уверен. Я ни в чём теперь не уверен. Что там он говорил мне… чего не говорил… как я могу быть уверен в собственной памяти?.. Это не то же самое, что удариться головой и мигом всё забыть. Нет… моя память трансформируется постепенно, как будто портится старая плёнка. Иногда я очень отчётливо ощущаю, что мой собственный мозг подменяет неугодные ему воспоминания. Вот поэтому я не помню внятно ничего, что не хочу помнить… я чётко помню лишь один момент, когда услышал: «убей его» — и лязг ножа, упавшего на пол у моих ног. Что-то осталось в тумане. А хотел ли я убивать до того, как увидел кровь перед своими глазами? Планировал ли я это?.. Отдавал ли себе отчёт? Я был полным безумцем, ослепшим от безысходности…       — Это всё теперь уже неважно, — Хосок заставляет его взглянуть на себя. — Ты не безумец больше.       — А моя медицинская карточка утверждает обратное.       Кое-что не изменилось. Нежелание Кихёна связываться с врачами и таблетками… оно всегда было продиктовано мыслью, что его заклеймят чокнутым — как его мать.       — Твой диагноз вовсе не значит, что ты сходишь с ума, — качает головой Хосок. — Я не хочу больше слышать от тебя подобной ерунды.       — Но тогда со мной действительно творилась какая-то чушь, — тот покачивается взад-вперёд, крепко держась за его руку. — После того, как всё это произошло… Ты видел меня на следующий день. Вспомни: разве со мной было что-то не в порядке? Я впал в какой-то транс. Хотя внутренне это было сравнимо с экстазом… экстазом от того, что я так просто смог распорядиться чужими жизнями. Буквально схватил за шеи двух едва знакомых парней, те и опомниться не успели. Я заставил Тэгуна влюбиться в меня. И мне на это потребовалось… два дня. Ровно два дня, а мы ведь даже не спали! — его сбивчивую речь после каждого слова прерывают то смешки, то вздохи. — А потом Чунён… Чунён, который косился буквально на каждую шлюху и трахал всё, что движется, вдруг стал испытывать такую нежность ко мне, как будто я был для него сокровищем… Что это вообще было? Я сам тогда не понял. Я до сих пор ни черта не понимаю. Как я смог запудрить им головы?.. План легко сработал, для этого мне надо было лишь пальцами щёлкнуть...       — Какой план? — Хосок хоть и позволяет Кихёну свободно изливать чувства, все же старается поддерживать диалог, чтобы тот не увяз в неразборчивых восклицаниях.       — Я придумал… схему. Эти двое должны были превозносить меня. Я пообещал им много всего в будущем. Говорил им, что они единственные в моей жизни, ещё другие самые банальные фразы, буквально одни и те же обоим — и они в это верили. Они внезапно стали вести себя по-особенному со мной… тогда, конечно, это весьма впечатляло, но сейчас, когда я думаю об этом, мне жутко! Мне так жутко… — Кихён, кажется, выскочил бы из кожи вон прямо сейчас, если бы мог, настолько ему некуда деться от своего ужаса и стыда. — Я должен был обвинить одного перед другим в домогательстве, чтобы собаки сцепились — всё прошло настолько гладко, что я ни на мгновение не почувствовал сомнений. У меня не было страха, что я могу потерять над всем контроль. Они совсем не верили друг другу, а верили только мне, они яростно защищали меня друг от друга, не подозревая, что я их обоих… обманул.       Последнее слово срывается с губ Кихёна, словно предсмертный вздох. Хосок старается не прерывать его. Будет лучше, если Кихён просто признает это перед самим собой. Потому что от случившегося всё равно никуда не денешься. Можно, конечно, не говорить об этом, ничего сознательно не вспоминать — но память всё равно будет жить на подкорке сознания вечно, и её уже не сотрёшь ничем. Это как камера пыток внутри собственной головы. Стоит попасть в неё — будешь испытывать боль. Но боль — даже не самое страшное. Куда хуже страх перед ней, перед повторением травмирующих событий. И этот страх можно убрать только если признавать произошедшее, снова и снова. Смиряться с этим. Принимать это.       — Они слепо следовали за мной, они поддавались моему контролю, как марионетки на ниточках: их глаза были затуманены, у них напрочь отключились мозги… — Кихён внезапно поднимает голову, словно вынырнув из полубреда, впивается расширенным взглядом в Хосока. — Скажи мне… я что, правда настолько красивый? Или дело не в этом? У меня особенный голос, или может я говорю слишком складными фразами? Почему же на меня вечно пускают слюни все кому не лень?.. Я так легко могу заставить кого-то полюбить себя, так легко! Очаровать кого-то… дело пяти секунд. Я никогда не думал, что буду так ненавидеть в себе это качество.       Хосок даже не представляет, как ему отвечать. Что сказать на измученный взгляд человека, который то, что все приняли бы за дар, всегда считал в себе за проклятие? Он же не может бросить: «ты преувеличиваешь, не особо-то ты привлекательный» — потому что это не так. Но и соглашаться тоже как-то неуместно. К счастью, Кихён не ждёт от него ответа. Тем более, Хосок уверен, всё и так написано у него на лице.       — Теперь я понимаю, как был тогда шокирован. Меня просто к чертям переклинило. Снесло башку. И я возомнил себя буквально королём Вселенной. Мне показалось я силён настолько, что могу вертеть жизнями окружающих, как захочу. Все расступаются передо мной… все смотрят только на меня. И все делают то, что я захочу, — он улыбается странной заторможенной улыбкой, — я могу призвать даже смерть. Я смог заставить одного человека убить другого. Я — судьба, как Им Бокджу. И у меня есть сила, которой другие не наделены… Я вдруг стал видеть себя особенным. Значимым. Удивительным. Я даже мечтал о том, как поставлю на колени весь мир… Я понял, что могу лгать, манипулировать и предавать других с выгодой для себя. Целое мировое господство было от меня в двух шагах…       — Ты серьёзно? — Хосок не может не вставить.       — Абсолютно серьёзно. Меня не покидали космологические видения. Где-то в своих фантазиях я стоял на Солнце или даже был Солнцем. Здоровому человеку вряд ли дано такое постичь. Это были моменты душевного спокойствия и безумной эйфории, когда я ощущал полнейшую гармонию с миром, — он прерывается и делает голос тише. — Но это был обман. Всё было одним большим самообманом. И чем больше времени проходило, тем сильнее спадала пелена с глаз. С каждым днём я всё яснее осознавал, что за кошмар натворил в самом деле. Мне открывалась грязная, шокирующая реальность вещей. В видениях, где чужие судьбы ломаются из-за моих действий, где на полу мерцает ярко-багровым кровь, больше не было ничего поразительного. Была только мерзость… С каждым днём я всё сильнее осознавал, насколько же я мерзкий человек на самом деле.       — Но ты же не убил никого! — Хосок понимает, что больше не в силах это выносить. У него начала кружиться голова от нежелания признавать то, что он слышит. — Это Бокджу во всём виноват. Уверен, он серьёзно тобой манипулировал… шантажировал... он хорошо умеет использовать людей...       — У него ничего бы не получилось, не будь меня, — произносит Кихён всё так же тихо, игнорируя его слова. — К тому же… пускай я не убил Чунёна… Бокджу всё равно дал мне деньги, сказав: «ты старался». И, имея эти деньги при себе, я уже не мог точно сказать, за что именно мне их дали. Может, я всё-таки кого-то убил. Я не мог быть в этом уверен. У меня была цель — положить мать на операцию, и я с этим справился. Мысли о матери, чувство долга перед ней, понимание, что я должен о ней заботиться — всё это не давало мне думать о других вещах слишком сильно. Правда, потом и это стало невыносимым…       — И тогда ты связался со мной?       — Да, — Кихён, не колеблясь, кивает. — Я вовсе не пытался тобой манипулировать. Правда, у меня не было такой цели. На самом деле я никогда не желал тебе ничего плохого. Я думал лишь о самом себе. И о том как могу спастись от всего этого ужаса, используя твою доброту и твои чувства ко мне. А впрочем, не это ли как раз называется манипуляцией?.. Да уж… наверное. Мне было плевать на тебя, если честно. Поначалу. Я думал… побыть с тобой до тех пор, пока это не приносит никаких проблем. Но что-то пошло не так.       — Если честно, я уже даже и не помню, когда и как всё пошло не так, — Хосок печально усмехается.       И шло ли всё «так» хоть когда-нибудь, ещё хочется добавить. Но теперь у него даже нет желания вспоминать, как всё было. Кихён смотрит немного странно, будто выжидающе, с лёгкой опаской. Но когда Хосок продолжает молчать, он расслабляется и — почему-то — мрачнеет. А улыбка на его губах становится вдруг очень горькой.       — Я тогда представить себе не мог, что чувства людей… и даже их жизни… способны быть такими хрупкими. Я был ребёнком. Я чувствовал себя вовлечённым в игру, в которой всё было нереально — а когда наконец-то начал осознавать, до чего же наш мир, который кажется таким прочным и непоколебимым, легко исказить и сломать так, что никогда уже не исправишь — в моей голове будто бы что-то треснуло. Мои представления разрушились, а всё, во что я верил, рухнуло. Мне больше не за что было держаться.       Кихён долго думает, прежде чем говорить дальше. Поглядывает на Хосока не то что бы оценивающе, а скорее с просьбой в глазах — просьбой о разрешении. Не «могу ли я тебе это сказать?», а «можешь ли ты это выслушать?» — Хосок уже решил для себя, что он готов выслушать что угодно. Его больше ничто не напрягает и не смущает. Он поддержит Кихёна во всём. Поймав его кивок и заметив подбадривающий взгляд, тот облегчённо вздыхает.       — Я должен был понять… я должен был понять это ещё очень давно. Человека гораздо проще сломать, чем кажется. Можно сделать это даже неумышленно: раз — и всё. Люди такие хрупкие... играть с их чувствами — крайне чревато. Я не осознавал этого, был идиотом, и в мою копилку это дополнительный грех. Потому что, ещё когда умер мой отчим, я должен был всё понять, и я просто обязан был стать после этого совсем другим человеком, гораздо лучшим человеком — но я не выучил урок. Очень пренебрежительно отнёсся ещё к самой первой своей… ошибке, — он изумлённо моргает. — Ошибке?.. Хах, это была самая первая ужасная вещь, которую я совершил. Или уже вторая… сколько моей вины было в смерти брата?       — Я не помню, чтобы ты рассказывал мне что-то про своего отчима, — вставляет Хосок, напрягшись.       — Не рассказывал, — соглашается Кихён. — А теперь могу рассказать. Хочешь?       Хосок кивает.       — У нас с Ёнуком были разные отцы. Своего папу я в глаза не видел, потому что он бросил мать сразу, едва она забеременела. Три года она растила меня совсем одна. У неё не было родственников в этом городе: так вышло, что близких не осталось в живых, а со всеми дальними она потеряла контакты. Но зато у неё хватало друзей, и кто-то из них однажды познакомил маму с мужчиной, за которого она в итоге вышла замуж во второй раз. По моим смутным воспоминаниям, сначала это был очень счастливый брак. Мы хорошо жили, в большой и чистой квартире. Отчим любил маму, много баловал её вниманием и подарками. А ко мне он относился… нормально. Как допустимо относиться к чужому ребёнку. С добротой и лаской, но без особой душевной привязанности. При этом обделённым я себя не чувствовал, всё было в порядке. Правда. И даже когда Ёнук родился… они очень ждали его. Делали ремонт во всей квартире, тщательно обустраивали детскую. Потом долго спорили, выбирая имя — мне нравилось подслушивать их разговоры. Я часто был один, но меня это не печалило. Я любил брата ничуть не меньше, чем мама и отчим. Я не был одиноким. Они все были рядом со мной.       — А ты уверен? — Хосоку кажется, будто всё это уже было: этот откровенный разговор о далёком детстве — только они поменялись ролями. — Ты точно не чувствовал недостатка в любви из-за того, что тебе уделяли меньше внимания?       — Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что, конечно же, не получил от родителей очень многого. Но тогда всё казалось вполне нормальным, даже само собой разумеющимся. А годам к шести я даже стал понимать, почему мама любит меня немного меньше, чем Ёнука. Вот уж не знаю, как так вышло, но это вполне оправдывало её в моих глазах. Тем более, они ведь не били меня. Не мучили и не говорили в глаза: «в тебе течёт кровь твоего отца-предателя» — а просто смотрели на меня чуть иначе, чем на брата. Меньше баловали, меньше ласкали. Может, это вообще было не из-за отца, а из-за того, что я был старше и не таким милым, как Ёнук — не знаю. Они были со мной строже и… как-то холоднее. Но я вовсе не страдал. Я просто радовался тому, что живу в полной семье, как может радоваться жизни маленький ребёнок. Иметь отчима — взрослого мужчину рядом — было круто. И я не мог сказать, хороший он или плохой, мне просто не с чем было сравнивать.       — А как твой брат к тебе относился? — Хосок пытается нарисовать картинку в своей голове как можно яснее.       — Да ему ведь лет всего ничего было. Как вообще он мог ко мне относиться в таком возрасте? Просто ходил за мной хвостом везде, как прилипала… поэтому и умер. Да. Когда мы поехали в ту чёртову поездку на отдых в горах… Я просил его не ходить за мной, но тот лишь хихикал и уворачивался от моих толчков. Вот... это всё в моей голове до сих пор. Я был спокойным и даже мрачным ребёнком, а он — громким непоседой. Все считали его обаятельным, я тоже не смог перед ним устоять. «Чёрт с тобой, пошли» — не так я подумал, конечно, в восемь лет, но настроение было подобное. Я не мог заставить его остаться на месте.       — Где были ваши родители?.. Они не следили за вами?       — Они отвлеклись. Хотя до этого сказали мне, чтобы мы с места не сходили. Чтобы были осторожны и ничего не делали без их ведома. Но меня с какого-то перепугу повлекло тогда к неизведанному. Вся моя хвалёная усидчивость куда-то канула, стоило лишь увидеть тот величественный пейзаж. Он до сих пор стоит перед моими глазами, как, впрочем, и весь тот день, который отпечатался в памяти чётко, слишком чётко — детальнее, чем хотелось бы. Гладь бурлящей реки и острые чёрные камни, торчащие из воды… я был заворожен этой картиной. Я не хотел сидеть и чего-то ждать, нет, мне нужно было погрузиться с головой в этот завораживающий новый мир. Я тогда начал представлять себя классным старшим братом, который поведёт младшего в полное опасностей приключение — ха-ха. Нет, на самом деле мне совсем не смешно, эти мысли приводят меня в панический ужас, заставляя задыхаться, — для наглядности он делает короткий, судорожный вздох. — Но... не будем говорить об этом, ты уже слышал, чем кончилась эта история. Я несу всю вину за то, что не послушал родителей и беспечно творил всё, что мне вздумается. Именно из-за моей глупости Ёнук погиб.       — Тебе было восемь, — Хосок закатывает глаза, выдохнув сквозь зубы. — Покажи мне ответственного восьмилетнего ребёнка, который понимает, что он творит!       — Мы тогда только приехали. Мать с отчимом разбирали вещи, а мы с братом отошли буквально на двадцать шагов, — Кихён даже не пытается к нему прислушаться. — Десять минут назад мы обсуждали, как счастливо проведём наши выходные, первые семейные выходные за много месяцев. Но те дни, которые должны были стать счастливыми… они стали началом всего. Началом кошмара. Если бы я нашёл в себе силы тогда усидеть на месте…       — Не говори «если бы».       — … где бы я был сейчас?.. Был бы я вместе с семьей, с братом, был бы я счастлив?..       Разозлившись, Хосок отвешивает ему лёгкую оплеуху. Нет ничего хорошего в подобных мыслях.       — Не дерись, — Кихён морщится. — Уже и помечтать нельзя?       — Вообще, я не понял, к чему это сейчас. Мы же вроде собрались говорить об отчиме?..       — Да-да… отвлёкся. В общем, в смерти брата отчим винил меня. Он не говорил это вслух, но всё было очевидно по его поведению. Если раньше он спокойно вёл себя в моём присутствии, то после того случая стал обращаться со мной крайне плохо. Ему не нравилось всё, что я делаю, как я это делаю... Кажется, он вообще не мог на меня смотреть — для него это было просто невыносимо. Должно быть, один мой вид напоминал ему о Ёнуке и о том, как сильно он меня ненавидит за то, что я тогда не умер вместе с ним, а лучше — вместо него. Он всё время кричал, чтобы я убирался с его глаз, хотя чаще просто игнорировал, как будто меня даже и не было в том доме. Мама не считала меня виноватым ни в чём, но и не защищала. Она утонула в своём горе: торчала у себя в комнате, пьянствовала да спала — я почти её не видел. Именно в тот момент я впервые почувствовал себя одиноким, никому не нужным... Этот кошмар длился год за годом, и ничего не менялось к лучшему, а лишь становилось хуже... говорят, что время лечит, но это всё ложь. Отчима уволили с работы из-за того, что он не смог взять себя в руки, а мама сама ушла, потому что здоровье ей не позволяло дальше работать. Нам пришлось переехать в плохую квартиру в бедном районе. Школа там была отвратная.       — Я слышал, тебя подвергали травле.       — Ай, — Кихён только машет рукой. — Сборище пустоголовых кретинов. Я старался не обращать внимания на эти отсталые ячейки общества и занимался своими делами. Тем более, с ними всё равно было гораздо приятнее проводить время, чем дома, так как ненависть отчима ко мне со временем только накапливалась. Когда я стал подростком, он начал ещё более грубо вести себя со мной: мог обзывать, публично стыдить за самые пустяковые промахи, а несколько раз... он меня даже бил. Впрочем, став старше, я больше уже не мог молча выносить подобное обращение и, в меру своих сил, давал ему сдачи, сыпал ругательствами в ответ. Я открыто желал отчиму смерти, ярко представлял, как втыкаю вилку ему в глаз или разбиваю кухонным тесаком его огромный полулысый череп... В общем, ненависть стала взаимной, мы оба подогревали её друг в друге, и так — день за днём. Когда мне исполнилось пятнадцать, должно быть, я совсем отбился от рук. Мои слова и действия делали меня похожим на малолетнего уголовника. И как-то раз мы с отчимом сильно поругались, уже и не помню теперь, из-за чего. Он швырнул в меня тарелку, и та разбилась на много-много мелких осколков. Я крикнул, наполовину оглушенный звоном: «Хочу, чтобы ты умер! Просто сдохни уже!» Он посмотрел на меня как-то странно и ответил: «Хорошо. Я тоже очень от тебя устал».       Хосок медленно выдыхает в тишине. Он уже понял, что будет дальше. Плохо говорить такое, но кажется, ему ещё вполне повезло с отцом. Совсем незачем сравнивать две разные истории двух разных людей, но такое сравнение напрашивается как-то само собой. У него, во всяком случае, не было ни малейшей причины винить себя в том, что произошло в его семье.       — У него и правда было очень уставшее лицо в тот момент, — Кихён начинает говорить медленнее. — Вся горечь и всё испытанное за минувшие годы отчаяние ясно проступило на том лице, словно разводы поверх очень старой картины. Я испугался. И мне захотелось его пожалеть, впервые за несколько лет. Но я убежал, — он жмурится и качает головой. — Знаешь, в моей жизни было достаточно моментов, которые теперь приходят на ум по ночам, бросая всё тело в холодный пот. Но именно этот… в нём есть нечто особенно жуткое. Я никогда не забуду ту тяжёлую интонацию: «Я тоже от тебя устал». Эта фраза всегда со мной, на подкорке моего сознания. Иногда я думаю, что с этой фразы всё и началось. То, каким человеком я стал в итоге…       — Это ты его нашёл? — спрашивает Хосок тихо.       Несколько долгих секунд Кихён молчит.       — Да, — его глаза опять стекленеют. — Он повесился на следующее же утро во дворе прямо у нас под окнами. Сколько бы я не представлял до этого, с каким наслаждением опущу руки в его кровь, в то утро вид его свёрнутой шеи не вызвал у меня ничего, кроме рвоты. Впрочем, я даже толком не помню, как переварил то… событие. Кажется, что это было очень давно. Но именно после того психологическое состояние матери ухудшилось, из-за чего потом пошли и все остальные проблемы с ней. Всё покатилось ещё ниже, хотя, казалось бы, ниже уже просто некуда... Как видишь, стоит мне сделать или сказать что-нибудь — это влечёт за собой целую серию последствий, одно хуже другого. Я вдруг осознал, что приношу всем вокруг одни только неприятности. Люди, которые были рядом со мной, продолжали страдать, как будто на меня было наложено проклятие.       У Хосока не находится ни слов, ни душевных сил, чтобы что-то возразить. Он только молча качает головой.       — Что бы я ни делал, всё заканчивалось кошмаром. И с людьми вокруг меня постоянно что-то происходило. Эта мысль сводила меня с ума. Вот поэтому однажды… я зарёкся когда-либо иметь близкие отношения с другими. Сказал себе: не надо. Ты же грубый и безмозглый, окружающие будут страдать от общения с тобой. Но я забыл свою клятву никого больше не заражать своим проклятием сразу же, как только у меня появилась возможность с кем-то сблизиться. Барахтаясь в одиночестве и бесконечном чувстве вины, я вцепился в Чангюна, как в спасательный круг. Если ты знаешь, как мы впервые встретились… то, что он спас меня от школьных хулиганов… это покорило меня. Но не в том смысле, в котором ты наверняка подумал, как бы это объяснить…       — Тебя покорил поступок, а не сам Чангюн? — выслушав всю историю, Хосок легко догадывается, о чем речь.       — Именно, — Кихён несколько раз кивает, похоже, находя эту формулировку крайне точной. — Ведь уже много лет никого не интересовало, что я чувствую и как я себя чувствую… никому не было дела до меня. А тут какой-то незнакомый мальчик ввязался в драку, чтобы меня защитить, хотя я даже и не думал о том, что нуждаюсь в помощи… Это был первый раз в жизни, когда кто-то посторонний проявил ко мне доброту без всякой причины. И, наверное, первый раз после смерти брата, когда я почувствовал, что обо мне беспокоятся. Тогда я долго не мог понять, чего же Чангюн от меня пытается добиться. Он вдруг стал липнуть ко мне: при этом не обзывал и не оскорблял, как все прочие, не пытался меня задеть — а искренне интересовался мной, моей жизнью, предлагал помощь, рассказывал о себе. Он дарил мне огромное количество внимания, теплоты и при этом ничего не просил взамен. Меня это просто ошарашило. А разве так бывает?.. Я ему нравлюсь?.. Мне очень хотелось быть с ним. Хотелось испытывать это чувство… когда тебя так любят.       — И всё же, ты когда-нибудь любил Чангюна в ответ?..       Хосок и сам не знает, зачем спросил это. Наверное, просто хочет понять. Окончательно. Причины чужой боли. Исток всего недопонимания. Суть «идеальных» отношений, которые никогда таковыми не были. А впрочем, Кихён уже отвечал на этот вопрос раньше. Теперь, глядя на его потупленный взгляд и горестную полуулыбку, Хосок понимает, что ничего не изменилось.       — Тогда почему… — шепчет он, изумлённо вытаращив глаза.       — Можешь называть меня лицемером и обманщиком, — обрывает Кихён, глядя перед собой. — Но ты просто не был никогда в подобной ситуации, ты не сможешь этого понять… Когда ты всегда один, когда любое общение с людьми оборачивается для тебя болью, и вдруг появляется кто-то, кому ты не безразличен, кто готов принять тебя любым, а не убежать при виде твоих слабостей — ты сделаешь всё, чтобы быть рядом с этим человеком. Неважно, что ты сам при этом чувствуешь к нему, неважно даже то, какой болью это для него способно обернуться — соблазн взять от него всю любовь, всю доброту… невозможно преодолеть.       — Чангюн делал для тебя очень много, — замечает Хосок, почувствовав резкий укол в сердце.       — Я был опьянён этим. И я сходил с ума, жадно поглощая всё, чего прежде был лишён. Время, проведённое с Чангюном, заполнило многие пустоты в моём сердце. Вот только, когда это случилось, я не почувствовал себя счастливым. Наоборот: я был наполнен чем-то до самых краёв души, но это «что-то» не грело меня, а причиняло мне мучительную боль, которая с каждым днём становилась всё острее. И внезапно я понял, что весь тот свет, которым Чангюн делился со мной на протяжении месяцев, стал превращаться внутри меня в вонючую чёрную жижу… Это происходило потому, что я не мог по-настоящему принять его. Не мог предложить ничего от себя взамен. Оказалось, что полученную любовь необходимо возвращать, чтобы её цветы распускались и благоухали. А если забрать всё только себе, эти цветы начинают гнить и отравляют тебе жизнь. Вот так я стал заложником собственной жадности.       — Чангюн никогда не сомневался… в твоих чувствах. Если ты всё время лгал, то лгал очень хорошо.       — Не в этом дело, — Кихён качает головой. — Не в том, что я очень умело играю. А в том, что Чангюн сам не знал, какими должны быть эти чувства: он тогда совсем не умел отличать настоящее от ложного. Но сейчас он повзрослел и многое понял — по этой причине, когда мы встретились недавно, он сразу же раскусил меня.       — Ты… его ненавидишь?       «Аа-а?» — Кихён выпрямляется, высоко подняв брови и посмотрев на Хосока искренне недоумевающим взглядом.       — С чего бы?.. Ведь Чангюн был тем человеком, который впервые показал потерянному, сломленному мне, что в мире есть доброта, есть бескорыстность и надежда; что здесь можно быть счастливым, если суметь открыть своё сердце. И он дал мне то, чего я никогда не смогу ему вернуть. Он дал мне лучшее, что я мог иметь в то время. Подарил мне большее из того, чего я заслуживал и чего не заслуживал тоже. Жизнь… Только благодаря ему я пережил свои подростковые годы.       — Ты очень плохо с ним обошёлся в конце ваших отношений, — Хосок сдвигает брови к переносице. — И это уж точно не похоже на благодарность.       — Ах, речь об этом, — Кихён смущается, горлом издав такой звук, будто пытается откашляться. — Это всё касается моих предыдущих слов… и почему, как ты думаешь, я всё-таки бросил его в конце концов? Я стал отвратителен себе. Я просто ненавидел себя, просыпаясь в тёплых объятиях человека, которого не мог сделать счастливым по-настоящему. Я больше не хотел лгать ни себе, ни ему, — вдруг Кихён очень внимательно, очень пристально смотрит на Хосока. — Я должен был закончить всё, чтобы не принести ему страданий в будущем. И подумал, что лучше я уйду, оставив ему в сердце пустоту, чем буду выжимать из него последние силы. Он заслуживал лучшего, чем жизнь с человеком, который не способен примириться даже с самим собой.       Хосок судорожно сглатывает. Он чувствует себя захваченным: впервые с начала этого разговора слова Кихёна настолько глубоко проникают в него. После всего пугающего, что случилось здесь, и после всего тяжёлого, что было сказано, только эти слова опускаются на самое дно его души и заставляют тело содрогнуться, потому что Хосок чувствует — каким-то образом они относятся не только к Чангюну, но и к нему самому.       — Я до сих пор не жалею о том своём решении, — Кихён продолжает, не отводя прямого взгляда. — Я жалею лишь об одном: о том, что не смог найти в себе решимости поговорить с ним как следует по душам, прежде чем уйти. И я не хочу больше жалеть, — Кихён опускает голову, чуть улыбнувшись. — А мои слова: «…неважно, что ты сам при этом чувствуешь к нему, неважно даже то, какой болью это для него способно обернуться…». Я больше так не считаю. Я больше не хочу приносить боль никому. Какими бы не были мои чувства. Если я не могу вернуть назад тот свет, который мне дают, если я не в состоянии это сделать даже если очень хочу…       Кихён замолкает — становится ясно, что у него сорвался голос. Так резко, как будто бы с пластинки слетела игла. Хосок даже толком не понимает, что произошло. Он видит на лице Кихёна ненависть. И глубокую, душераздирающую грусть. И страдание. Всё сразу: в Кихёне взрывается целый вулкан бушующих эмоций.       — Я правда пытался полюбить его! — его резкий крик выражает безысходное отчаяние из-за всех вещей, с которыми он ничего не способен сделать. Кихён вскакивает на ноги и хватается за грудь: в глазах у него стоят слёзы: — Я правда старался изо всех сил пробудить своё сердце, чтобы заставить его почувствовать что-нибудь… день за днём… день за днём... я заставлял себя поверить в то, что люблю Чангюна… искренне… н-но что я знал о любви тогда? Как же я мог внушить себе чувство, которого по-настоящему никогда не испытывал?!       Хосок тоже медленно встаёт со своего места. Он почти не ощущает, как его сердце бьётся. Его преследует ощущение падения в глубокую яму. А Кихён запрокидывает голову в небо.       — Странная это штука вообще… любовь, — он говорит практически шёпотом. — Когда ты от чистого сердца хочешь любить какого-то человека и готов о стенку расшибиться, лишь бы что-то почувствовать к нему… на протяжении месяцев в твоей груди… только пустота, — вырывается вздох. — Но когда отчаянно повторяешь себе, глядя на кого-то: «нет, только не влюбляйся, не надо, хватит» — глазом не успеваешь моргнуть, а уже влип по самые уши… что это вообще такое, а?.. И как вообще с этим жить?       Хосок не отрывает от него пристального взгляда. Он внезапно осознаёт, что и сам давно уже понял в глубине души ответ на свой первый вопрос.       — Теперь у меня такое чувство, будто всё это место насквозь пропиталось моим отчаянием, — а Кихён поворачивается к нему, не подав виду, что пытался что-то сказать этим. На его губах застыла холодная усмешка. — Пойдём прогуляемся ещё.       Набережная становится всё темнее. Скоро она совсем утонет в черноте, и даже фонари не спасают. Хосок с Кихёном стоят на том месте, докуда редко доходят гуляющие: перед ними теперь длинная, прямая дорога назад к тому месту, от которого они пришли — она наполовину освещена, наполовину погружена в тень. Кихён идёт по ней, а на него плечах завораживающе играет рассеянный лунный свет. Хосок останавливается, со спины наблюдая за его медленной, неустойчивой походкой.       — Знаешь ли, я не Чангюн, — произносит он, наконец. — Этот случай отличается от случая с ним, и ты уже сам понял, чем. Не нужно больше сравнивать.       — Вот как?.. — Кихён тоже замирает и поворачивает голову, внезапно послав ему обворожительную усмешку. — Пожалуй. Ты совершенно прав. Я больше не буду.       — Приносишь себя в жертву? — на лице Хосока не дрогает ни один мускул. — А ради чего? Кому от этого станет легче? Так ты никого не спасёшь на этот раз, только запустишь новый круг страданий. И это искупление вины, которую ты сам себе…       Хосок осекается, наткнувшись взглядом на раздражённый оскал. Глаза Кихёна, прежде мягко мерцающие, теперь полыхают живым пламенным гневом, и Хосок с расстояния чувствует жар ярости, посланной в него. И хотя сначала он пугается этого, довольно быстро понимает, что такое пламя не должно обжигать — оно призвано держать на расстоянии. Он догадывается, что стоит за этим, но Кихёну всё же требуется объяснить, чтобы он целиком осознал, насколько всё сложно.       — Ты не понимаешь, в каком состоянии я нахожусь?.. Д-да ты же явно ни черта не понимаешь! — Хосок давно уже не видел, чтобы Кихён выглядел таким эмоциональным и... живым: — Подумай, сейчас я повис где-то далеко за гранью реальности: почти не осознаю себя, не осознаю, что вокруг происходит и куда мне двигаться в этой бесконечной темноте. Я способен просыпаться и вставать по утрам лишь потому, что с вечера закидываю в себя дозу химических препаратов. С некоторых пор я не могу как следует есть, не могу крепко спать; а стоит мне остаться наедине хоть на секунду, так я буквально схожу с ума... Любое неудачно подобранное слово способно толкнуть меня на край, любое замечание вызывает во мне неконтролируемую ненависть к собственной жизни, к характеру, к своим же решениям… Агония затягивает меня внутрь, всё сильнее и сильнее. А любая встреча с прошлым, любая мысль о том, через что я прошёл и какой ценой, включая встречу с тобой, приносит мне просто огромное количество сожалений и боли. Эта душащая боль гораздо сильнее, чем всё, что способно расцвести в моём сердце... И я боюсь, что не выдержу. Я боюсь, что ты не выдержишь. Я просто не могу так рисковать.       Хосок замирает, как вкопанный. «Пойми же…» — Кихён вонзает в него воспалённый от едва сдерживаемых слёз взгляд. Его губы теперь тоже дрожат. Хотя он осознавал сразу, что Кихёну будет плохо. Что всё так просто не исправить. Но то, как он это описывает и как блестят при этом его глаза… невозможно выносить.       — Я… я просто не должен говорить тебе, что «всё хорошо», даже если ничего больше не угрожает нам, — Кихён вздрагивает, видимо поняв, что слишком напугал его. — Это потому что в таких обстоятельствах ничего не будет хорошо, и ты… ведь тоже прекрасно это знаешь.       — Хочешь сказать, если ты не будешь видеть меня, то тебе станет легче?.. — усилием воли Хосок берёт себя в руки.       — Нет, не так, — Кихён качает головой, окончательно успокоившись. — Мне не станет хуже, если я не буду всё время бояться, что обижу или раню тебя. Ты можешь считать, что я просто оправдываюсь… но я не в состоянии контролировать себя как следует сейчас, и я не вынесу, если по неосторожности снова задену твои чувства. И то, что со мной происходит, будет влиять на тебя… я уверен, не самым лучшим образом. А я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты смог жить счастливей и двигаться к своим мечтам, не оглядываясь на тяжёлые времена. У тебя сейчас есть всё для этого, а я буду только мешать…       — Ну а что же с тобой будет?! — Хосок резко обрывает его. — Ну и к кому ты пойдёшь?.. Что станешь делать совсем один?..       — Сейчас нет ничего, что бы ты мог сделать для меня без ущерба себе. Всё зашло слишком далеко. Нельзя просто сделать вид, будто бы ничего не было… прости, — Кихён сжимается, не в силах смотреть ему в глаза. — У меня нет права ставить тебя под удар, я этого не хочу.       На самом деле, Хосок всё понимает. Всё, что Кихён имеет в виду. И он тоже потихоньку осознаёт, что спорить с этим глупо. Возможно, он упустил какой-то очень важный момент в прошлом, до которого ещё можно было вернуться назад — но теперь слишком поздно. Нельзя исправить ситуацию словами, которые он когда-то не сказал или же поступками, которых не совершил. Теперь всё стало совсем иначе. Всё уже случилось. Время не отмотать.       Кихён внезапно улыбается. Затем подходит и кладёт руки ему на плечи. Лунный свет очень красиво струится по его лицу. Не двигаясь, Хосок рассматривает его, словно видение, которое вот-вот должно исчезнуть.       — Прошу тебя, отдохни, — мягко шепчет Кихён. — Поживи уже наконец спокойной, счастливой жизнью. Ты слишком много страдал ни за что. Ты заслужил отдых.       — Ну а ты разве заслужил всё это? — Хосок не сдастся. Нет, он не смирится так просто с этими обстоятельствами, послушно кивнув. Он смотрит Кихёну в глаза. — Я не стану спорить с тем, что мне будет довольно сложно. Но проблема в том... если ты серьёзно считаешь, что способен справится со всем в одиночку, то ты очень сильно лжёшь себе.       Пальцы на его куртке сжимаются. А взгляд, светившийся теплом лишь секунду назад, отражает острую вспышку боли. Кихёна сильно задевают эти слова, но Хосок понимает это слишком поздно. Он не ожидал, что Кихён на самом деле способен исказить смысл его слов так сильно. Он не успевает объяснить, что имел в виду.       — Сначала ты говоришь, что я не сумасшедший — а потом обращаешься со мной так, как будто у меня деменция, или шизофрения, или может ещё что похуже, из-за чего я даже не в состоянии сам позаботиться о себе! — Кихён кричит прямо ему в лицо. — Уж если, твою мать, я не в состоянии справиться даже с этим, то чего же вообще стоит моё существование в этом мире?! Что я за жалкий человек тогда?!       «Только не бей его», — Хосок осознаёт, что это делу не поможет, а сделает только хуже. Чтобы общаться сейчас с Кихёном, явно нужны стальные нервы, ещё более стальные, чем прежде. Ясное дело, что после всего случившегося он считает себя жалким. И он хочет знать, что хоть на что-то способен, чтобы иметь хоть какой-то повод уважать себя.       — Дело вовсе не в слабости, — любое слово он может переврать в оскорбление, так что стоит быть осторожным. Но в чём же тогда? Хосок осознаёт, что ему не хватит компетенции для того, чтобы это объяснить. Он не представляет, как может успокоить Кихёна, и поэтому его накрывает паника.       — Прости меня! Боже, пожалуйста… — тот замечает, как побледнело его лицо, и отскакивает назад на три метра. Взгляд тут же искажается болью. — В-вот видишь! И так постоянно будет происходить, я ничего не могу… господи, мне так жаль. Я вовсе не хотел… на тебя кричать. Прости меня… я такой идиот...       Хотел помочь, а сделал только хуже. Хосок незаметно закатывает глаза. Он чувствует себя психически истощённым, хотя провёл с Кихёном всего ничего. Ему не хватит никаких сил терпеть такое каждый день, это факт — но что же делать?.. Хосок прекрасно понимает, что проблема не в самом Кихёне, а в его болезни. Его болезнь — это не он сам. Его болезнь — это не он сам. Хосок повторяет про себя раз десять, чтобы успокоиться. И помогает. Вроде бы. Но в мыслях пусто. Безысходность полная. Он готов застонать. Но не собирается терять нить здравого мышления.       — Не говори ничего, — Хосок выставляет вперёд руку, чтобы Кихён не бросил какую-нибудь глупость и не сделал всё ещё хуже. — Дай мне собраться с мыслями.       Тот только смотрит на него с побитым и одновременно непонимающим выражением. А затем тихо, пошатываясь, сжимая кулаки, спрашивает:       — Почему же… почему… — он очень хочет, но не рискует снова подходить ближе. — И даже после всего… почему ты продолжаешь так беспокоиться обо мне? Ну почему же?! Из-за чего я так тебе дорог? Да что вообще я сделал для тебя, а? Разве моё появление… принесло в твою жизнь хоть что-то хорошее?! Хватит… просто уже… меня…       — Я не собираюсь отвечать на этот провокационный вопрос, — Хосок наконец понимает, как он должен здесь поступать. — Я буду делать то, что считаю правильным, не задумываясь. Вот такой уж я странный человек. Не думай, что ты способен исказить моё представление о себе теперь.       