Sick Boy

      — У меня никогда не будет так же, как у тебя, — слова звучат после недолгой паузы. И не требуется абсолютно никаких усилий, чтобы их произнести.       — Почему же? — Хосок почти выплёвывает в трубку, не скрывая насмешки: — От глупости никто не застрахован.       — Потому что, в отличие от тебя, — мысли и чувства обретают форму: даже после произнесения вслух они не теряют ни капли убедительности, — я не вижу смысла отрицать очевидные вещи, что-то там себе надумывать и усложнять. Было время, когда тоже думал, что совсем запутался… Но в конечном счёте, хорошо поразмыслив над всем и посмотрев на тебя… да, я понял, что на самом деле у меня всё… гораздо, гораздо проще.       Впрочем, это всё относительно, проносится в голове. Пустая стеклянная ваза на пустой стеклянной полке приковывает к себе взгляд. Не то что бы этим стоило хвастаться. Скорее, это даже повод почувствовать жгучий стыд.       — Хотел бы я знать, что там творится между вами двоими, — говорит Хосок, наконец. Его голос пропитан искренним недоумением. И остаётся только усмехнуться. Что это даст тебе?..       — Есть вещи, о которых ты возможно… — совсем ни к чему церемониться, — никогда не узнаешь.       — Ну и идите тогда к чёрту с вашими секретами!       Вызов обрывается. Не убирая мобильник от уха, Хёнвон некоторое время смотрит на абсолютно белый ковёр под своими ногами. Падает на спину — на серый диван, который всегда застелен абсолютно белым бельём. Перед глазами сразу же встаёт абсолютно белый потолок. Белое: всепоглощающее белое, всеохватывающее белое, всепроникающее белое — преследует повсюду, и от этого нигде не спастись.       Рука падает на одеяло. Телефон съезжает по одеялу и падает на пол. Чехол у телефона ярко-синий. Синее утопает в белом. Вообще, белый вместе с серым — пожирают всё в этой квартире.       Если бы кто-то знал, насколько Хёнвона всё это достало. Если бы кто-то представлял себе, насколько уже он заколебался и устал. Но никому нет дела. Да никому и не должно быть дела. Совсем не в его духе — выставлять напоказ свои проблемы и ныть о тяжёлой судьбе, потому что, в конце концов, а кому вообще сейчас легко?..       Впрочем, всё не так уж и плохо. Если так подумать, то ничего особенно драматичного в том, что с ним сейчас происходит, нет. Хёнвон уже сделал всё, что мог, и вряд ли осталось хоть что-то, что бы он ещё мог сделать. И в том, что касается Хосока, в том, что касается Кихёна, и даже в том, что касается него самого. Теперь остаётся лишь плыть по течению. И молиться на благоразумие других.       Хёнвон тянется к бумажному стаканчику с кофе, стоящему на дальнем конце журнального стола, и чуть не переворачивает его. А жаль, что чуть — мелькает внезапное злорадство, — ведь если бы стакан всё же перевернулся, тогда можно было нарушить эту вырвиглазную белизну на ковре. Контрастные тёмные пятна, стремительно растекаясь по ворсу, смогли бы оживить замыленный окружающей монотонностью взгляд. Но с другой стороны, Хёнвон рад, что эта картина осталась только в его голове, потому что ползать потом по полу с тряпкой и оттирать этот авангардизм у него желания нет.       Впрочем, если бы у Хёнвона спросили, что он больше всего хочет сделать, Хёнвон ответит: прямо тут устроить фестиваль красок холи. Тот, на котором дети бегают с пакетиками сухого красителя, пачкая друг другу руки, ноги, одежду, лица. Зелёным, синим, красным, жёлтым — так что потом все эти цвета перемешиваются в одну невнятную чёрную кашу. Ведь даже невнятная чёрная каша куда лучше безупречной белизны — ему начинает так казаться.       Когда на пороге гостиной появляется Минхёк в своей неизменной белой футболке, уже растянувшейся и протёртой во многих местах, и грязно-белых трениках — Хёнвон хочет плеснуть в него кофе, чтобы контрастные пятна растеклись уже по нему. И он бы, наверное, плеснул, не стесняясь, если бы жидкость не была такой горячей. К тому же Минхёк, почему-то, остался стоять в дверях — Хёнвон не попал бы на него при всём желании, а вставать с дивана и подходить ближе ему как-то лень. Жаль, ведь было бы огромным наслаждением наблюдать, как на Минхёке проступает хотя бы какой-то цвет.       Хёнвон вполне осознаёт свои мысли, и ему за них совсем не стыдно. Он уверен, что все люди время от времени думают о чём-то таком, и некоторые этого даже совсем не стесняются. Однако он не из тех, кто станет открыто показывать свои странности. И фантазии про кофе, что заливает эту квартиру до краёв, пускай так и остаются фантазиями. Минхёк, тем более, скорее всего неправильно его поймёт.       — Я правда попытался выгородить тебя перед Хосоком, — бормочет Хёнвон, оживляясь и вспоминая про упавший на пол телефон. Рука шарит по складкам одеяла. — Но увы, он мне не поверил.       — Зачем ты сделал это?.. — лицо у Минхёка становится ещё бледнее, чем обычно, хотя Хёнвон был уверен, что дальше уже просто некуда. Только его глаза мерцают чёрными точками, к тому же в них плещется откровенная злость. Хёнвон только недавно узнал о том, что Минхёк умеет злиться. — Для чего надо было брать мою вину на себя, я тебя разве просил об этом?!       — Почему… — он пользуется случаем, чтобы проверить новости и погоду. Боже, да какого чёрта так холодно, ещё же только ноябрь на дворе, — А ты возьми и сам догадайся. Ты же у нас знаток человеческой психологии, разве нет?..       Ноябрь… ноябрь… вот чёрт! Уже совсем скоро подойдёт к концу действие специальной осенней акции в Старбаксе, а он до сих пор не опробовал даже и половины позиций из особого меню. На самом деле, с некоторых пор Хёнвон перестал понимать, куда уходят его деньги, но главное — время. Хотя и кажется, будто бы ничего особенно не изменилось, ему никак не удается отделаться от ощущения, что с недавних пор он упускает в этой жизни всё, что только возможно. Его вялотекущая серая жизнь просачивается сквозь пальцы, будто дым. Чем вообще он занимается день ото дня, что вечно чувствует себя не при делах?       — Он же и так злился на тебя! — Хёнвон едва не забывает о присутствии Минхёка, но тут по комнате разносится удар кулака о дверной косяк.       — И вовсе Хосок не злился, — он высчитывает по электронному календарю, сколько дней осталось до зарплаты на подработке, и задумывается, стоит ли брать аванс. Параллельно пытается объяснить, делая паузу через каждые два слова: — Я сказал ему… что сделал это… ради его же блага. К тому же, я, всё-таки, рассказал, что та переписка на телефоне Кихёна была сфабрикованной. И я сделал вид… что раскаялся.       … Хёнвон работает и упорно учится. Он даже видит во всём этом толк, но только в отдалённой перспективе. В последнее время, почему-то, ему стало не хватать терпения. И вот уже где-то пару недель его навязчиво преследует желание: прийти в тот же чёртов Старбакс и скупить половину меню за раз, не задумываясь о том, на что же он собирается выживать после такого весь оставшийся месяц. Честно говоря, ему надоело копить деньги, которые он всё равно будет вынужден потратить потом на предметы первой необходимости, и знания, которые не факт, что когда-нибудь ещё пригодятся. Всё просто достало вконец.       — Твою мать, я тебя совсем не понимаю! — Минхёк дёргается вперёд, и на его ровном белом лице внезапно проступает красный — от ярости кровь закипает в жилах. Такая невиданная картина просто не может не привлечь внимание Хёнвона, он даже отрывается от дел. — Зачем ты это делаешь?..       Вздохнув, Хёнвон откладывает телефон в сторону. Что ж, ничего не поделаешь, придётся решить это сегодня. Минхёка прорвало. Полгода его всё абсолютно устраивало — но стоило образоваться Чангюну и вывести его из себя, как он внезапно научился задавать вопросы, да ещё и с претензией. Не дай бог сейчас ещё жертву корчить из себя начнёт. Боже ты мой. Зря Хёнвон рассчитывал, что Минхёк до такого не опустится.       — Ты прекрасно знаешь, зачем я это делаю, и не нужно строить дурачка, — он абсолютно спокоен: многомесячное существование в этом бесцветном мире сделало его таким спокойным, что иногда Хёнвон думает: растёкшаяся кругом стерильная белизна убила в нём все душевные порывы.       Белизна?.. Нет — безразличие. Может быть, Хёнвон ведёт себя как циник — ну и пусть. После того, как его собственные чувства долгое время безжалостно игнорировались, с какого чёрта он обязан тратить время и моральные силы, чтобы проникаться чужими?.. Не такой уж он и великодушный человек на самом деле. Не злой, конечно, — но со стойким чувством собственного достоинства. Надоело уже: все вокруг только и думают, как бы ноги вытереть об кого-нибудь — а Хёнвона участь полового коврика как-то не прельщает.       — Потому что… ты меня любишь? — произносит Минхёк, сглотнув. Тогда из его голоса пропадает всякая твёрдость. Раздражённое лицо превращается в мордочку побитой собаки.       — Ты боишься не угадать?..       Минхёк не боится. Не то что бы Хёнвон скрывал — он абсолютно этого не скрывал. В какой-то момент не осталось больше возможности да и смысла скрывать — и после того момента Минхёк, разве что, не слышал этих слов себе в лицо. Хотя, возможно, стоило сказать ему ещё разок. Но Хёнвон не любит навязываться и не считает это особо уместным. Он только пожимает плечами — ведь всё всегда было только в твоих руках. Он твёрдо знает, что не никогда делал ничего такого, за что теперь ему должно быть стыдно.       … на самом деле Минхёк понравился ему с первого взгляда. Ну ладно, может, и не совсем с первого — их встреча, всё-таки, началась со скандала. Но стоило только немного улечься застилающему глаза раздражению по поводу того, что Минхёк раскорячился посреди дороги, словно нарочно хотел, чтобы Хёнвон в него врезался в тот роковой день у ворот университета — и в голове тут же щёлкнуло: прямое попадание.       Разумеется, речь о внешности. Встречая какого-то человека, Хёнвон всегда оценивает первым делом его внешность, и это выходит неосознанно — рефлекс, привычка. Вообще он, как правило, не удостаивает незнакомцев вниманием, если не видит каких-то объективных причин на то, чтобы иметь с ними дело. Однако внешняя привлекательность незнакомца — это вполне себе объективная причина для того, чтобы остановиться и сказать ему слово. Но что это будет за слово, зависит от ситуации, а также от того, насколько он готов оценить впечатления от встречи по десятибалльной шкале.       Минхёка просто совесть не позволила оценить ниже десятки. Такое с Хёнвоном бывало очень редко — вкусу его невероятно трудно угодить — и он немного испугался. Однако даже в подобной ситуации он не мог позволить замешательству отразиться на своём лице.       Западать на человека, едва его увидев, для Хёнвона было вполне нормально. Настолько нормально, что он научился прекрасно справляться с этим. Если бы они наткнулись друг на друга в клубе, он бы попробовал затащить Минхёка в постель, провести с ним максимально приятную ночь и понадеяться, что ему, как обычно, будет достаточно. То был чисто интимный интерес: после хорошего секса гормоны быстро унимались, и очередное навязчивое увлечение с лёгкостью вылетало из головы.       К сожалению, в том случае нельзя было применить подобную тактику: во-первых, место совсем не подходило для флирта, во-вторых, настроение у Хёнвона было просто ниже плинтуса и в-третьих, самое главное — видок у него был не очень из-за большого жирного пятна на джинсах.       В общем, на срочном заседании в голове Хёнвона была экстренно принята тактика номер два: послать соблазнительный субъект куда подальше самыми грубыми выражениями с целью никогда больше его не встречать и не искушать себя лишний раз. Вот для этого он оскорбил яркий, вызывающий прикид Минхёка, который, вообще-то, очень даже ему понравился — у него тайный фетиш на цепи и латекс, а ещё, ко всему прочему, его прёт с чужого пирсинга. Хёнвон не говорит вслух о своих сексуальных предпочтениях, но про себя твёрдо придерживается мнения, что как раз подобные вещи возбуждают его больше всего. И, положа руку на сердце, он признаёт, что ему нравятся горячие парни, в самом откровенном представлении этого определения. Однако ему точно не понравится, если на него из-за этого начнут смотреть, как на извращенца, — поэтому об этом не знает почти никто.       Оговорочка. Никто об этом не знает, кроме, разве что, тех людей, которые уже успели разделить с ним потребительский интерес к отношениям на одну ночь.       Короче говоря, он искренне расстроился. Из-за невыгодных обстоятельств упустить шанс попробовать что-то интересное с таким своеобразным типом! Но потом махнул рукой — да как будто не будет у него больше подобных шансов: неформалов кругом пруд пруди, тем более он был в курсе, где и как их ловить.       Но в любом случае, ни оказавшийся в тот момент рядом Хосок, ни сам Минхёк ничего даже и не заподозрили. Ведь если Хёнвон не хочет показывать свои чувства, то никто их не увидит. И наоборот: если уж кто-то видит чувства Хёнвона, это значит только, что он сам осознанно хочет быть понятым. Хёнвон придерживается подобной модели поведения всю свою жизнь. Именно поэтому он никогда не делает и не говорит вещей, о которых потом жалеет.       Такое ощущение, что Минхёк не понял этого до сих пор, за долгие месяцы их совместной жизни. Он уверен, что Хёнвон действует на эмоциях — но такого никогда не было. Минхёк может сколько угодно утверждать, что разбирается в людях; но Хёнвон твёрдо знает, что именно его тот никогда по-настоящему не понимал.       Отделаться от Минхёка после первой их встречи не получилось. Это было фиаско, которое обернулось жуткими (для Хёнвона), хотя и вполне ожидаемыми последствиями. А ещё это была вина Хосока и заодно первая, должно быть, самая идиотская, причина разозлиться на него. Потому что на самом деле Хёнвону было наплевать, что Хосок так прилип к Кихёну — он беспокоился за друга, и всё же не собирался указывать тому, как жить и с кем спать — но ему совершенно не было наплевать на то, что вместе с Кихёном в их жизнях бонусом возник Минхёк, хотя его вообще никто не звал маячить поблизости.       К счастью, первой жертвой, которой Минхёк сразу попробовал навязать свою компанию, оказался Чжухон — но к сожалению, тот услышал или же просто догадался, какие у Минхёка были в его отношении планы. А Чжухону, всё-таки, были очень дороги его гетеросексуальные взгляды, так что он тихо слился.       В тот момент Хёнвон мог бы открыться Минхёку, обнаружить свои пристрастия и, в теории, хорошо провести с ним время (лишь в теории) — но, во-первых, упрямство не позволяло изменять выбранной тактике отторжения, а во-вторых, что-то подсказывало ему, что Минхёк из таких людей, с которыми лучше не связываться. Хёнвон — не как некоторые, Хёнвон рационален: туда, где веет опасностью, он не полезет — он враг самому себе, что ли? Красивый — что с того?.. Мимолётное, пусть даже и очень яркое телесное переживание (говоря простым языком, банальное удовлетворение низменных потребностей) не стоит потраченных нервных клеток. В жизни есть вещи и поважнее, чем потакать каждой своей прихоти.       Вот почему Хёнвон упорно продолжал плеваться в Минхёка ядом всякий раз, как только выпадала такая возможность. И в какой-то момент это даже стало доставлять ему нечто вроде удовлетворения. Он выдумывал новые способы насмехаться над тем, как Минхёк одевается, что говорит и как ведёт себя — это было без всякого серьёзного умысла — тот парировал, никогда не обижаясь. Они перебрасывались колкостями и при этом прекрасно знали в глубине души, что не испытывают друг к другу никаких претензий, а просто ведут странную, им самим даже не до конца понятную игру. Всё это обернулось весельем в какой-то момент и доставляло им одинаковое удовольствие — хотя никому со стороны так не казалось, потому что играли они очень увлечённо и умело.       Хёнвон всю жизнь искал человека, способного без вреда для своего душевного состояния снести на себе его довольно тяжёлый нрав. А Минхёк мог снести на себе что угодно, даже не убирая усмешки с лица. При этом он вовсе не прятал обиду или злость за маской, не держал это в себе, нет — он оказался единственным человеком на памяти Хёнвона, которому было абсолютно, искренне плевать, что о нём говорят и думают другие. Кажется, это была первая не внешняя — внутренняя черта, которая зацепила Хёнвона и стала ему импонировать.       В то же время его голову не покидали другие, гораздо более вопиющие мысли. Он не мог перестать думать о том, как сминает эти ухмыляющиеся, густо намазанные блеском губы грубым поцелуем, как рвёт проклятую рубашку с откровенной сеткой на спине, как ставит Минхёка перед собой на колени и горячим шёпотом просит, чтобы тот надевал ещё более открытые, гораздо более бесстыдные наряды, чтобы показывал больше и больше — и только ему одному… откуда-то налетела целая туча всяких мыслей, о которых лучше было не знать никому, в особенности его родителям. Эти мысли однозначно были стрёмные, но жить особо не мешали — просто были и всё, существовали сами по себе в фантазийном мире. Хёнвон в принципе умел разграничивать рассудок и эмоции, а если точнее, мозги и член.       Короче говоря, Хёнвон не зря взял за правило: если человек тебя привлекает, но ты нутром чувствуешь, что от него будет больше проблем, чем пользы, — то надо отталкивать этого человека от себя как можно быстрее и грубее. И как раз поэтому с каждой новой встречей Хёнвон всё убедительней делал вид, что он Минхёка ненавидит всеми фибрами души. Ему казалось, то так будет всегда: эта их немного извращенная игра, в которой они опускали друг друга ради того, чтобы выплеснуть наружу эмоции, не должна была прекращаться.       Но потом случилось то свидание…       — В конце концов, они же всё равно расстались не из-за тебя и не из-за меня, поэтому какая разница?.. — Хёнвон понимает, что ему абсолютно не в кайф смотреть, как Минхёк сгорает от неловкости. Он переводит тему.       — Да что значит… какая разница?! — Минхёк оживляется и вновь пытается накинуться на него. — Что ты несёшь вообще, а?..       Хёнвон пытается вернуться к календарю. Зря он начал вспоминать прошлое. И может быть, зря попробовал намекнуть, как ему больно и плохо. Он вдруг подумал, что больше не хочет оставаться в этой квартире. Он обязательно отсюда съедет, вот только, когда? Надо всё-таки глянуть, что там с зарплатой и как быстро у него появятся деньги, чтобы снимать жилье. Найти бы ещё это жилье, конечно… но если не найдёт — в хостеле будет жить, похрен. На вокзале будет кантоваться, если средств не хватит. Да где угодно, лишь бы не здесь.       — Ты говоришь такие вещи, — Минхёк наконец делает шаг за порог и направляется к нему, — почему же ты говоришь такие вещи, но… — и он протягивает руку, чтобы отобрать телефон, но Хёнвон уворачивается, — … вечно ведёшь себя так, как будто тебе пофиг?!       Такие вещи. Признаться человеку в лицо «ты мне нравишься» и «я тебя люблю» — это просто «сказать какие-то вещи», по мнению Минхёка. Да точно с таким же успехом Хёнвон может сказать, что Минхёк мудак — и тому будет точно так же плевать. Что бы Хёнвон ни говорил, для него всё одно и то же: содержание их отношений не менялось уже полгода, как бы он ни старался на это повлиять, ни в лучшую, ни в худшую сторону. Минхёк всегда был сам себе на уме.       А тут его внезапно перемкнуло, и он наконец соизволил осознать, что кругом творится какая-то чушь. Хёнвона это так бесит, что скрипят зубы — он швыряет телефон в сторону и садится на край дивана, вперив в Минхёка гневный взгляд.       Именно ты заварил эту кашу. Мне ничего другого просто не оставалось.       На том свидании…       — Хёнвон-а, а давай встречаться?..       Эта фраза, брошенная в воздух так просто, заставила Хёнвона подавиться лимонадом, который он пил, сидя на скамейке в парке. Они пришли туда только потому, что не успели ещё на тот момент найти никаких точек соприкосновения в виде совместных увлечений, и, встретившись, направились просто куда глаза глядят. Хёнвон так толком и не понял, почему он согласился на ту прогулку наедине со своим «злейшим врагом» — должно быть, ему было одиноко в тот день, к тому же он находился в глубокой подавленности, во-первых, из-за сложностей в делах «Серой лошади», а во-вторых, из-за своих собственных проблем с жильём.       Вдобавок к этому, где-то на подкорке сознания он хранил надежду на то, что всё-таки сможет наплевать на своё упрямство, переспать с Минхёком и таким вот очень нехитрым образом избавиться от всех мокрых фантазий, связанных с ним. Хотя вести повседневную жизнь они никак не мешали, проблема была в том, что после встречи с Минхёком Хёнвон внезапно обнаружил, что не способен думать ни о ком другом в том самом ключе: никакие новые знакомства не шевелили его душу и всё, что ниже. Не привыкший быть стеснённым целомудрием, Хёнвон чувствовал из-за этого дискомфорт и даже лёгкий испуг. Чувства были новые и непривычные.       Они находились в компании друг друга где-то полчаса от силы: за это время кое-как перекинулись десятком слов, зато съели по мороженому и допивали лимонад. Хёнвон уже начинал думать, что Минхёку с ним до такой степени скучно, что тот просто решил выждать какое-то время — достаточное, чтобы происходящее можно было назвать свиданием — и, не сказав ничего, уйти по своим делам. Ведь Минхёк должен был торчать с ним в тот день только из-за Хосока. Некоторое время назад, взамен на то, что помог ему уследить за пьяным Кихёном, Хосок попросил Минхёка об ответном одолжении: «помочь Хёнвону развеяться» — и было очевидно, что это просто такая извращенная месть за все колкости в его адрес. И в итоге, во время этого «свидания» Хёнвон никак не мог завести с Минхёком какого-то откровенного разговора, во-первых, потому что тот имел абсолютно неприступный вид, а во-вторых, он сам ощущал себя идиотом из-за того, что ему хватило мозгов на всё это согласиться.       … а потом Минхёк предложил ему встречаться.       Чтобы прокашляться как следует, Хёнвону понадобилось минуты две, не меньше.       — Шучу, — Минхёк улыбнулся, слегка похлопав его по лопаткам. Он был на удивление расслаблен и лёгок в выражениях: — Давай просто делать вид, что мы встречаемся. Будем изображать из себя парочку на людях... Ты только представь, как все офигеют.       Хёнвону было максимально нечего ответить, даже ругательства подходящего не нашлось. Поэтому он решил подождать, пока Минхёк снова не засмеётся и не скажет, что решил глупо пошутить. Это было бы вполне в духе Минхёка — нести, не думая, всякую чушь. Или поддаваться спонтанным, безумным идеям. Хёнвон ещё мог терпеть лёгкие насмешки в свой адрес, мог выносить небольшое пренебрежение, но терпеть открытое издевательство над собой — это уже слишком. Он чуть не встал и не ушёл. Но, прежде чем это случилось, Минхёк продолжил:       — Тебе же ведь… никто не нравится сейчас? — он протянул руку, но оставил ту висеть в воздухе. Совсем не было похоже, что он собирается рассмеяться. — Ну, если кто-то вдруг по-настоящему понравится — сразу расстанемся. А так… тебе убудет, что ли, если согласишься?..       Хёнвон вытаращился на него круглыми глазами, не зная, что и вставить. Тогда Минхёк придвинулся к нему ближе: взгляд у того был требовательный и умоляющий одновременно. И выходило, что тот не шутил — всем видом вымаливал согласие. Подобный поворот событий в голове у Хёнвона не укладывался, ну просто вообще никак, и мысли метались в полном сумбуре. Да что такое творится в голове у этого придурка?..       — Это просто понарошку. Не нужно даже ничего изображать из себя, — Минхёк сложил руки вместе, чуть наклонив голову. — Просто говори всем, что ты мой парень. А ещё… — он выдержал паузу, чтобы не сваливать всё сразу на его больную голову. — Пожалуйста, живи со мной. В моей квартире. И я устрою тебе отдельное личное пространство, место для сна. Я возьму на себя расходы на еду для нас обоих. Всё, что ты должен делать — называть себя моим парнем.       Даже все самые извращённые фантазии Хёнвона стремительно меркли на фоне того, что он слышал. Только во сне ему могла привидеться подобная чушь. Впрочем, он был практически уверен, что не спал: вполне себе реальный Минхёк, обычно самодостаточный, самоуверенный и высокомерный, сжался перед ним — буквально начал канючить. Он стал трясти его, схватив за руку, перепугавшись из-за того, что Хёнвон не реагировал. Но у Хёнвона просто не было представления о том, что вообще он может и должен тут сказать.       — Проблема во мне? — а Минхёк по-своему интерпретировал это молчание. — В том, как я выгляжу? Это не проблема. Совсем не проблема. Если ты боишься, что я буду позорить тебя, или что буду плохо рядом с тобой смотреться… тогда я могу полностью сменить стиль. Я даже могу перекрасить ради тебя волосы в любой цвет, в какой ты только пожелаешь. Тебе не нравятся блондины? — Минхёк упорно вглядывался в его перекошенное лицо. — Я могу быть брюнетом, рыжим, да хоть зелёным… куплю себе другую одежду. Даже, если что, поведение могу подкорректировать… Я стану кем угодно, чтобы тебе было не стыдно говорить, что ты со мной встречаешься, и чтобы тебе самому было проще терпеть меня рядом. Разве только на пластику не соглашусь… но потерпеть моё лицо — это же не так сложно?       У Хёнвона в голове всё время вертелся один вопрос: «да что ты вообще такое?..» Минхёк, что ли, какая-то бесформенная, бесцветная субстанция, чтобы так просто приобретать любую внешность и характер по желанию кого-то другого?.. Хёнвон никогда прежде не встречал таких людей. И эта встреча его напугала: Минхёк оказался вовсе не тем, что строил из себя. Если так можно выразиться, то Минхёк оказался ничем — а если ещё вернее, то он был готов обратиться во что угодно, по крайней мере, мог это предложить за услугу.       Все представления Хёнвона об этом человеке рухнули с треском. Он внезапно понял, по какой причине Минхёк не обижался на оскорбления. Для того, чтобы чувствовать обиду за себя, необходимо что-то в себе ценить. Даже нет, надо просто иметь хоть какую-то долю самоопределения в мире и банальное самоуважение — но у Минхёка даже этого не было. Впрочем, он также не презирал и не ненавидел себя — скорее, просто обращался с собой так, как будто это был кто-то другой. Кто-то, до кого ему нет особого дела. Неудивительно, что ему было в сущности наплевать, что он представляет из себя и каким его видят другие.       Тем днём Хёнвон решительно отверг его предложение. Он просто был не готов что-то подобное принять. Это выходило за все разумные рамки допустимого, особенно после того, как Минхёк объяснил причину… Хёнвона пробивало до мурашек от мысли, что он должен в чём-то подобном участвовать. Но никаких других подходящих кандидатов, кроме него, Минхёк не нашёл — и Хёнвон сам не понял, как оказался обречён.       «Я знаю… у тебя же ведь проблемы с жильём? Так почему бы тебе не согласиться на это взаимовыгодное сотрудничество? Так ты поможешь мне, а я помогу тебе. Или рассматриваешь вариант жить на улице?..»       Хёнвону было некуда идти. Этот вариант однозначно выходил лучшим среди всех, которые только удавалось себе представить — в сложившихся обстоятельствах, он был просто спасением. Не согласиться было даже не то что глупо — а попросту невозможно.       