Хосок идёт вперёд и, игнорируя все отчаянные попытки Кихёна отбиться, крепко прижимает его к себе. Тот сомневается пару секунд, но в итоге сдаётся: виснет у него на шее, прижимаясь и судорожно вдыхая запах его кожи, а щекой касаясь щеки. Раньше уже случалось такое, что Кихён хотел быть к нему настолько близко — но тогда он искал у него защиты, поддержки, как-то раз даже прятал в воротнике его рубашки безудержные слёзы. Сейчас же, Кихён беззвучно просит Хосока подарить ему тепло. Тепло настолько мощное, чтобы оно смогло надолго остаться в его сердце. Чтобы это тепло придавало ему сил преодолеть что угодно.       — Послушай… если я с этим не справлюсь… — произносит он очень мягко, почти неслышно, — если не смогу сам встать с высоко поднятой головой и сделать всё, что должен, не прося ни у кого помощи… то я никогда себе этого не прощу.       — Хорошо, — шепчет Хосок ему в ухо, и тот неосознанно млеет всем телом под этим шёпотом. — Я понял. Всё хорошо. Просто продолжай дышать.       Они стоят так какое-то время, наслаждаясь присутствием друг друга и внутренне принимая всё, что неизбежно должно случится дальше. Хосок понимает, что таков выбор Кихёна. Возможно, на данный момент — самый правильный выбор из всех возможных. Это будет лучше для них обоих: их здоровья и будущего. Он должен заставить себя понять, что это именно так, даже если признавать происходящее больно. Даже если хочется отрицать всё, злиться и искать другие выходы — нельзя позволять, чтобы боль в душе заглушала рассудок.       Ведь если заставить Кихёна остаться и насильно держать его рядом с собой — к чему это приведёт? Конечно, Хосок способен схватить его и не отпускать, но в такой ситуации они оба вновь не получат ничего, кроме страданий. Как говорил ему Хёну, любовь без права на обладание. Хосок должен просто любить Кихёна, но не ждать при этом, что тот сможет измениться ради него так быстро и быть рядом всегда. Всякое в жизни случается: судьбы людей то сплетаются, то расходятся вновь. И Кихён вправе сам решать, какой дорогой ему идти, какое принять решение.       — Но всё равно, Кихён-а, знаешь, — Хосок сам не понимает, почему он так светло улыбается, когда наклоняется к его уху и слегка целует висок, в это же время поглаживая спину. Каждый жест, каждое мимолётное движение должно стать свидетельством его полной искренности. — Я, почему-то, всё равно люблю тебя любым, вне зависимости от обстоятельств. Как бы далеко мы ни были друг от друга, что бы нас ни разделяло, что бы ни встало между нами, я всё равно продолжу испытывать к тебе эти… иррациональные чувства. Даже сейчас. Даже сейчас я безумно люблю тебя. Я очень хочу, чтобы ты это знал. Помнил об этом всегда, что бы ни случилось.       — Хосок… — Кихён даже не может поднять голову от его плеча, чтобы встретиться взглядом. Он дрожит, продолжая крепко сжимать руки где-то у него за шеей. — Я… мне… так жаль…       — Ты не обязан ничего говорить в ответ, — Хосок мягко прерывает его. — И не извиняйся больше ни за что передо мной, понял?       Он плавно отстраняет Кихёна от себя и заглядывает в его виноватое лицо. Тот изо всех сил пытается отвести взгляд — но Хосоку достаточно видеть его щеки, а точнее — отпечатанное на них густое смущение, которое удивительным образом смешалось с отчаянием, и всю эту странную смесь видно даже в тусклом свете немногочисленных фонарей. Глядя на него, всё ещё улыбаясь — смиренно и мягко — Хосок шепчет: «в последний раз, хорошо?..», а после, не дав Кихёну даже и шанса возразить, целует его в приоткрытые губы. Долго, нежно, как ему нравится, смакуя каждое мгновение. И вовсе не для того, чтобы самому запомнить вкус — для того, чтобы оставить Кихёну свои чувства. Запечатлеть их так, чтобы он точно их не забыл. И у Хосока есть причина это сделать. Потому что он ещё не сдался. Он никогда не сдастся.       — Всегда помни обо мне, — тихо говорит он, отстранившись. — Не имеет значения, сколько времени пройдёт. Помни, что я всегда останусь на твоей стороне. А это значит, у тебя всегда будет место, куда можно вернуться.       Кихён открывает рот, чтобы что-то сказать, но Хосок тут же прикладывает палец к его влажным губам. Он ещё не закончил.       — Говоря, что я ничем не могу помочь тебе в данный момент, ты... на самом деле ты абсолютно прав. Ведь я и правда бесполезен. И я хочу за это перед тобой извиниться. За то, что не смог быть достаточно сильным для тебя... и достаточно надёжным... Прости, — тут он снова не даёт Кихёну ничего вставить. — Впрочем, с этого самого дня я собираюсь изо всех сил работать над собой, чтобы стать хотя бы немного лучшим человеком. Я буду стараться изо всех сил, чтобы превратиться в того, кто непременно сможет принять твою протянутую руку и больше уже никогда её не отпускать. Только тогда тебе не придётся бояться, что ты можешь ненарочно ранить меня или сделать слабым. Я стану тем, кто заслуживает доверия, так что ты сможешь полностью на меня положиться и доверить мне всё. Я стану твоей опорой и сделаю тебя самым счастливым человеком на Земле. Просто дождись этого. Дай мне немного времени на то, чтобы стать сильнее.       — Хосок… — Кихён прикладывает руки ко рту — ему становится трудно сдерживать эмоции. Слёзы продолжают течь по щекам, сколько бы он ни старался стереть их. — Да что ты всё…       — Можешь называть меня идиотом, — Хосок усмехается, схватив его за руку. — Просто обещай, что когда время придёт, ты найдёшь меня снова. И дашь мне ещё один шанс.       Кихён не находит в себе сил отмахнуться. Хосоку показалось, что тот прошептал одними губами: «ты неисправим». Его глаза полны слёз благодарности, но на лице что-то далёкое от улыбки. Наконец, Кихён говорит вслух:       — Я уже нарушил не так давно одно очень важное обещание. Поэтому теперь будет крайне небрежно с моей стороны разбрасываться подобным. Я… не думаю, что я нахожусь в той ситуации, когда имею права давать хоть какие-либо обещания на будущее…       — Имею право, не имею… их, да что ты всё заладил про это! — Хосок фыркает, повысив голос, но без малейшего намёка на злобу. — Эти условности и сводят тебя с ума больше всего. Что ж, не хочешь обещать — чёрт с тобой. Я ведь всё равно тебя найду.       — Н-не надо, — Кихён качает головой, оторопев перед его внезапным напором. — Ты просто…       — Не понимаю?.. Нет, я очень даже понимаю, что наша жизнь может сложиться по-всякому, — Хосок вдруг уверенно идёт вперёд. — Но если я могу повлиять хотя бы на что-нибудь в ней, я найду эту возможность. Даже если мне будет больно, придётся найти некий приемлемый способ стать кем-то значимым. И даже если я всего лишь «простой человек»… Пока я жив, не позволю больше вертеть мной как вздумается.       Кихён ничего на это не отвечает. Он просто идёт рядом, в конце концов всё-таки улыбнувшись, правда совсем украдкой, глядя на реку. А потом произносит:       — Знаешь, я тоже подумал о том, что отведённое мне время я должен использовать для того, чтобы стать хотя бы немного лучшим человеком, чем сейчас. Настолько, насколько мне хватит сил. У меня остались не только долги, которые я должен отдать, но ещё и дела, которые просто хочу сделать. Я хочу попробовать дарить кому-нибудь добро так же, как окружающие дарили его мне, даже когда я того не заслуживал. И я мечтаю, чтобы люди вокруг меня улыбались, а не плакали. Хочу сделать что-то для других бескорыстно. Научиться дарить… свет.       — У тебя есть план действий? — Хосок награждает его одобряющей улыбкой.       — Есть… одна идея.       Оставшуюся дорогу вдоль набережной они проходят молча. Между ними нет никакой неловкости в этот раз, а даже наоборот — они чётко понимают одно и тоже. Пускай есть так много тем для разговора, всяких вещей, уже не столько важных, которые хочется обсудить: настолько много, что на это всё не хватит и целой ночи — стоит только начать, и они уже не остановятся.       И хотя их вроде бы ничто никуда не торопит, присутствует чувство, что какая-то спешка есть. Потому что чем дольше они будут вместе, тем труднее им будет расстаться. И чтобы в панике не хвататься за частички уходящего времени, думая о том, что ты сказал, а что нет, какие важные мысли ты упустил, лучше не говорить вообще ничего — так Хосок считает.       Они просто наслаждаются компанией друг друга: все самые важные чувства, связывающие сердца, можно уловить только в тишине. Кихён больше не жмётся к Хосоку, и Хосок тоже не лезет к нему. Они идут на некотором расстоянии, убрав руки в карманы, плечом к плечу и чувствуют себя так, словно провожают друг друга в дальний путь. Впрочем… так всё и есть. Какие-то пути в своей жизни человек обязан пройти в одиночку, и сейчас, кажется, как раз — тот самый случай.       Когда они подходят к тому месту, где встретились ранее этим вечером, Кихён начинает замедлять шаг, как будто пытается затормозить уходящее время. В его глазах мелькает что-то похожее на сомнение. Хосок тоже обращает внимание на слабость в своих ногах, идти ему становится гораздо тяжелее. Но они не говорят об этом, делая вид, что ничего не заметили.       Оказавшись у фонарного столба в начале набережной, Кихён вдруг произносит:       — Знаешь, в какой-то момент своей жизни я решил… будто бы понимаю всё. Вижу насквозь весь наш мир и людей в нём, могу разобраться, как всё устроено и как работает, могу войти в эту идиотски сложенную, но по-смешному незамысловатую систему либо же выйти из неё, — Кихён опускает глаза и начинает вдруг казаться очень крошечным, очень потерянным в слабом ореоле света на фоне бескрайней темноты. — Но теперь, всё-таки, да… я осознал, что совсем ничего здесь не понимаю. Это главное, что пришлось признать.       — Как по мне, возможно, и целой жизни не хватит, чтобы разобраться с тем, что вокруг происходит и почему, — Хосок давит в груди тяжёлый вздох. — В любом случае, нам предстоит ещё много вещей увидеть, открыть и узнать. Сколько бы ещё раз мир вокруг нас не обрушился, обнажив свои непривычные, даже пугающие грани и стороны, в любой ситуации мы должны искать, за что нам держаться.       — И пусть это не зависит больше ни от кого, — голос Кихёна вновь обретает твёрдость. — Да это и не должно ни от кого зависеть. Ведь лишь я один ответственен за свою жизнь и всё, что в ней происходит.       Хосок смотрит на него с непониманием и даже с долей прежней настороженности. То, как Кихён выделяет слово «я», будто ставя его под сильный пресс, всё ещё немного напрягает. Но он уже ничего не может об этом сказать. Вообще сталось не так много слов, которые он может сказать. Наваливается чувство, которое хочется обозвать печальной безысходностью. Хосока сводит с ума то, что он не способен предотвратить образование пустоты в своём сердце и сделать хоть что-нибудь, чтобы эта дыра не разрасталась.       Лишь надежда на новую встречу способна срастить края этой раны хотя бы чуть-чуть. Но сейчас эта надежда даже менее призрачна, чем струящийся с неба лунный свет.       — Что бы я сейчас ни сказал, это прозвучит неуместно, — левый уголок губ Кихёна чуть ползёт вверх. — Поэтому я промолчу, и понимай как хочешь.       Он отходит на два шага назад и встаёт, выпрямившись, почти по стойке смирно. Хосок даже не представляет, что тот собрался делать. А затем Кихён кланяется. По пояс, даже немного ниже девяноста градусов, сложив руки на бёдра. Отросшие волосы слегка закрывают его лицо — Хосок замирает, изумлённый и оторопевший, не находя никаких слов. Этот поклон длится секунд десять, потом Кихён выпрямляется и, бросив на него последний скользящий взгляд, отворачивается.       — Подожди, — Хосок не готов отпустить его прямо в эту секунду. Он ловит Кихёна за плечо, прежде чем тот успевает сделать шаг. — Пожалуйста… береги себя.       «Хорошо ешь. Пей много воды. Будь в тепле. Старайся почаще улыбаться. Пей свои таблетки. Но главное не забывай, что я люблю тебя…»       — Иди вслед за своими мечтами, — шепчет Кихён, не оборачиваясь. — Но всё же не позволяй этим мечтам подарить тебе ничего слишком ценного.       Хосок судорожно сглатывает в тишине.       — Я хочу сказать… — продолжает тот. — Что бы ни случилось, не падай духом и оставайся самим собой.       Глядя вслед уходящему Кихёну, Хосок чувствует, что весь его мир с треском рушится на части снова — но в это же время у него возникает странное ощущение… будто бы всё именно так и должно быть. Этот вечер, эти фонари и даже эта щемящая боль в сердце… Как много он от себя отпускает?.. В какую сторону ему теперь идти? На мгновение Хосок забывает, где находится. Ноги несут его всё дальше и дальше от набережной.       «И всё же, давай встретимся ещё раз...».       Хосок понимает, в чём основное отличие сегодняшнего Кихёна от того, которого он встретил как-то февральским днём на пороге своей квартиры. Речь не о шрамах, которые на нём остались с тех пор — нет. Теперь в нём больше нет неукоснительного порядка. Исчезли прямые линии в одежде, идеальная осанка и бесстрастный взгляд. Как только Кихёну стало лучше, он снова стал следить за собой — но уже не подходил к созданию внешнего образа с прежней фанатичной тщательностью. Его волосы были расчесаны, но уложены небрежно. Полы расстёгнутого пальто болтались. Широкий свитер не имел ничего общего с теми чопорными, элегантными вещами, от которых гардероб Кихёна прежде буквально ломился.       Это больше не был тот принципиальный, строгий человек, который в любой ситуации старался держаться по наивысшей планке.       … но и не тот сломанный, потерявший внутренние ориентиры, которому стало плевать, как он выглядит и что о нём подумают другие.       Это как будто все маски Кихёна, как и все стороны, самые различные грани его личности — внезапно слились воедино. Разумеется, теперь ему понадобится ещё много времени и работы над собой, чтобы все эти части, порой противоречащие и очень долго существовавшие сами по себе, оказались в полной гармонии и дополняли друг друга, а не по очереди брали контроль. Но наверное, всё-таки, сегодня Кихён как никогда ближе подошёл к настоящему себе.       «… встретимся гораздо лучшими людьми».       Вернувшись уже поздним вечером домой, Хосок узнаёт о том, что бездомный белый кот, неизменный житель их подъезда, умер.       Мужчина из нижней квартиры, который обнаружил это первым меньше чем за десять минут до его прихода, отводит Хосока на чердак, где показывает сквозь прутья решётки на кучу растрёпанного меха, неподвижно лежащую на одном из старых ящиков. Удивительно, что он вообще оказался здесь именно сегодня вечером — мужчина, а не кот, ибо кот-то всегда считал это место сугубо своей территорией и часто коротал на тех самых ящиках холодные ночи, а вот у людей особой потребности подниматься сюда не было. Тем более люди не могли, в отличие от кота, проникнуть за решётку чердака без ключа.       Пока мужчина идёт искать ключ, Хосок остаётся на месте и неотрывно смотрит на этот мех, который удаётся кое-как разглядеть в сумраке лишь благодаря луне, проникающей в помещение через окно. Свет отражается от белой шерсти, и теперь она уже не кажется такой грязной.       «Может, он просто спит?..» — Хосок думает так, пытаясь унять давление в груди, но сам понимает, что в воздухе отчётливо повис дух… расставания.       Когда решётка наконец отпирается, он проходит вперёд и первым оказывается у ящика. Его в некотором смысле поражает увиденная картина. Дело в том, что он боялся увидеть слабое, осунувшееся животное, жутко скорчившееся в последней муке — но вместо этого перед ним предстаёт неожиданно крошечный, круглый комочек. Бока застыли, но не кажутся впалыми. А глаза закрыты, будто бы кот на самом деле всего лишь спит.       — Умер во сне, — подсказывает мужчина. — Слава богу, он совсем не мучился.       Хосока начинают посещать сомнения по поводу того, что перед ним в самом деле мёртвое существо, поэтому он протягивает руку. Пальцы чувствуют холод. Совсем ничего общего с тем завораживающим прикосновением, которое что-то затронуло его в душе ещё несколько часов назад. И в этот раз Хосока прошибает до дна души — но совсем иначе. Неосознанный импульс, посланный им в руку, чтобы встретиться с другим жизненным импульсом, уходит в пустоту. Ему опять кажется, что он куда-то проваливается.       — Я никогда не мог вычислить даже приблизительно, сколько ему лет, — бормочет мужчина, расстроенно качая головой. — Но должно быть, всё-таки, он был уже старичком. Это выглядит как естественная смерть. Но почему же так внезапно?..       — Это не кот, — вдруг произносит Хосок. К ему на ум приходит старая шутка. — Это же демоническая сущность без возраста… правда, выходит, что всё-таки не бессмертная.       — Хочешь сказать, он явился на эту землю, чтобы кого-то проклясть?.. И наконец исполнил свою миссию?       Хосок вспоминает, как кот подошёл к нему сегодня. Как спокойно он подставил свои уши. Вспоминает тепло, волной наполнившее его сердце в этот момент. И свою мысль о том, что всё это точно было хорошим знаком.       — Проклясть… нет, — он качает головой, с грустью улыбаясь. — Вовсе не проклясть.       Какая-то часть его души понимает, что таким образом кот сказал ему «спасибо». Проведя всю жизнь в лишениях, на закате своих лет он наконец встретил того, кто смог принести хотя бы частичку тепла в его тяжёлое и вечно одинокое существование. Должно быть, он всё время жил с мыслью — насколько понятие мыслей может быть применимо к котам — что мечтает познать человеческую доброту до того, как умрёт. Его желание было исполнено. И теперь он смог отправиться в кошачий рай спокойно, без сожалений.       — Я… пойду поищу лопату, — доносится сбоку.       Всё время, пока они с соседом копают могилу во дворе, Хосока никак не оставляет одна мысль. Если его красивая теория верна, то почему же в таком случае кот отошёл в мир иной только теперь? Разве Кихён не был с ним добр ласков с первой же встречи? И разве не Кихён был первым человеком, который принёс какую-то радость в его жизнь? Так почему по отношению к Кихёну кот никогда не высказывал ничего, похожего на благодарность?       Хосок вспоминает мгновение их последней встречи. То, как эти двое сидели прямо друг напротив друга в подъезде, и почти одинаковое выражение читалось у них в глазах. Почему же… вздрогнув, Хосок роняет лопату. А что если Кихён как-то понял уже тогда, что жизнь кота близка к своему концу? И как раз поэтому стал просить позаботиться о нём… Но как же он мог знать такое?..       Хосок задумывается, глядя в ясное ночное небо. И ответ приходит к нему как-то сам собой. Ведь Кихён тоже должен был умереть вскоре после того дня. Если точнее, он думал, что умрёт, и мысленно готовил себя к смерти — он говорил об этом сегодня. Должно быть, именно в этом они с котом были похожи: оба чувствовали, что их пути приближаются к своему концу. Неважно, речь о коте или о человеке: должно быть, когда ты овеян густым дыханием подступающего забвения, то увидишь его и над головой другого.       В итоге Кихён не умер, а нашёл в себе силы продолжить свой путь. Но у кота, в свою очередь, не было причин откладывать неизбежное.       Странные мысли… Они, впрочем, не объясняют, почему всё же тот дождался именно сегодняшнего дня. Почему ждал Хосока с Аняна и почему не подошёл в первый, во второй день после его приезда? Почему всё должно было произойти именно сегодня… в тот вечер, когда в их с Кихёном отношениях всё наконец встало на свои места?..       Всё-таки есть что-то непостижимое и удивительное в кошках. Хосоку вряд ли суждено разгадать эту загадку — возможно, вообще никому не суждено. Скорее всего, конечно, это всё лишь его разыгравшееся воображение… но Кихён ведь тоже что-то чувствовал, верно?.. И если они оба просто были и остаются по-своему сумасшедшими… у этого сумасшествия определённо один сорт.       — Ты подарил ему, хоть и ненадолго, но всё же очень хорошую для бездомного животного жизнь, — говорит мужчина, заметив, что он завис над ямой, и решив, скорее всего, что ему очень тяжело и грустно: — Ты молодец.       — Это вовсе не моя заслуга, — но Хосок качает головой.       «Кихён-а… ещё до сегодняшнего дня… не осознавая этого… ты уже нёс свет в этот мир»       Закончив с похоронами, Хосок не идёт к себе в квартиру сразу же — остановившись около окна на лестничном пролёте, он опирается локтями на подоконник. Он прикладывает ладони к глазам и долго ждёт, сам не зная чего, прежде чем наконец зарыдать в голос. Что он оплакивает этими горькими слезами: свою жизнь, в которой теперь уже нет возврата к старому — её тяжёлое прошлое и смутное будущее?.. А может быть, это слёзы страха, потому что он не представляет, что же будет с ним теперь?.. Или же он просто устал и хочет снять с души всё, что больше ему не нужно? Наконец отпустить вместе со слезами то, что сердце так долго и упорно хранило в себе?..       Весь вечер Хосок оставался сильным ради Кихёна. И впредь он тоже будет становиться сильнее ради него, вне зависимости от того, произойдёт когда-нибудь их следующая встреча или же нет.       Глядя через окно на полную луну, Хосок чувствует себя невероятно одиноким. Ещё никогда чувство одиночества для него не было таким сильным и мучительным, как сейчас. Слёзы идут, не переставая. Он потерял всё, что было ему дорого. Ему некуда пойти и негде искать спасения от этой всепоглощающей, безысходной печали. Кажется, он вот-вот провалится окончательно.       Но потом он смотрит на город, слегка освещённый луной. Эта ночная тьма, которую он когда-то так ненавидел… и струящийся с неба свет — они сливаются воедино. Там, где заканчивается чёрное, начинается белое. Значит, там где наступает смерть, зарождается жизнь… или всё-таки наоборот?.. Кажется, никакой разницы. Чёрное и белое. Жизнь и смерть. Даже встреча и расставание. Хосок теперь одинаково принимает всё.       Он смотрит на своё отражение в стекле и внезапно осознаёт, что в его душе ещё никогда не было подобной гармонии. Даже потеряв многое, в отражении этих тягостных событий он находит самого себя. Даже если он потеряет всё остальное — он будет у себя всегда. И продолжит оставаться на своей стороне, что бы ни произошло. Хосок больше не причинит себе боли. Не станет сомневаться в том, кто же он такой и для чего пришёл в этот мир. Сколько бы чёртов мир не рушился, его душа останется цельной. Иначе говоря, он никогда не потеряется.       Подумав об этом, Хосок закрывает глаза.       … и понимает: несмотря ни на что, в этот переломный момент своей жизни, именно сейчас он постигает истинную, глубинную природу человеческого счастья.