Он сказал Минхёку, что у него нет абсолютно никаких пожеланий насчёт его внешности, поведения, цвета волос или чего бы то ни было ещё — уж лучше пусть он просто будет самим собой и делает всё просто как ему хочется. Именно так Хёнвон узнал Минхёка без макияжа, шатающегося по квартире в бледных разношенных вещах, похожего на привидение. Так он узнал Минхёка, который вполне способен не улыбаться дольше пяти минут. В конце концов, он узнал Минхёка, в котором нет ничего заметно привлекательного и который даже и не пытается быть привлекательным для кого-либо.       … но парадокс в том, что с этого момента Хёнвон стал зациклен на нём даже ещё сильнее, чем прежде.       — Разве это я — безразличен? — Хёнвон повышает голос, но останавливается перед барьером, после которого его слова можно было бы счесть за агрессию. Он фыркает, слегка закусив губу. — Что бы ты не делал, что бы ни говорил — ты абсолютно всегда выглядишь так, как будто тебе плевать.       Ты выглядишь так, как будто просто не хочешь во всём этом участвовать, добавляет он уже про себя. Хёнвон тяжело вздыхает и облокачивается обратно на спинку дивана. Минхёк теряется. Что-то похожее на печаль темнеет в его глазах — а слёзы не уходят из уголков век, должно быть, ещё с тех самых пор, как Хосок его ударил. Но это какая-то фальшивая печаль, Хёнвон в неё не верит. Ему трудно представить, что Минхёка можно было задеть простой пощёчиной и словом «лицемер».       — Сейчас мне вовсе не плевать, — произносит тот тихо. Его голос подрагивает. — Я… я сейчас просто места себе не нахожу из-за того, как всё сложилось… из-за того, как пришлось поступить… я…       — Да что с тобой такое? — Хёнвон прерывает его, наградив искренне недоумевающим взглядом. — У тебя крыша поехала?.. Понимаю. Отоспись, и всё пройдёт. Никогда не видел, чтоб ты был настолько не в себе… Я не удивлён, что тебя подкосил конфликт с Чангюном — но не ожидал, что ты так из-за этого расклеишься.       Не успевает ещё Хёнвон закончить свою мысль, как поток слёз в глазах напротив усиливается. Предугадать такой поворот событий было невозможно: капли стекают одна за другой по раскрасневшимся щекам, сливаясь в тонкие дорожки. Хёнвон замирает в полном оцепенении — смятение и шок наверняка проступают на его лице. А Минхёк, сделав несколько глубоких вздохов, закрывает лицо руками и сильно давит на веки, будто пытается вдавить свои глаза внутрь черепа.       — Я так больше не могу…       Пошатнувшись, он садится прямо на журнальный стол. А Хёнвон медленно выпускает из лёгких воздух. Заставив себя собраться и сесть прямо, пододвигается к Минхёку для того, чтобы оказаться напротив него — и несколько раз пытается прочистить горло, прежде чем начать говорить. Его сердце само собой щемит, немеет в груди, и от этого немного тяжело дышать — но, стиснув зубы и выждав секунду, чтобы успокоиться, Хёнвон спокойно произносит:       — Оставь Кихёна с Хосоком в покое, — он протягивает руки, чтобы коснуться коленей Минхёка, но на середине пути передумывает и убирает их за спину. — Может, разберёмся между собой?..       Минхёк наверняка хочет спросить «о чём ты?» — но не поднимает голову. Его плечи не дрожат, но слёзы стекают по прижатым к лицу рукам, срываясь со щёк и попадая на запястья. В тишине продолжают раздаваться резкие, отрывистые вздохи. Хёнвон закусывает щёку изнутри и чувствует языком острый металлический привкус.       — Я тоже больше не могу так, — говорит он тихо. И, отстранившись, встаёт — ноги с трудом держат его. Ступни утопают в мягком белом ковре. — Если обсуждать нам нечего, то не вижу смысла мне тут оставаться.       Хёнвон силится вспомнить, какие же из вещей вокруг принадлежат ему — принадлежали когда-то — он мало в чём наверняка уверен. Потому что как-то так вышло, что практически всем они с Минхёком пользовались совместно, исключая, наверное, предметы самой-самой личной гигиены. Общая расчёска, общее одеяло, которое кочевало с одной кровати на другую, общие кружки и тарелки, общие зарядки для гаджетов, временами общая одежда, если размер в ней не особо важен — Хёнвон всегда мог абсолютно свободно пользоваться всем, на что только падал его глаз в этой квартире. И причём ему это казалось абсолютно нормальным, он даже сам не знал, почему. Он никогда не позволял себе ничего подобного с другими людьми.       Хёнвон не помнит, что сам принёс в эту квартиру полгода назад. Кроме чемодана одежды, зубной щётки, бритвы и всяких подобных вещей — кажется, ничего. Ему даже не хочется это теперь забирать: такое чувство, как будто каждая его вещь уже целиком поглощена пустотой этой квартиры и всё равно теперь не имеет с ним ничего общего. Каждая его вещь лишилась цвета — прикосновения Минхёка навсегда останутся на ней.       Единственное, к чему Минхёк не притрагивался, — это сигареты и кофе. Но по его же инициативе Хёнвон умудрился (ему до сих пор с трудом в это верится) бросить курить — а забирать из квартиры только кофейные пачки всё-таки как-то глупо.       Впрочем, ладно: на самом деле он заберёт всё, что ему нужно для того, чтобы волочить хоть какое-то одиночное существование, но уже как-нибудь потом — а сейчас он просто хочет уйти отсюда налегке, потому что его всё достало.       Минхёк решительно ловит его за локоть.       — Я ведь уже сказал тебе всё, — тот вытирает глаза, стараясь сохранять хоть какое-то самообладание. — Объяснил, почему у нас ничего не получится.       — Вот как?.. — Хёнвон вскидывает брови, но не спешит вырываться, а сначала оборачивается. — Ты считаешь, будто что-то объяснил? Даже если и так, я ничего не понял. И я очень сомневаюсь, что даже ты сам хоть что-то понимаешь из своих объяснений...       Минхёк цепляется за него сильнее — эти движения порывисты и выражают явное отчаяние. У Хёнвона не остаётся иного выхода, кроме как перехватить его за кисть свободной рукой, но даже тогда тот не ослабляет хватку. Хёнвону начинает казаться, что если сейчас он всё-таки сможет как-то отодрать Минхёка от себя, тот, оставшись без поддержки, сразу же рассыплется — совсем не желая обращаться в пыль, Минхёк держит его до последнего, нанизывая его страшно колотящееся сердце на свой пронзительный жалобный взгляд.       «Уймись», — говорит Хёнвон сердцу.       — Впрочем, я всё же кое-что понял, — говорит Минхёку. — От чего всё это… и почему ты так мучаешься. На самом деле, всё очень просто. Максимально примитивно.       Минхёк смотрит вопросительно, и его пальцы невольно слабеют — возможно, решительный пыл остужает холодный, отвергающий тон. Хёнвон поджидает нужный момент и стремительно дёргает руку, высвобождаясь. Минхёк, конечно, не рассыпается, но сразу становится очень потерянным и… испуганным.       — Ты просто трус, — произносит Хёнвон, глядя чуть поверх светлой макушки, в его голосе нет ни тени раздражения, осуждения или омерзения — констатируется нейтральный факт. — Вот и всё.       — … ты только не думай ничего странного, — далёким майским вечером, всё ещё крепко сжимая его руку, Минхёк с беззаботной улыбкой объяснял свои мотивы: — Мне это надо для образа. Дело в том, понимаешь ли, что уже долгое время я изображаю себя такого человека в обществе, которого все кругом хотят: женщины, мужчины — во всех возможных смыслах. И для того, чтобы стойко поддерживать такое впечатление в глазах общественности, я вынужден весьма часто шляться по клубам, встречать разных людей, пить с незнакомцами и терпеть время от времени домогательства — как ты понимаешь, подобная жизнь жуть как изматывает. Меня замучило в край всё, чем я занимаюсь — но что же тут поделать?.. Это плата, которую мне нужно отдавать за то, чтобы быть тем, кто я есть.       Хёнвон снова ловил себя на том, что ему абсолютно нечего сказать. Всё звучащее из уст человека, который сидел рядом с ним, казалось таким жутким нонсенсом, что осознать и понять это сходу было практически нереально.       — … я долго думал и понял, что есть один способ, с помощью которого я могу изменить стиль жизни гораздо менее… безболезненно, скажем так, для своего образа. Если я скажу всем, что начал с кем-то встречаться, то ни у кого не возникнет вопросов, почему же я вдруг стал вести себя по-другому: избегать общения со знакомыми и сторониться увеселительных заведений, сидеть дома по вечерам, пресекать любые попытки флиртовать со мной…       — На кой чёрт ты должен оправдываться перед кем-то? — вырвалось у Хёнвона наконец. — Почему ты не можешь просто взять и прекратить страдание всяческой непотребщиной, а заодно избавиться от привычки светить повсюду своей обтянутой латекс задницей, если всё это не доставляет тебе прежнего удовольствия? Причём здесь я?..       Минхёк улыбнулся ему коротко, чуть более острой улыбкой — опасной. Его глаза сузились, превратившись в тонкие щёлочки.       — Ты не поймёшь, — он отвёл взгляд, протяжно вздохнув. — Чтобы просто быть кем-то… это отнимает невероятно много усилий у таких людей, как я. И мне приходится так извращаться просто для того, чтобы ненароком себя не потерять... А ещё, ко всему прочему, я подумал, что выстроил образ как-то странно: вечно заявляю, что меня все любят и все на меня цепляются — но в то же время в моём списке достижений нет ни одного романа, я официально не состоял ни в одних отношениях, так что люди наверняка скоро начнут думать, что-то здесь нечисто.       — Ты буквально покупаешь меня просто для того, чтобы иметь возможность поставить некую воображаемую отметочку в истории своей жизни? — Хёнвон видел это именно так. Из-за замешательства у него даже не вышло разозлиться, разве только, тупое изумление застыло на лице.       — Это как фиктивный брак, но только попроще, — соглашается Минхёк. — Можно выйти замуж за человека или жениться ради отметки в паспорте. Я же только предлагаю тебе со мной встречаться какое-то время, чтобы из этого опыта я создал для себя более занятную и убедительную историю любовных похождений. Я, к примеру, смогу тогда сказать: «смотрите, этот человек влюбился в меня без памяти, хотя ещё совсем недавно между нами царила просто лютая ненависть» — и разве это не прекрасная реклама моих способностей к обольщению? Если гордость тебе не дороже, чем крыша над головой и трёхразовое питание, то для тебя это всё сулит только выигрыш. Поломаешь со мной комедию месяц, два, три — а потом мы разыграем расставание и пойдём каждый своими дорогами. Ты и жилье найдёшь себе как раз к тому моменту. Это очень хороший план. Ну просто превосходный план, как я считаю. Главное, что все получают то, что им нужно.       Слушая всё это, Хёнвон никак не мог понять одного. Так Минхёк, всё-таки, заботился о мнении других людей или ему было чихать на чужие сплетни?.. Он ухмылялся в ответ, когда ему буквально в лицо говорили: «потеряйся» — звали его лгуном, лицемером, даже придурком, но с какой-то стати его вдруг стало волновать, что кто-то может не поверить в его идиотские россказни про оставленный за плечами гарем почитателей. Что-то тут не сходилось.       Впрочем, со временем Хёнвон понял. Честно говоря, ему потребовалось на это достаточно много времени, потому что Минхёка невероятно трудно разгадать — это было всё равно что складывать кубик рубика, имея крайнюю степень дальтонизма. Потому что за монотонным безразличием, точно как и за наигранной беззаботностью, Минхёк всегда тщательно прятал все свои идеи, мысли, цели и мотивы. Но теперь, когда Хёнвон видит его крокодильи слёзы, а рука всё ещё пульсирует из-за недавней хватки дрожащих пальцев, он больше не сомневается в выводе.       — Ты ведь просто выдумал то оправдание, для себя и для меня, — Хёнвон наконец заглядывает ему в глаза, — а настоящая причина в том, что ты просто до ужаса боялся одиночества.       Хёнвон с самого начала недоумевал от того, что человек, который притащил его в свою квартиру чисто затем, чтобы, не стесняясь, использовать, был с ним настолько мил, обходителен и добр. С того момента, как Хёнвон, скрепя сердце, наконец согласился признавать себя парнем Минхёка (хотя говорил об этом о-о-очень неохотно), он ни разу не получил от того едкого взгляда в свой адрес, не услышал ни единого острого словца — из-за этого ему и самому как-то расхотелось проявлять в отношении Минхёка агрессию, пусть даже наигранную. Но что он стал получать после этого, так это обещанное трёхразовое питание, спальное место и личное пространство.       А хотя, если так подумать, то с последним явно были проблемы.       Начав жить с Минхёком, Хёнвон забыл, что такое личное пространство, вообще. Он вспоминал об этом только ночью, когда они спали в разных комнатах — а так, наличием вещей общего пользования всё не ограничилось.       — Я вернулся!.. — Минхёк всякий раз громко извещал о себе, появляясь на пороге квартиры. Если Хёнвон в этот момент был дома, он пытался затаиться.       Появляясь в квартире, Минхёк подходил к Хёнвону даже первее, чем к своим ящерицам — и это уже многое значило. Хёнвон никогда раньше не думал, что возможно любить домашнюю рептилию так, как Минхёк обожает своих хладнокровных друзей. А главное, это было что-то из того очень немногого «минхёковского», как бы сказать — того, что принадлежит и всегда принадлежало ему лично, одно из качеств Минхёка как индивида, а не взятое искусственно у кого-то ещё. Иначе говоря, то, что ему не приходилось специально из себя изображать, потому что оно было в самой его крови. Минхёк просто любил ящериц и всё. У него было не так уж много подобных качеств, хотя со временем их число, которое Хёнвон стал замечать, увеличивалось.       Кстати, ещё у Минхёка была (и есть) просто отвратительная привычка — лезть обниматься. Максимально отвратительная для Хёнвона, как ни посмотри. Она была бы достаточно отвратительной, если бы Хёнвона мутило от мысли при телесном контакте с Минхёком от брезгливости, но мутило его совсем по другой причине — и это было в сто раз хуже. Хотя по каким-то не до конца ясным причинам особенно больные фантазии покинули его мозг сразу же, как только он узнал об изнанке жизни Минхёка, которая не была такой уж возбуждающей и яркой, по сравнению с её лживым образом — само по себе его сексуальное влечение никуда не делось.       Да кто вообще полезет обниматься к человеку, которого он чуть ли не шантажом заставил жить с собой?.. Минхёка это, почему-то, не смущало — а Хёнвон каждый раз хотел повалить его на ковёр, но сдерживался, разглядывал трещинки на потолке, думал о том, что всё это когда-нибудь кончится, потому что всё, даже самые отвратительные ситуации, когда-нибудь да кончается.       Минхёк не хотел с ним никаких интимных отношений. Отчасти потому, что у него и в мыслях не было, что Хёнвон способен испытывать к нему чувства подобного рода, всерьёз хотеть его, но всё-таки сказал в шутку ещё в первый день их сожительства: «Конечно же, ничем подобным наедине мы заниматься не будем, расслабься» — эта шутка была сказана до боли серьёзным тоном. И опять же, это вовсе не мешало Минхёку лезть к нему с обнимашками. Абсолютно ничего двусмысленного в этом не было.       — Как прошёл твой день? — почти повиснув на нём, Минхёк заглядывал ему в глаза и улыбался. Сначала Хёнвон ничего не отвечал, но с каждым днём его рассказы становились всё подробнее и подробнее — вдруг оказалось, что ему ужасно не хватало в жизни человека, которому он мог бы без стеснения выговориться. А кроме того, пока он говорил, меньше думал о том, что грудь Минхёка льнёт прямо к его плечу. — Ну ничего. У меня тоже бывают плохие дни.       — А твой день как прошёл?.. — Хёнвона что-то дёрнуло спросить однажды.       — Мне… мне нечего рассказывать, — но тогда Минхёк недвусмысленно ушёл от ответа и таким же очевидным образом избегал говорить о себе во всякий другой раз.       Когда Хёнвону бывало грустно из-за Хёну, в целом из-за «Серой лошади», из-за своих отношений с людьми, из-за подработки, или, может быть, просто из-за ублюдка на джипе, который окатил его водой из лужи на повороте — то Минхёк стремился поддержать его: брал за руки и говорил тёплые слова, похлопывал по спине и тепло улыбался, а затем предлагал заказать что-нибудь по интернету на ужин или бежал на кухню делать попкорн. Надо ли говорить, что от такого отношения Хёнвону становилось ещё хуже — но виду он не показывал. Просто решил продолжать всё так.       — Мы с тобой фиктивные возлюбленные, — повторял Минхёк, иногда даже больше одного раза в день. — Но разве это мешает нам быть просто друзьями?..       — Быть с тобой друзьями гораздо хуже, чем возлюбленными, — Хёнвон всё ещё позволял иногда колкости в его адрес. Кроме того, он говорил абсолютную правду.       — Ой, да прекращай ворчать! — Минхёк бил его кулаком в плечо. Затем падал на диван рядом, но не слишком близко, и продолжал: — Смотри, у меня тут два ведра попкорна, а на флешке — классный фильм. Если мы смотрим фильмы вместе, это ведь значит же, что мы с тобой друзья, да?       … в какой-то момент до Хёнвона дошло, что вопрос не был риторическим. И именно в тот момент ему впервые стало Минхёка по-настоящему жаль.       — Ты просто хотел, чтобы кто-то был рядом, — Хёнвон смотрит на него в упор, немного смягчив свой голос. — Куда бы ты ни пошёл, ты был окружён людьми — но они ничего для тебя не значили, и ты не значил ничего для них. А тебе просто хотелось чего-то настоящего, хоть какой-то искренности в твоём искусственном мире, сооруженном на лжи. Ты устал быть одиноким.       Дело в том, что Минхёку вовсе не нужен был любовник — он просто хотел найти хорошего друга. И Хёнвон был бы даже не против стать ему другом: узнав его лучше, он понял, что на самом деле у них довольно много общего — но просто не мог. Он хотел поцеловать Минхёка всякий раз, когда видел его, и знал, что ничего не сделает с этим желанием.       Он стал думать, почему же у него получилось стать «просто друзьями» с Хосоком или с Чжухоном. С Хосоком, на самом деле, вышла чуть идиотская история — и Хёнвон искренне надеется, что тот о ней не помнит или же не хочет вспоминать. Дело в том, что на первом курсе колледжа Хосок признался ему в любви. А впрочем, на первом курсе колледжа Хосок не признавался в любви, разве что, фикусу в коридоре их общежития, так что к подобному развитию событий Хёнвон ещё заранее был готов.       Тогда он взял Хосока за руку, отвёл его в комнату и долго-долго, часа эдак три, объяснял, что тот склонен чрезмерно преувеличивать степень своих чувств к людям, из-за чего готов предложить своё сердце буквально каждому, с кем ему хотя бы приятно проводить время. И видимо, лекция оказалась очень убедительной, потому что с того дня у Хёнвона не было ни единого повода заподозрить, что у Хосока могли остаться к нему какие-то чувства. С тех пор ни разу не было такого, чтобы им вдруг стало неловко с друг другом по этой причине. Их отношения даже улучшились после того эпизода, поскольку с этим что-то встало на свои места.       Хорошо с людьми… очевидно, может быть по-разному. Ты можешь быть с тем или иным человеком друзьями и быть счастлив, ты можешь иметь с другим человеком романтические отношения и быть счастлив от этого ничуть не меньше; а бывают даже и такие случаи, когда обе ситуации сочетаются для одного человека, хотя обычно это сложно; сценарии бывают самые разные, но если в общем, самое главное — не перепутать. Не выдавать желаемое за действительное. Иначе в конце концов боли не избежать.       Хёнвон прекрасно знал о том, что он не склонен переоценивать степень собственных чувств. Даже наоборот, старательно ее преуменьшал, говорил себе: «подожди, и всё пройдёт», в ситуации с Минхёком тоже — но время шло, и ничерта не менялось. А хотя, если точнее, то кое-что всё же претерпело в его душе метаморфозы по отношению ко всей этой ситуации, только вот совсем не в том направлении, в котором хотелось бы.       А самое худшее, что Хёнвон всё ещё не мог понять, почему всё это происходило с ним и почему же так внезапно он стал испытывать эмоции, которые, он был уверен, ему абсолютно не свойственны. И это случилось с появлением в его жизни весьма странного человека, который каждую свою эмоцию, казалось, был вынужден специально вырисовывать красками на сером листе. Минхёк рисовал самого себя, он закрашивал свой образ яркими цветами, чтобы вместо ходячей кляксы, невыразительного белого пятна, люди вокруг видели что-то значительное или хотя бы интересное.       Хёнвон знал, что Минхёк вовсе не был белым пятном. Он вовсе не сидел дома целыми днями, глядя в стену или пересчитывая спички. Его искренняя любовь к ящерицам и к объятиям, к приключенческим фильмам и играм на приставке — только этого уже вполне хватало, чтобы сказать, что он — личность, неповторимая и особенная личность. Но то ли Минхёку она просто не нравилась, то ли он не считал всё это чем-то особенным.       Может, ему хотелось быть чем-то большим, чем он являлся на самом деле. Или может даже… наоборот.       — Эй, зацени, что я нарисовал сегодня! — когда Минхёк так внезапно приземлялся на диван рядом с Хёнвоном, у того обычно чуть чашка с кофе не вылетала из рук. — Это тебе нравится?       Честно говоря, Хёнвону никогда не нравились рисунки Минхёка, и он вполне честно об этом говорил. Но причина, по которой он отвергал всё это творчество, объективно очень даже неплохое (Минхёк учился в художественной академии, в конце концов), была довольно-таки странная: он чувствовал, что Минхёк может лучше. Но тот как будто нарочно сдерживал свой потенциал, ограничиваясь средненьким исполнением. Хёнвона всю жизнь жутко раздражало, когда в работе люди халтурят и не выкладываются по полной.       — Ах, ну когда же я нарисую что-то такое, что придётся тебе по душе?.. — Минхёк всякий раз одинаково сокрушался.       — Если у тебя и правда получится, то я набью это себе в качестве татуировки, — ляпнул он как-то раз.       — Серьёзно?..       — Шутка.       После того разговора Минхёк вовсе не стал стараться усерднее, но зато принялся приставать к нему со скетчбуком в руках где-то в два раза чаще. И однажды Хёнвон всё-таки решился рассказать, в чём он видит проблему.       — Но ведь если я стану рисовать, используя полный потенциал, — ответил Минхёк абсолютно ровным тоном, — я, должно быть, создам шедевр, да?.. Хах, меня это не очень-то прельщает. Если я буду слишком хорошо рисовать, то привлеку к себе внимание… нет, моё творчество — оно только для души. Оно не должно быть слишком красивым… красивым до такой степени, чтобы другие люди могли чрезмерно им заинтересоваться. Не хотелось бы привлекать этим внимание.       — Но ты ведь ты обычно любишь привлекать к себе внимание, разве нет? — подобный ответ завёл Хёнвона в ступор.       — Это другое.       — В каком смысле?..       Минхёк так и не нашёлся, что сказать тогда. И после того дня Хёнвон поймал себя на мысли, что окончательно перестал его понимать. Да он и себя перестал понимать, в общем-то.       Быть одному в полупустой блёклой квартире — это было мучением. Но когда появлялся Минхёк, это неуютное место ощущалось почти как дом. Временами Хёнвон был счастлив. А потом он вспоминал, что всё ещё очень хочет поцеловать Минхёка, но всё ещё не может — и вновь накатывала грусть. Он не хотел прямо говорить о своих чувствах, потому что не хотел рушить эту странную идиллию. Впервые в своей жизни он лгал кому-то так долго. И злился на себя.       — Ты так переживаешь из-за ссоры с Хосоком-хёном? — впрочем, у него была слишком хорошая отговорка, чтобы ей не воспользоваться. В смысле, не то что бы он прямо совсем не переживал из-за Хосока, но скрывался под этим поводом и в те вечера, когда уныние вдруг находило на него совсем по другой причине.       — Я не переживаю, — ему нравилось всё отрицать, чтобы Минхёк продолжал задавать вопросы, чтобы продолжал разговаривать с ним этим вкрадчивым тоном. — Он пускай переживает.       Когда Минхёк обнимал его со спины, нежно прижавшись грудью и положив подбородок ему на плечо — Хёнвон чувствовал, что готов забыть обо всём на свете. В подобные моменты он ненавидел себя ещё сильнее — он просто не мог простить себя за всю эту иррациональную сентиментальность. За то, что позволил какому-то человеку стать для него всем: так, что больше не мог смотреть ни на кого другого и не мог получить прежнего удовлетворения он походов в клубы. Это выводило его из себя, но он ничего не мог поделать.       — Не забывай, что у тебя есть я, — ладонь Минхёка, когда он сплетал их пальцы, была невероятно мягкой. — Ты всегда можешь делиться со мной тем, что тебя гложет.       — Сказал бы я, что меня гложет… — Хёнвон не приветствовал намёки, но он измучил себя так сильно, что начал подавать какие-то знаки невольно.       — Мм?       — Да забей.       Он предпочитал ещё чуть-чуть понежиться в тёплых объятиях.       А в какой-то момент Хёнвон, совершенно спонтанным образом, сделал для себя просто удивительное открытие. Он всегда думал — и даже как-то не подвергал сомнению такую мысль — что причина, по которой Минхёк абсолютно не настроен иметь с ним никаких романтических и, в частности, сексуальных отношений, кроется в нём самом.       «Должно быть, я просто не в его вкусе», — думал Хёнвон, и от этого вполне логичного предположения степень уныния в нём серьёзно росла. Он придерживался мнения, что тебе либо нравится человек, либо нет — и ничего с этим не поделаешь. Если он не привлекает Минхёка, значит, никогда не будет привлекать.       Но после одного короткого эпизода всё перевернулось. Просто с ног на голову. И Хёнвон даже не мог понять, как он стал себя чувствовать после того, что вдруг понял: лучше или хуже.       — Это моё спальное место, — сказал он Минхёку, когда, вернувшись однажды домой, внезапно обнаружил того развалившимся на диване, ещё и в одежде прямо на неубранном с утра белье.       — Но это же моя квартира, — парировал тот, ничуть не смущённый, продолжая залипать в телефон. — Так что я могу валяться в ней где захочу.       Хёнвон был очень уставшим и очень раздражённым в тот день. У него не было никаких сил церемониться. У него не осталось желания думать о том, что он говорит и делает. Может быть даже, в тот вечер он был немного не в себе. Кажется, он был слегка пьян. Но важно то, что ему хотелось спать. Очень-очень сильно хотелось спать.       — Если не свалишь, тогда я лягу прямо на тебя, — так он и сказал.       И он лёг. Его расплавившиеся от усталости мозги были не в состоянии послать в сознание мысли о том, что в этом мог быть какой-то двусмысленный подтекст, и даже его потяжелевшее тело абсолютно никак не отреагировало на то, что случилось. Хёнвон просто взял и лёг на Минхёка, как будто это была подушка, но на Минхёке, впрочем, было не особо удобно, так что он упал рядом, продолжая прижимать того к себе. На диване было слишком мало места для двоих. Это было гораздо больше, чем обычное объятие. Где-то секунд через десять до Хёнвона начало доходить, что он творит — но Минхёк среагировал быстрее.       — Что ты делаешь?! — закричал, даже чуть ли не завизжал он. Вскоре Хёнвон обнаружил себя лежащим на ковре и даже не мог сказать, как вообще это получилось.       На лице Минхёка отразился испуг, а ещё замешательство и яснее всего — смущение. Он сел на постели, а его лицо было таким красным, будто бы его только что опустили в кипящую воду. Он абсолютно не знал, куда деть свой взгляд, и не нашёлся со словами: кое-как собравшись, стремительно вылетел из комнаты в коридор.       Ошарашенный, мигом протрезвевший Хёнвон забрался на освободившийся диван. Он долго смотрел в потолок, раздумывая над тем, что только что увидел. В какой-то момент он понял смысл реакции Минхёка на его действия и был уверен сразу же на девяносто восемь процентов, что не ошибся с выводом: Минхёк никогда в своей жизни не был ни с кем так близко в постели.       Вообще, это открытие его… позабавило. Минхёк, который вечно строил из себя героя-любовника и выдумывал себе истории богатого опыта: с мужчинами, с женщинами — на самом деле, скорее всего, был девственником. В подтверждение этому говорило то, что тот даже сам признался: он никогда не состоял в близких отношениях — а теперь Хёнвон стал подвергать сомнению то, что у Минхёка были хоть какие-то отношения вообще.       Сначала это было смешно. Но потом внезапно стало очень грустно. Сам того не ожидая, Хёнвон поймал себя на мысли, что он уже не так сильно зациклен на желании переспать с Минхёком. Ему хотелось, чтобы Минхёк хотя бы не уходил. Чтобы оставался лежать с ним рядом и обнимал так же, как обнимает, когда возвращается домой.       Дело в том, что если бы Минхёк хотел отношений, пусть даже временных, пусть даже чисто попробовать — у него было абсолютно всё для этого. Но что-то заставляло его упорно избегать подобных вещей. Он мог только сочинять о них. А то есть, короче говоря, проблема была вовсе не в Хёнвоне. Минхёк не собирался никому отдавать себя — он был один, вечно сам с собой в этой пустой квартире, запер себя в этих белых стенах. И существовала черта, за которую никто не мог заступать, причина, по которой его никому нельзя было трогать.       И чем больше Хёнвон наблюдал за ним с того вечера, держа в голове эту мысль, тем сильнее он в ней убеждался.       Хёнвон многого не знал, но составил себе впечатление: основной проблемой Хосока с Кихёном (и не только с ним, честно говоря, почти со всеми, с кем он когда-либо встречался) было то, что он никак не мог добиться к себе нормального человеческого отношения. Перед ним и его избранником всегда вставало что-то, что начинало мешать их взаимоуважению и здоровому партнёрству. А у Хёнвона проблема была прямо противоположная, потому что это нормальное человеческое отношение — буквально единственное, чего он мог добиться от Минхёка. И разумеется, его это совсем не устраивало.       Хёнвон много думал об этом, много сравнивал. Ему нравилось анализировать, выводить формулы, делать различные заключения. Но единственное, чего он не мог предугадать, так это того, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем у него сдаст терпение. Он не тешил себя глупой иллюзией, что всё это может продлиться долго. Он думал, даже если его чувства к Минхёку остынут — тогда, он, вероятно, никогда больше не захочет даже видеть его. Ну а если им суждено стать только сильнее — тогда он не выдержит и откроется. Что-то из этого просто должно было произойти, рано или поздно.       И Минхёк сам сделал так, чтобы это случилось быстрее.       В то время Хёнвон ненавидел весь мир. После того, как Бокджу внезапно связался с ним, после того, как он понял, что Хёну не в состоянии справиться с кризисом, настигшим «Серую лошадь», после того, как он серьёзно поссорился и с Хосоком, а затем и с Чжухоном буквально с разницей в несколько дней — честно говоря, Хёнвон немножко хотел умереть. Было трудно оценить, насколько серьёзным было желание, так как он был слишком уж истощён внутри и слишком взвинчен, не без причины: буквально всё, что он ценил в своей жизни, рушилось на его глазах.       Хёнвон почувствовал, что запутался: за что держаться, кому доверять и от кого ждать помощи, если и стоит чего-то ждать вообще. Очень страшно. Его будто сбросили с моста в бурлящую воду. И даже Минхёк не мог помочь ему, не мог его успокоить.       Хёнвон не хотел идти с Минхёком и остальной компанией в клуб в ту проклятую субботу, хотя тот и просил, почти даже умолял его. Хёнвон знал, что там ему сорвёт крышу: он был в том состоянии, в котором ему могло сорвать крышу очень легко и незаметно — но в итоге всё-таки пришлось пойти, потому что придурок Минхёк умудрился забыть ключи от квартиры. Дело в том, что Хёнвон не планировал быть дома в ту ночь, а значит, не смог бы его впустить. Он хотел доделать дела — проклятые дела, в которые его вовлёк Бокджу и которые чуть не довели его до могилы — и уехать на какое-то время. Он думал, что если ему удастся пережить те несколько дней, он сделает всё, чтобы навечно выкинуть их из своей памяти.       Он хотел уехать туда, где его никто не знает, и страшно напиться. Хотел устроить дикую оргию с незнакомыми людьми. Хотел, чтобы кто-нибудь пырнул его ножом в подворотне. В те дни его одолевали невероятно мрачные и тяжёлые мысли, вперемешку с откровенно безумными.       Хёнвон собирался отдать ключи Минхёку и уйти. Но примерно через час он обнаружил себя в туалете: в его пальцах была сигарета, над которой вился сладковатого запаха дым. И он не ощущал ни угрызений совести, ни любопытства, ни страха — он хотел, чтобы этот дым полностью сожрал его. Кафельные стены, исписанные маркером, режущий по глазам свет, а ещё кожа Минхёка, расчерченная резкими тенями — Хёнвон хотел смешаться со всем этим, хотел раствориться, стать единым целым со всем, на что падал его взгляд. Делая очередную долгую затяжку, он мечтал превратиться в ничто, стать выцветшим, он хотел быть как Минхёк.       Впрочем, Минхёк в тот вечер находился на пике своего образа. Пусть даже его одежда была не настолько яркой, как в некоторые другие дни, и, по идее, вовсе не должна была привлекать взгляд, Хёнвон всё равно не мог оторвать глаз от белой шёлковой рубашки, почти невесомой и почти просвечивающей. В ней и голубых джинсах с серебряными цепочками Минхёк был безумно, невообразимо красив. И ему так шёл макияж: яркий, вызывающий, бросающий вызов всем условностям — а зачёсанные назад, чуть растрёпанные волосы довершали картину, от которой сердце Хёнвона отказывалось биться как следует.       Хотя, может, это только из-за что он был под кайфом: и касательно сердца, и касательно невообразимой красоты Минхёка — но ему было плевать, он отказывался думать разумно. Хёнвон дождался, пока Кихён с Хосоком оставят их наедине: он был рад, что те отказались присоединиться, впрочем, наверняка даже и при них сделал бы то что сделал. Он потерял счёт времени, забыл, сколько затяжек сделал. Хёнвон вдруг подумал, что устал и что ему очень страшно. Он хотел, чтобы у него было хоть что-нибудь в этом проклятом мире.       Он решился открыть Минхёку правду, потому что осознал своим затуманенным разумом, что ему не так уж и много осталось терять. Если он потеряет и это — то станет ничем, как хотел. Но если вдруг есть какой-то крошечный шанс, что Минхёк примет его чувства… Хёнвон был уверен, это помогло бы ему продержаться ещё хоть немного, не окунаясь в безумие.       Рубашка Минхёка оказалась удивительно приятной на ощупь. Хёнвон положил руки ему на грудь, заставив прислониться к стенке. Кругом несло куревом, алкоголем, потом — а от кожи Минхёка пахло сладким манго. Хёнвон упивался ароматом его духов, шумно втягивая воздух. И Хёнвон понимал, что Минхёк, находящийся в куда большем адеквате, чем он, наверняка решил, что его просто накрыло. Хотя, вообще-то, осознанность Хёнвона была куда сильнее, чем даже он думал сам — иначе он бы вряд ли запомнил всё настолько отчётливо.       — Ты мне нравишься, — он произнёс это шёпотом, глядя Минхёку в глаза. — То есть, по-настоящему. Очень, очень нравишься.       Впрочем, точного выражения, которое приобрело лицо Минхёка в тот момент, Хёнвон восстановить не во состоянии. Отчасти потому, что он не хочет помнить его. Не хочет вновь испытать тот жгучий стыд. Ему мгновенно стало ясно — даже в его состоянии — что дальше последует отказ. С первой секунды, Минхёк не дал ему и тени надежды. Даже при том, что он сразу решил — у Хёнвона в мозгах помутилось из-за дыма, вот он и несёт чушь.       — С тебя хватит, — он улыбнулся, но улыбка была странно напряжённая. Он отобрал у Хёнвона сигарету и попробовал отстранить его от себя. — Пора прекращать, а то натворишь каких-нибудь дел.       Тогда Хёнвон обнаружил, что он был в состоянии думать и чувствовать. Он точно был в состоянии ощутить, как сердце его дёрнулось и упало на дно души. И никакой кайф почему-то не был способен заглушить боль, пробившую его насквозь. Однако эта боль вовсе не заставила его отступить. Хотя, вообще-то, он был в очень удачном положении: мог бы отойти, а потом, очнувшись, сделать вид, что он ничего не помнит, или даже сказать, что не отдавал отчёт своим действиям.       Но Хёнвон не хотел так поступать. Если уж он решил признаться, ты был обязан довести дело до конца. Даже если ему не понравится результат — он больше не мог лгать.       — Я серьёзно, — он старался, чтобы его голос звучал максимально решительно, но мягко. Хотя Хёнвон и знал, что Минхёк отвергнет его, намазанные блеском губы слишком манили. Он наклонился к ним. — Я ничего не могу поделать с этим, ты так мне нравишься…       Минхёк не стал отталкивать его или бить, он просто молча задержал его рукой, когда губы были уже в пяти сантиметрах. Хёнвон понял, что тот ему верит. Взгляд у него был испуганный и наверное даже… разочарованный.       — Прости, — произнёс он, пытаясь сильнее вжаться в стену, подальше от него. И обронил ту самую фразу: — Я не такой человек… который подходит для отношений.       После того вечера эта фраза преследовала Хёнвона, будто проклятие. Он не понимал её смысл, но был уверен, что Минхёк использовал её как оправдание — оправдание, чтобы не сближаться вообще ни с кем. Я не такой человек. Эта короткая фраза заставила его понять личность Минхёка лучше, чем что-либо ещё — и Хёнвон был благодарен своему неудачному признанию хотя бы за это. Даже полностью протрезвев, он абсолютно не сожалел о том, что сделал, а в какой-то мере, был даже рад.       Разумеется, ему было больно и плохо — но Хёнвон не тот человек, который позволяет внутренней боли серьёзно влиять на свою жизнь. Дела становились всё хуже, но после той ночи в клубе Хёнвон окончательно передумал умирать. И он даже не мог объяснить, с какой стати так — просто захотелось бороться. Минхёк не знал этой черты в нём, поэтому его ждал большой сюрприз.       — П-почему… ты здесь?.. — его серьёзно ошарашил тот факт, что уже на следующий день Хёнвон опять валялся на его диване, попивая кофе и читая книгу, которую схватил у Минхёка же с полки.       — Ты меня выгоняешь? — Хёнвон предвидел такой расклад. Он бы даже не стал обижаться: ему самому было бы стрёмно жить под одной крышей с человеком, который питает к нему неразделённую любовь.       В любом случае, он понимал, почему Минхёк так удивился. В такой ситуации, должно быть, предполагается, что два человека расходятся, как в море корабли, и впредь пытаются не попадаться друг другу на глаза, чтобы избежать неловкости — но Хёнвон решил не поступать, как предполагается, он решил поступать так, как захотел.       — Ты… — у Минхёка в глазах горело дикое замешательство. — Ты разве не помнишь, что было…       — Помню, — Хёнвон фыркнул, глядя поверх книги. — И от своих слов не отказываюсь. Как к ним относиться, впрочем, — это лишь твоё дело, я ничего не жду и не требую.       Ему тогда казалось, что и правда уже как-то всё равно. Только бы не пришлось вставать с дивана и идти на улицу, собрав свои вещички. Он не был уверен, что Минхёк правда поймёт его и поверит в то, что он не собирается насильно до него домогаться — но это правда, он не собирался. Дома у Минхёка было хорошо и тепло, и Хёнвон привык к этому. Ему не хотелось никуда уходить.       — Но ведь я… — Минхёк сглотнул, довольно громко, всё ещё в замешательстве, — … не смог ответить на твои чувства.       — Ну не смог и не смог, — Хёнвон лишь пожал плечами, толком не глядя на него. И он вовсе не лгал, ни притворялся: он сам был удивлён, но именно эти чувства наполнили его душу: — Бывает. Однако разве я должен из-за этого добровольно лишать себя жилья?.. Я очень быстро отхожу, не беспокойся. И я спокойно принимаю, когда мне отказывают. Если ты дашь мне шанс, то увидишь, что всё будет, как прежде.       Хёнвон сомневался в том, что Минхёк поверил ему. Но важно было другое — тот его не выгнал. И даже если Минхёк хотел его выгнать, он просто не смог. Так или иначе, но он всё же невероятно сильно ценил его присутствие в своей жизни. Они привыкли друг к другу, и им было хорошо вдвоём. Нет, Минхёк был не в силах упустить так просто лучик света в своей серой жизни, которым была их дружба. Он был готов пойти на риск.       — Можешь запираться на ночь, если мне не доверяешь, — это была шутка, и Хёнвон произнёс её с лёгким сердцем.       Это было ужасно странно, но после признания он стал чувствовать себя легче, чем до него. Как будто ему надо было признаться и получить отказ, чтобы его неразумная любовь отозвалась: «ну ладно, нет так нет» — и ушла. Хёнвон больше не испытывал какой-либо страсти к Минхёку, и резкого желания целовать его тоже не возникало. Хёнвон с радостью заключил, что, видимо, он его разлюбил.       Любовь — такая штука: она приходит, а потом уходит. Хёнвон всю жизнь провёл, твёрдо уверенный в этой мысли. Всё, что ему нужно было — перетерпеть. И он смог.       … но в течение следующих месяцев всё стало как-то не так. Всё было странно. Сначала Минхёк был с ним осторожен: первые пару недель вообще чувствовал себя неловко, находясь с ним наедине, и старался свести такие моменты до минимума — потом убедился, что ничего страшного не происходит, и расслабился. Он больше не обнимал Хёнвона, как раньше, но по-прежнему смотрел с ним фильмы и показывал свои рисунки. Хёнвон по-прежнему говорил с ним о том, как прошёл его день. Ему не было больно или тяжело. И он даже снова стал ходить в клубы, но быстро перестал — не потому, что никто ему не нравился, а потому что необходимость иметь какие-то отношения в принципе для него будто бы отпала.       Ему и так было хорошо. Какое-то время ему было абсолютно хорошо.       … но потом он понял, что всё-таки любит Минхёка. Как-то раз, сидя на кухне, глядя за тем, как тот нарезает помидоры для салата, Хёнвон пришёл к выводу, что всё-таки любит его. Причем, это была уже скорее платоническая любовь, без сильного физического влечения. Она была не яркая, не кипящая, как раньше — тихая, крохотная, бледная. Пушистая, как облачко. Хёнвон даже не представлял, что он способен на подобные чувства и сравнения. Ему опять стало грустно до такой степени, что появились мысли пойти и удавиться.       В другой день он понял, что Минхёк тоже любит его. И вот тут уже всё пошло наперекосяк окончательно. Хотя Минхёк абсолютно точно любил его — точно такой же нежной любовью — он явно не собирался это признавать. Впрочем, может быть, Хёнвон ошибался — но в таком случае, он был готов признать, что не знает, что такое любовь, вообще. Каким ещё словом можно описать их отношения, в которых они делили между собой практически всё, проявляли искренний интерес к жизням друг друга, а самое главное, не боялись, оставшись наедине, быть самими собой? Хотя на людях Минхёк и продолжал строить чёрт знает что из себя, при Хёнвоне он был открыт и честен. Рядом с ним он переставал прикладывать усилия для того, чтобы быть кем-то. И сам удивлялся, как это у него легко получалось.       Разве любовь — это о поцелуях и сексе? Если убрать из любви близкий телесный контакт, она тут же превращается просто в хорошую дружбу? Или всё-таки есть другая, какая-то более тонкая разница?.. А может быть дружба — это тоже своего рода любовь, сама по себе? Какие-то подобные мысли стали одолевать Хёнвона.       В конце концов он пришёл к выводу, что в любом случае: проблема кроется в том, что Минхёк не способен признать для себя возможность быть в романтических отношениях с кем бы то ни было. Тогда опять всплыла в голове та фраза: «Я не такой человек» — может, если бы Минхёк считал себя «таким человеком», то он бы ему не отказал. Скорее всего, он бы ему не отказал.       Быть с Минхёком с друзьями на самом деле классно. Но Хёнвон просто ненавидит ложь. Он сам лгал довольно долго — но прекратил. Минхёк, конечно, лжёт кому попало, но обычно это вполне безобидная ложь. Он сочиняет истории из жизни, которые никогда не происходили, и приписывает себе качества, которыми не обладает, с целью выглядеть круче в чужих глазах — а может, и какой-то другой. Это ещё можно было терпеть. Но когда Хёнвон начал понимать, что Минхёк лжёт, в первую очередь, самому себе, то оставаться рядом с ним дальше стало невыносимо трудно. Вся эта его ложь серьёзно вредила им обоим.       Если бы Минхёк искренне не любил его просто потому, что был не в состоянии любить, Хёнвон принял бы это и опустил. Но поскольку Минхёк определённо сдерживал своё сердце точно так же, как сдерживает потенциал в рисовании — возможно, по той же причине — не отвечал на его чувства просто потому, что какой-то искусственно поставленный барьер в его голове мешал ему ответить, Хёнвон не мог мириться с таким.       Зная это, он больше не мог вести себя, как прежде. Начал чувствовать, что отдаляется от Минхёка, все чаще проявляя к тому несвойственное безразличие и раздражение. Минхёк ощущал это и поэтому тоже начал раздражаться. Хёнвону больше не хотелось ранить его этим отношением, а ещё больше не хотелось ранить себя.       Вот что привело Хёнвона к этому самому разговору. К этим словам, которые он бросил бесстрастно, потому что за столько месяцев все его бурные чувства уже улеглись. Осталось одно тихое желание — получать в ответ то, что он сам готов давать. И только от того, кто может это дать. А не довольствоваться чем-то малым, потому что Минхёку с чего-то так захотелось.       — Ты либо люби меня в ответ, открыто, и позволяй мне тебя любить как положено, чтобы мы были счастливы вдвоём, — он смотрит на заплаканного Минхёка, сидящего на журнальном столике, — либо я просто уйду. Мне это надоело, честно. Я тоже… очень сильно устал.       Он запускает пальцы в волосы, медленно проводит по ним и разворачивается к двери. Скорее всего, Минхёк ему не верит — но сам он понимает, что серьёзен. Настал тот момент, когда он в состоянии сам позаботиться о своём жилье, питании: помощь Минхёка со всем этим ему больше не нужна. Он может пойти дальше и найти новых людей, которые станут ему дороги. Он может найти такого человека, который примет его чувства и свои собственные.       Хёнвон слышит пронзительный скрип стола — а затем Минхёк обнимает его со спины, крепко, буквально вцепившись ему в живот ногтями. Вполне вероятно, обнимает так впервые с тех самых пор, как услышал признание. Хёнвон не ожидал этого — его прошибает с ног до головы волной чувств, которая несёт в себе и изумление, и ужас. Но он делает вид, что это неважно. Он врёт себе, что ему действительно всё равно.       — Прошу… не уходи, — выдыхает Минхёк куда-то в область его плеча. — Ты прав… я просто не могу быть один.       — Ну тогда просто найди кого-то, кто без сомнений согласится быть тебе просто другом, только и делов, — Хёнвон вздыхает, не зная, что ему с этим делать. Если Минхёк будет так виснуть на нём всю дорогу до входной двери, он надорвёт спину.       — Я… мне… — тот долго не может заставить себя произнести это. И повисает долгая тишина. — Мне уже не нужен никто, кроме тебя.       Приехали. Хёнвон громко вдыхает и точно так же громко выдыхает. Ну и как, скажите, можно быть подобным эгоистом? — у него самого не хватило бы наглости такое сказать. И Хёнвон даже не в состоянии разозлиться, потому что Минхёк ведёт себя слишком уж жалко. Просто как ребёнок, ей богу, а на детей злиться всерьёз не хочется, да и смысла особого нет. Он разъединяет руки на своей талии и оборачивается.       — Нет, всё же, я не настолько великодушен, — его голос не дрогает. Минхёк опускает глаза, так что приобретает вид брошенного на улице щенка. Надо признать, его всё-таки жаль. Хёнвон почему-то вспоминает Хосока в день неудавшегося признания: Хосок тогда совсем не плакал, но чувства по отношению к нему в тот момент Хёнвон вроде имел примерно такие же. Он подумал, что должен взять Минхёка за руку, сесть рядом с ним и прочитать ему долгую лекцию. Может, сработает и в этот раз.       «Никогда такого не было, и вот опять», — Хёнвон закатывает глаза и просит Минхёка сесть на диван. Сам он идёт на кухню, чтобы попить воды, прочистить горло как следует, а заодно принести салфетки.       Нет, ему определённо не всё равно.       — Мне кажется, что ты боишься людей, — произносит он чуть ли не с порога. Минхёк вздрагивает, вытаращившись на него воспалёнными глазами. — Или скорее… ты боишься иметь дело с людьми?.. Никаких близких контактов — лишь наблюдение со стороны. Такое создалось впечатление.       Хёнвон садится рядом с ним, предлагая салфетку. Минхёк молча берёт её и вытирает лицо.       — Хосок сегодня… верно сказал, но не совсем, — продолжает Хёнвон, стараясь смотреть ему в глаза, хотя Минхёк и пытается избежать его взгляда. — Ты не столько переносишь на других людей свою собственную боль… сколько переносишь чужую боль на самого себя. Тебе страшно во что-то поверить, потому что ты боишься разочароваться, да?       Теперь Минхёк смотрит на него в замешательстве. Хёнвон думает, наверное, он не с того начал. И пробует по-другому:       — Почему ты пытаешься быть интересным персонажем, Минхёк-а? — он берёт другую салфетку и вытирает оставшиеся слёзы, сам не зная, с чего так расчувствовался. А Минхёк, застывший в абсолютном оцепенении и боящийся даже дышать, похоже, ничего отвечать не собирается. — Если ты мне не скажешь, я придумаю причину сам.       Минхёк лишь едва заметно кивает. Хёнвон уверен, тому хочется послушать. Он не будет удивлён, если выяснится, что тот и сам уже не понимает, что он делает и для чего. Сначала ты выдумываешь себе образ и модель поведения, а потом это прирастает к тебе, незаметно становится частью твоей личности, и ты сам не можешь сказать, из-за чего оно было так необходимо.       — Ты делаешь вид, будто ты не такой, как все, — утверждает Хёнвон, бросив скомканную салфетку рядом. — Потому что если поставишь себя с другими людьми в один ряд, то наверняка обнаружишь, что на их фоне ты абсолютно ничтожен. И ты строишь из себя непонятно что… Просто чтобы быть чем-то. Чтобы не быть обыкновенным лузером, у которого ничего нет. Ты думаешь, что ты серый, никому не интересный, поэтому и рисуешь на себе яркую оболочку. Вот и всё. Конечно, когда тебе говорят «ты ничего не добился» — легче всего ответить: «А меня ничего и не интересует. Я просто не такой, как вы, у меня свой путь».       Хёнвон делает паузу, чтобы снова свериться с выражением его глаз. Во взгляде напротив возникает эмоция узнавания. Минхёк уже даже открывает рот, чтобы что-то сказать, слова повисают у него на языке — но нужен ещё толчок, чтобы они сорвались и прозвучали.       — В любви ты абсолютно ничерта не смыслишь, — Хёнвон бросает, фыркнув, и не удерживается от желания похлопать его по плечу. — Вместо того, чтобы разбираться, чтобы узнавать что-то новое, подвергая себя неизбежному риску испытать боль, тебе куда проще думать, что ты выше этого. Что ты просто самой природой не приспособлен для любви, для отношений, а следовательно, тебе просто незачем в это лезть…       Минхёк плотно сжимает губы и проводит ладонью по глазам. Его плечо под ладонью Хёнвона напряжённое, словно каменное.       — Честно говоря… я только и умею, что судить о других, — говорит он наконец тихим хриплым голосом. — Когда речь идёт о других, всё довольно просто. Я вижу, что происходит, понимаю, почему это происходит. Я способен понять и разложить по полочкам конфликты и проблемы, которые возникают между окружающими, иногда даже точно знаю, как их решить. Я в самом деле неплохо разбираюсь в человеческой психологии, в моделях поведения людей в самых разных ситуациях... Я могу объяснять другим, как они должны поступать, как не должны, и почему. Не то что бы я строил из себя шибко умного… просто если могу чем-то помочь, то помогаю. Я сам ни к кому не навязываюсь.       — Зато если дать тебе слово, ты кого угодно завалишь своими нравоучениями, — Хёнвон беззлобно усмехается.       Минхёк чуть кивает, удерживая взгляд на своих сцепленных в замок руках. Он так сильно давит ногтями на кожу, что на ней остаются красные следы. Хёнвон опускает свою руку, чтобы погладить его по тыльной стороне ладони — тот немного расслабляется.       — Все свои знания я черпал из книг, из фильмов, из долгих наблюдений за реальной жизнью, — тяжело выдохнув, Минхёк продолжает севшим голосом: — Но у меня почти нет личного опыта. Я много размышляю о жизнях других, о примерах из литературы и всякой психологической теории, которую изучаю — так много, что я почти уже начал думать, будто бы опыт у меня есть... но это не так. Всё выходит даже хуже: из-за того, что я слишком много читал и слишком много видел, слишком много знаю… я боюсь его приобретать.       — В каком смысле? — Хёнвон всё-таки решает взять его за руку.       — Потому что я прекрасно знаю, насколько люди могут быть жестоки друг к другу, и насколько сам мир может быть жесток к людям, я… если честно, именно поэтому у меня нет желания кому-либо открываться. Я боюсь иметь дело с людьми, ты абсолютно прав, — наконец, Минхёк бросает короткий взгляд на него. — Пойми, это не потому что я лично тебе не доверяю. Просто… не могу заставить себя… ну просто не могу позволить себе с кем-то сблизиться.       — Хочешь сказать, мы с тобой не были близки в течение последних месяцев? — Хёнвон задумчиво приподнимает бровь.       — Это другое.       — Вовсе нет.       Он чётко видит стены, которые Минхёк вокруг себя поставил. Гладкие серые стены вокруг своего сердца, своих мыслей. Он решил, что будет подчиняться особым правилам, которые якобы должны помочь ему избежать болезненных ошибок. То есть, у него точно никогда не будет несчастливой любви, если не будет любви вообще — всё настолько просто. Надёжная перестраховка.       — Это не значит, что я не хотел бы попытаться! — бормочет Минхёк, неожиданно сжав его руку в ответ. — Но мне кажется, если дело касается меня… если я должен решать что-то не для чужой, а для своей собственной жизни — я абсолютно безнадёжен. Вот почему я не даю себе шанса даже на попытку…       — Да половина людей такие! — отзывается Хёнвон, фыркнув и закатив глаза. — Боже, нашёл, о чём волноваться. Да никто нихрена ни о чём не знает, все кругом творят какую-то дичь. Серьёзно, посмотри на Хосока, — он выразительно взмахивает рукой. — Он же чёрте знает что делает со своей жизнью, но ты подумай: если всё это переживёт, то насколько же обширный у него будет жизненный опыт! Да ни из каких умных книжек такого не наберёшься.       — Я не хочу страдать от жизни, как он, — Минхёк хмурится, нервно покусывая губы.       — Хосоку нравится страдать, вот и всё. Нет, я имею в виду... не то что бы прямо нравится, но просто таков его способ справляться с трудностями. Если есть какая-то проблема, то он должен её перестрадать — и по-другому никак. Со стороны кажется, что это довольно тяжело, но для него это на самом деле гораздо проще, чем для меня, например. У меня тоже всё не так уж радужно в жизни, если ты не заметил — но я вот, например, не страдаю. Знаю, что если начну, через два дня меня найдут мёртвым в канаве.       — Я понял, — кивает Минхёк. — Одни люди могут почти добровольно погружаться с головой в меланхолию, быть в ней какое-то время, а потом выходить уже с просветлённым сознанием и возвращаться к нормальной жизни. Но каким-то людям, стоит хотя бы немного поддаться угнетению — и есть риск остаться в этом состоянии навсегда.       — Короче говоря, не смотри на Хосока. Вообще ни на кого не смотри. Плохие вещи случаются вообще со всеми, но только от тебя зависит, как ты будешь реагировать на них. Просто не могу поверить, что такой умный человек, как ты, не понимает настолько простую вещь.       Минхёк виновато улыбается. Можно забыть даже те очевидные истины, которые ты готов напоминать всем вокруг при случае, когда дело касается тебя самого. Страх и смятение мутят даже самый здравый рассудок.       — Но я всё же не могу взять в толк, почему ты так легко ко всему относишься, — Минхёк покачивает головой. Значительная доля напряжения покидает его тело к этому моменту, однако кое-что всё равно остаётся.       — Да потому что ничего сложного нет. Жизнь — просто череда ошибок. Попробовал, не получилось, ну и фиг с ним. Зачем грузиться, а уж тем более заранее настраиваться на что-то плохое?.. — Хёнвон снова касается его плеча и слегка трясёт. — Вот ты боишься что-либо пробовать, поэтому и остаёшься, как ты сам говоришь, безнадёжным. Ну разумеется, ты не будешь ничего уметь, если ничему не начнёшь учиться. Откуда вообще в тебе этот страх ошибаться? Тебя в детстве били за каждый проступок или что?       — Меня никогда не били.       — Тем более! — Хёнвон всплёскивает руками. — Его никогда даже не били, а он ведёт себя как параноик-социофоб!       Минхёк издаёт какие-то звуки, нечто среднее между смехом и всхлипами, а его глаза жмурятся сами собой. Тогда Хёнвон находит его вторую руку, почти на ощупь, и сплетает пальцы ещё раз. Такое нежное и невинное прикосновение погружает его сердце в тепло — весь серый налёт в душе и мыслях, который месяцами мешал Хёнвону дышать в этой квартире, сходит.       На поверхности тусклого мира проступают цветные оттенки.       — Боже, — блестящие тёмные глаза Минхёка приковывают взгляд, и Хёнвон чуть наклоняется, чтобы видеть их лучше, шепчет: — Просто дай мне шанс. Дай самому себе шанс, в конце концов. Шанс на нормальную, полную жизнь со страстями, ошибками, надеждами и приключениями… Будь со мной, и я буду стараться делать так, чтобы ты был счастлив, ну, может не всегда, но большую часть времени, — Хёнвон нагибается сильнее, и чувствует, что у него уже затекла шея. — Но даже если ничего не получится, не беда — тогда просто расстанемся. В любом случае мы не поймём, как всё получится, пока не попробуем.       Наконец Хёнвон не выдерживает, освобождает одну из рук и сам поднимает голову Минхёка, обхватив пальцами его подбородок. Затем буквально наваливается на него, глядя прямо в глаза с решительным, требовательным выражением — тот не шевелится, только молча смотрит перед собой. Его взгляд тяжелеет от печали. Тонкие бледные губы искажаются в гримасе.       — А тебе правда нормально… с таким человеком, как я? — выдыхает он наконец, всё ещё хрипло.       — Вот только давай без самоуничижения, — Хёнвон хмурится, повысив голос. — Со мной такое не прокатывает.       — Но я серьёзно. Ты знаешь, я делал и говорил не самые этичные вещи. На моём счету хватает гадостей. Многие вокруг считают, что я мерзкий, на меня часто косятся, хмурясь от презрения…       — Ну ткни мне пальцем в человека, чья совесть была бы кристально чиста, — Хёнвон фыркает и, отстранившись, облокачивается на спинку дивана прямо рядом с ним, плечо к плечу. — Ты же сам виноват, что создал себе подобный образ. И мне будет нормально, если ты просто перестанешь его поддерживать. Я знаю, тебе самому этого совсем не хочется — ты такой человек, который не хочет никому вредить, и не хочет, чтобы людям вокруг из-за тебя было больно.       Минхёк продолжает карябать кожу на пальце ногтем свободной руки: такое ощущение, что у него опять собираются слёзы в глазах, но этого пока не видно. Придавленный грузом вины, он думает о самых резких словах, которые произнёс, о самых своих стыдных поступках. Лицо бледнеет, в руки возвращается напряжение. Ноготь оставляет на фаланге пальца царапину.       — Я знаю, что ты обманывал Хосока не со зла, — произносит Хёнвон, костяшки которого хрустнули, когда Минхёк крепко сжал его ладонь. — Ты не хотел, чтобы он тебя ненавидел, не собирался портить с ним отношения. Мне бы следовало оставить тебя самого разбираться с этим, но я просто не смог, — его губ касается мягкая, чуть виноватая улыбка. — Я подумал, ты сам наказываешь себя достаточно, чтобы быть вдобавок наказан ещё и другими. Я понимаю, что Хосок простил бы меня, рано или поздно, но простит ли он тебя теперь, когда всё понял… не знаю. Как бы то ни было, ты повёл себя просто отвратительно.       — И я всё ещё не противен тебе? — Минхёк с трудом сглатывает.       — Не-а. Мне тебя, скорее, невероятно жаль.       Удивительные чувства способны расцветать в душе. Это не презрительная жалость к слабости и неспособности взять ответственность за собственную жизнь, не щемящая сердце боль — а обида, самая настоящая обида на то, что Минхёк живёт так, в полной изоляции от мира. Хотя кому-то и может показаться, будто бы он погружается в кипящую жизнь с головой — это лишь видимость. На самом деле перед ним всегда — стеклянный купол. Минхёк всю жизнь разделял себя и других людей: был сам по себе, бросал на мир опасливые взгляды со стороны. Хотя чрезмерную замкнутость и боязнь внешнего мира всегда приписывали только Чангюну, когда речь шла о братьях, правда в том, что настоящим «социофобом» из них двоих был Минхёк.       — Я так долго живу с тобой… — тянет Хёнвон, вздыхая. — И у меня был уже просто миллион возможностей разочароваться и передумать тратить на тебя свою драгоценную жизнь… но знаешь что?.. Удивительное дело: чем больше я тебя знаю, тем менее мерзким ты мне кажешься, вот правда. И мне искренне жаль, что другие люди не способны видеть всё то, что доступно мне... Ведь ты одному мне показал, как много в тебе хороших качеств на самом деле. Ты удивительно красив под своей цветастой оболочкой, но, почему-то, скрываешь и игнорируешь это...       — Да перестань, — Минхёк хмурится, но в то же время лёгкий румянец чуть проступает у него на лице.       — Ох, неужели тебя наконец-то стали прошибать комплименты? — Хёнвон смеётся, ощущая в груди трепет, искорки веселья: на него что-то вдруг находит, тогда он наклоняется к его уху. — Минхёк-и, ты такой милый и добрый, когда мы с тобой наедине. И ты всегда так заботишься обо мне, я ни от кого в жизни не получал подобного внимания прежде. Я это очень ценю. Люблю твою отзывчивость, твою непосредственность. Люблю когда ты — это просто ты и не пытаешься напустить на себя какой-то особый вид. Когда искренне улыбаешься, даже когда лезешь с объятиями тоже, наверное, люблю…       С каждым словом Минхёк отстраняется от него всё сильнее и сильнее — а в конце концов, разжав пальцы, которыми сжимал его руку, валится на бок, практически головой на подлокотник. Лицо у него теперь насыщенно-красное, и может быть, даже краснее, чем в тот день, когда они неловко полежали друг с другом на диване.       — Да что на тебя нашло, боже мой, ты точно Че Хёнвон? — в глазах мечется острое замешательство.       — Ха, радуйся, пока у меня настроение осыпать тебя похвалой, — говорит тот в ответ, тут же убрав с лица заискивающее выражение и нахмурив лоб по-прежнему. — Но а если серьёзно… мне кажется, ты очень любишь людей. И в то же время боишься их в каком-то смысле… Ты бы очень хотел помогать другим, но вся проблема в том, что ты не можешь опуститься на их уровень. Не можешь говорить с людьми как с равными вовсе не из-за большого самомнения, а из-за страха показать слабость. На мой взгляд, у тебя большие проблемы с доверием.       — Я правда не люблю показывать людям… что-нибудь слишком личное, — соглашается Минхёк. — Я бы даже сказал… вообще не люблю показывать ничего настоящего.       — Выставляешь себя холодным и беспринципным, а ведь тебе вовсе не нравится делать мерзкие вещи.       — Но… — тень внезапно падает ему на лицо. — Не забывай всё же… как я поступил с Хосоком.       Минхёк снова отводит глаза, уставившись куда-то в район стеклянной полки на другом конце комнаты. Хёнвон протягивает руку и рывком заставляет его сесть ровно.       — Да, не очень красиво, — говорит, повысив голос. — Но ведь потому что сам Кихён тебя об этом попросил, разве не так?       Лицо Минхёка разглаживается — неистовая волна изумления тут же захлёстывает его взгляд. Закусив губу, он старается не выдавать своих эмоций, и Хёнвон понимает, что вот так просто Минхёк друга не выдаст. Поэтому объясняет:       — Меня он тоже просил.       Рот у того непроизвольно приоткрывается, глаза лезут из орбит.       — Когда?       — Когда… — Хёнвон ежится, он не очень-то хочет об этом вспоминать. — Было дело. Я даже не знаю, стоит ли тебе рассказать. Может, и не стоит.       — О чём рассказать? — в голосе Минхёка мигом возникает нервозная интонация. Он, к тому же, снова за него хватается, руки слегка дрожат. — Раз начал об этом, так рассказывай!       Хёнвон догадывается, что у Минхёка есть какая-то своя причина становиться беспокойным перед лицом всего, что касается Кихёна. И раз уже упомянул о существовании эпизода, про который тот ничего не знает — Минхёк не успокоится, пока не добьётся объяснений. Хёнвон не может сказать, как он относится вот к этой его черте: желанию знать всё и обо всех — это чуть напрягает, наверное. Но в любом случае, про Кихёна ему неприятно вспоминать.       Хёнвон вздыхает и жмурится в попытке подобрать слова. Как же ему объяснить такое… Да чёрт, какими, интересно, словами принято рассказывать о подобных вещах?! Он смотрит на Минхёка прямо в упор, с максимальной серьёзностью, выискивая у того в глазах ответ: готов ли он к такому? — усмехается сам себе: ну конечно, это же Минхёк. Минхёк, который очень хорошо знает, насколько люди могут быть жестоки друг к другу и к самим себе.       — Жаль портить момент. У меня ведь только поднялось настроение.       Один день: день, который почему-то кажется более далёким, чем тот, когда он встретил Минхёка впервые, и чем странная сцена в парке, когда Минхёк предложил ему встречаться, и даже чем неудавшееся признание, пускай всё это случилось раньше — он ясно стоит у него перед глазами. Но несмотря на впечатление, что он был давно, очень давно, в память прочно врезались все самые мельчайшие его детали. Хёнвону кажется, будто он полжизни прожил с памятью об этом дне.       Должно быть, такое впечатление возникло потому, что тогда в его привычной жизни что-то кардинально поломалось. Причём произошло это как-то незаметно, непонятно и почти что неуловимо. Хёнвон не слышал хруста в собственной душе — просто после того дня многое для него почему-то перестало быть как прежде. Тем не менее, он как-то на удивление быстро привык к своему новому восприятию действительности, и поэтому, наверное, ему сложно поверить, что так мало времени прошло.       День этот оказался знаменателен в первую очередь тем, что именно тогда Хосок загремел в больницу с черепно-мозговой травмой средней тяжести. Впрочем, когда Хёнвон только шёл в «Пьяную вишню» в компании Минхёка, он даже не подозревал, что всё может закончиться чем-то подобным. У него были дурные предчувствия, но по большей части они изливались в раздражение на пустом месте.       — Ты не можешь оставить их в покое и дать им разобраться во всём самим? — бурчал он на Минхёка всю дорогу. — Так нравится околачиваться рядом и тешить своё самолюбие?       Минхёк был убеждён, что в «Пьяной вишне» должно случится нечто интересное. В самом деле: если Хосок, раздавленный тем, что Кихён его бросил, сам Кихён и Чангюн, как раз из-за (а может и ради) которого тот его бросил, собирались в одном месте, то по-другому просто и быть не могло. Минхёк вовсе не собирался тешить своё самолюбие — на самом деле он тоже беспокоился, как бы ничего не произошло. Но тогда Хёнвон ещё этого не понял.       Они собирались попасть на то мероприятие, устроенное Чангюном, в качестве зрителей, благо Минхёк достал пригласительные через какие-то свои знакомства, но пришли раньше, не нарочно, просто так получилось. Самого взрыва они не слышали, но заметили суматоху и поняли, что-то пошло не так.       Хёнвон, которого на самом деле очень легко заставить волноваться, сразу же бросился в зал, расталкивая людей в коридоре. Все были настолько сбиты с толку, что он прошёл через охрану без всяких проблем. Когда он вбежал в зал, Хосок ещё был в сознании и, может быть, даже видел его — но вряд ли был в состоянии узнать. Хёнвон заметил также и Кихёна, стоявшего неподалёку и пронзавшего пустоту абсолютно пустыми глазами, но вначале не обратил на него особого внимания. Чангюн тоже был там, но в какой-то момент, не справившись с эмоциями, выбежал через заднюю дверь.       Хосок потерял сознание на руках у Хёнвона. Крови было достаточно много: она заливала его голову, часть лица и капала на пол. Хёнвон не считал себя сильно слабонервным, но его всё равно начинало мутить от подобной картины. Совершенно точно, он был в шоке. Однако это не помешало ему думать мозгами и вспомнить, что предписывает делать в таких случаях руководство по первой помощи. Не забыл он и о том, что количество крови далеко не всегда прямо говорит о серьёзности раны, да и её количество в принципе можно преувеличить, если ты напуган.       Минхёк наконец-то догнал его через какое-то время. Скорая уже была вызвана. И тогда, сам даже не зная почему, Хёнвон резко вспомнил о Кихёне. Осознал, что тот жуткий взгляд, отражавший полнейшее ничего, не предвещал ничего хорошего.       — Иди поищи его, — Хёнвону не понравилось, что он не смог отыскать Кихёна в зале. Он был слишком занят, чтобы заметить, когда тот вышел. Вряд ли хоть кто-то заметил.       — Зачем?.. — лицо у Минхёка было белое. А его глаза закатывались. С той секунды, как он увидел Хосока, он стал абсолютно бесполезен — Хёнвон мгновенно понял это. Тот был не просто в шоке, а в самом настоящем потрясении. И, стоило ему сделать шаг, так он очень вероятно хлопнулся бы в обморок.       Хёнвон не мог оставить Хосока, но навязчивые мысли о Кихёне, который скорее всего оказался где-то один в такой ситуации, тоже, почему-то, не шли у него из головы. И в конце концов он решил, что о Хосоке есть кому позаботиться — целый зал был набит людьми — оставить его было всё-таки проще, чем просить кого-то искать по всему клубу парня, которого, вероятно, никто толком не знал. А если даже знал, Хёнвон всё равно бы не смог объяснить причину плохих предчувствий, которые его захватили.       Чётко наказав Минхёку ждать скорой и, если он не успеет вернуться к её приезду, ехать вместе с Хосоком в больницу без него, Хёнвон вышел из зала во внутренний коридор — там было тихо. И неудивительно: все люди оттуда высыпали в помещение за его спиной. Только один Кихён пошёл в обратном направлении.       Хёнвон абсолютно не знал, чего он ожидает увидеть, или что он будет делать с Кихёном, когда найдёт его — и к счастью, ему не пришлось долго терзаться предположениями. Двигаясь вперёд по коридору, он вдруг услышал звук — очень громкий звук, порезавший всю застывшую тишину — звон, удар чего-то стеклянного о что-то твёрдое, так что стекло точно разлетелось вдребезги, а осколки посыпались на пол. Хёнвон безошибочно определил дверь, за которой этот звук раздался, и распахнул её.       Как уже говорилось, с ним не произошло какого-то резкого «надлома». Это был вовсе не момент, когда мир Хёнвона перевернулся, хотя так можно подумать. Он лишь испытал шок, чуть более сильный шок, чем до этого — и у него, возможно, пара волосков поседело. В общем, он ужасно испугался, вот и всё. Но некий мощный сдвиг сознания его тогда ещё не настиг.       Он снова увидел кровь. Серая жидкость в мозгах застыла, и он не мог сказать, было ли крови больше, чем в зале, или же нет. Вроде бы она была другого цвета, кажется, она была чуть темнее. Кровь стекала по рукам Кихёна.       На секунду он будто провалился куда-то. Он видел, глядя со дна какой-то глубокой ямы, как Кихён ударил себя по руке. В районе где-то между запястьем и локтем. В глазах у него стояли слёзы. А в пальцах сверкал крепко зажатый неровный осколок зеркала. Рама от этого зеркала валялась на полу около его ног.       Хёнвон умел быстро реагировать. Даже когда он не понимал, что происходит, абсолютно не понимал — тело делало всё за него на одних инстинктах. Правда, не то что бы он многое запомнил именно из этих секунд. Он хорошо помнит только, как осколок зеркала оказался у него под каблуком и как раскололся с противным треском. Но каким образом он выбил его у Кихёна из руки, Хёнвон не мог объяснить, сколько бы не думал об этом.       Не помнит он и то, что ему сказал, а вернее, прокричал. Вряд ли, конечно, это было что-нибудь внятное. Он совершенно не контролировал себя, поэтому толкнул Кихёна назад, так что тот налетел спиной на стоящий у стены стол. Хёнвон совершенно не знал, что делать.       Кихён смотрел на своё предплечье, изрезанное сеткой свежих ран, стеклянным взглядом. А потом бледное лицо исказилось, и его начало тошнить. Крепко прижимая кровоточащую руку к груди, так что чёрные пятна стали проступать на рубашке, он сделал несколько шагов вглубь комнаты, оперся здоровой рукой на что-то и наклонился. Его тошнило ещё примерно минуту, но так и не вырвало.       — Ты что делаешь вообще?! — Хёнвон схватил Кихёна за плечи и приставил к стене. Это был не риторический вопрос, он действительно плохо понимал, что тот творил с собой и зачем.       Кихён ничего особенно внятного ему не ответил. Он бормотал что-то там себе под нос, но Хёнвон был слишком взвинчен, чтобы прислушиваться. Он стоял, держа его, очень долго вот так стоял, не зная, чего ему нужно, пока внезапно не понял, что плачет. Это было абсолютно дикое состояние, лично для него да и в принципе. Слёзы лились по щекам неуправляемым потоком из-за чего-то такого, чего Хёнвон совершенно не понимал мозгами, но именно это непонимание вызвало в нём страшную боль.       «Что должно случиться, чтобы человек добровольно решился навредить самому себе?»       До того дня Хёнвон ни разу не задавал себе подобного вопроса. До того дня он вообще не думал о том, что человек, адекватный человек, способен обратить оружие против своего тела, своего драгоценного тела, своего единственного тела — и так просто. Разумеется, он всегда был в курсе, что существует такая вещь, как самоубийство, но, как бы странно это ни звучало, он никогда не позволял себе думать, что это такое. Как это происходит. И почему это может происходить. Он воспринимал существование такого феномена как… факт.       Иногда люди убивают себя.       Но лишь увидев, как Кихён твёрдой рукой вонзил осколок зеркала в собственную плоть, Хёнвон наконец-то понял, что значит это словосочетание «убивать себя». Именно это оно и значит — то, что он сейчас увидел.       Хотя, вообще-то, Кихён не пытался себя убить. Он ударял куда выше места, где мог бы задеть крупные кровеносные сосуды, и раны, нанесённые им, оказались в итоге не такими уж и глубокими. Это был тот случай, когда Хёнвон от ужаса переоценил серьёзность ситуации: с кровотечением Хосока его кровотечение и рядом не стояло. И Кихён даже не собирался терять сознание: собравшись с силами, он сам достал из кармана платок, чтобы перевязать себе руку. Кровь проступала сквозь ткань, но она не текла по рукам вниз и не капала на пол. Она быстро останавливалась.       Хёнвон думал над тем, что ему надо сделать, чтобы вернуть себе адекватное восприятие действительности.       — Ударь меня по голове чем-нибудь тяжелым, — сказал ему Кихён, наконец. — Иначе я даже не знаю, что ещё способен натворить.       Хёнвон находился в крайне заторможенном состоянии и всё ещё думал о том, чему стал свидетелем. Он пришёл к выводу, что Кихён пытался причинить себе боль. Едва ли это желание пришло к нему в здравом уме: всё время у Кихёна был этот пустой стеклянный взгляд, и только теперь он немного прояснился. Снова прижав руку к груди, тот сел на пол и вдруг заплакал.       Хёнвон подошёл к нему и сел рядом. Лоб у него был липкий от пота. Они сидели так ещё где-то минут десять и почти беззвучно глотали слёзы. Кихён, должно быть, знал причину этих слёз. А Хёнвон — нет. Он несколько раз спросил у Кихёна, всё ли с ним в порядке (если подумать задним числом, вопрос был крайне странный) и не нужна ли ему скорая. Тот постоянно отказывался. А потом вдруг спросил, нет ли у него другого платка. Бледность постепенно сходила с лица.       У Хёнвона не было даже мысли о том, чтобы его оставить. Не то что бы он не беспокоился о Хосоке, но в тот момент даже ужасное состояние Хосока отошло на второй план — ведь Кихёну тоже нужна была помощь, и никто другой не мог ее оказать.       Хёнвон очень хотел задать один вопрос: «зачем?» — но так и не решился. Всё то, что произошло в той комнате, было слишком далеко от его понимания. Он почувствовал себя так, словно это происходило вовсе не с ним. Он потерял ощущение реальности. А Кихён продолжал плакать, уткнувшись в колени.       — Это из-за того, что случилось с Хосоком? — осторожно спросил Хёнвон.       Кихён лишь молча кивнул, не поднимая лица. Что здесь было непонятно, так это связь. Чем может помочь попытка навредить себе в такой ситуации?.. Хёнвон хотел и об этом у него спросить, но тоже не решился. Случившееся представлялось ему иррациональным и даже каким-то идиотским. Когда очень близкий тебе человек попадает в страшную беду, последнее, что стоило бы делать — так это бить себя острым предметом по рукам. Чушь какая-то.       — Одного полуживого отсюда увезли! — стоило образоваться всем этим мыслям, как в нём вспыхнула ужасная ярость. — А ты хотел следом поехать?!       Кихён выдержал его пылающий взгляд спокойно, не дрогнув. Он приподнял свое мятое лицо, и на нём отразилось настолько сильное нежелание — вообще к чему бы то ни было — что сразу захотелось замолкнуть. В конце концов, Кихён сказал:       — Ты везунчик, если не понимаешь, — и напряжённо улыбнулся.       Именно тогда, наверное, в Хёнвоне и начало что-то меняться. Внезапно он осознал, что в мире были подобные вещи, которых он не понимал, и, наверное, он был даже рад, что не понимает их. Но тем не менее, ему почему-то захотелось понять. Для него стало важно найти причину: почему Кихён поступил с собой так, как поступил?.. Но многое ещё надо было обдумать. Очень многое. Надо было прийти в себя, в первую очередь. Тогда ему казалось, он не будет готов прийти в себя ближайшие сутки.       Через полчаса Кихён сказал, что он просто-напросто ненормальный, и попросил, чтобы Хёнвон особенно не забивал себе этим голову, после чего решил вызвать такси до дома. Казалось, он попытался абстрагироваться от реальности, и у него это даже вроде как получилось: движения стали спокойнее, голос не срывался, лицо разгладилось. Впрочем, Хёнвон боялся, что если он снова попробует заговорить о том, что произошло, Кихён ударится в слёзы.       — Я поеду с тобой, — он вдруг почувствовал, что не должен его отпустить.       Кихён посмотрел с изумлением, но без всякого раздражения.       — Хорошо.       Вряд ли в его жизни вообще случалось что-то страннее этого.       В глазах Минхёка снова стоят слёзы. Его губы чуть приоткрываются, но с них слетает только один кроткий судорожный вздох. Воздух начинает казаться горячим и колючим, от этого Хёнвон начинает чаще дышать. Он чувствует, что Минхёк будет зол на него. И, видя дрожь в лице напротив, заключает, что может быть, у того даже есть право злиться.       — Почему… — это происходит в особенно долгую паузу, тот наконец находит в себе силы сказать: — Почему ты так просто закрыл глаза на это?!       — Не знаю. Я был в ужасе, — смутившись, Хёнвон машинально отводит взгляд. — Всё просто шло так, как шло. Но а что, собственно, я бы мог сделать?.. Я поехал с Кихёном к нему домой, и уже оттуда мы позвонили в больницу, куда увезли Хосока. Узнав, что всё не так плохо, как могло бы быть, Кихён успокоился. Я помог ему обработать раны. Мы даже немного говорили… Не могу объяснить, что это был за разговор. Хотя он не сказал мне ничего конкретного, я что-то понял. Что-то крайне важное. Ещё Кихён накормил меня ужином...       — Почему ты мне ничего не сказал? — голос Минхёка становится тише, но в то же время в нём звучит ещё больший напор.       — Именно поэтому, — Хёнвон протягивает руку и смахивает слезу, которая уже готова сорваться у того со щеки. Пытаясь быть как можно мягче, он успокаивающим жестом ведёт пальцами вдоль линии его волос.       — Но… чёрт, о чём ты думал?! — Минхёк пихает его в грудь, но не слишком сильно. И Хёнвон не убирает руку. — Когда такое произошло…       — Слушай, а что бы ты сделал? Что? Уверен, стал бы как обычно давить на него, а то и стыдить за случившееся. Пойми, Кихён не хотел, чтобы кто-то узнал о том, что с ним было в те минуты. Он попросил меня сохранить всё это в тайне. Ему было больно, плохо и стыдно — я понял, что должен его поддержать.       — Пожалуйста, не рассказывай ничего, — он помнит, как Кихён сидел на своём диване, вцепившись ему в локоть, с лицом, бледным от страха, в ужасе от того, что люди будут знать о его поступке, что станут судить его, — … особенно Хосоку.       Сначала Хёнвон не был уверен, что Хосок точно никогда не узнает об этом от него. Всё зависело от обстоятельств. Он подумал, если ему покажется, что Хосок должен об этом знать, он всё-таки ему скажет. Но после того, как тот выписался из больницы, подходящего случая как и повода не предвиделось. Хёнвон подумал, можно просто об этом забыть — и всё будет как прежде. Частично потому, что боялся освежать эту тему.       Окончательно он понял, что не скажет, сегодня, когда разговаривал с ним по телефону. Услышав его твёрдый тон, Хёнвон решил, что не может поколебать его решимость, когда тот решил разорвать свою связь с Кихёном и начать жить ради себя. Для Хосока очень важно начать жить ради себя именно сейчас, когда он наконец-то нашёл некое внутреннее согласие. Неизвестно, как бы он перенёс этот рассказ.       Вот уж кому-кому, а Минхёку Хёнвон сначала точно ничего рассказывать не собирался. Потому что был уверен: Минхёк начнёт чрезмерно остро реагировать. И возможно, пытаться сразу же что-то сделать, наверняка мучая этим Кихёна, который хотел только, чтобы его оставили в покое. А впрочем, теперь он уже не уверен: именно так вести себя — может быть, это даже правильно?.. Может быть, волноваться всё-таки стоило, и причём сразу?..       — Может быть, я ошибся, — честно признаёт он. Но добавляет, по-прежнему пытаясь успокоить Минхёка бережными прикосновениями к его лицу: — Послушай, Кихён был в ужасе от того, что произошло с Хосоком. Чего ты только не сделаешь, когда тобой целиком руководит шок. В тот момент… он и правда был не в себе. Но время прошло, Хосоку стало лучше, и Кихён тоже отошёл. Он больше не пытался делать с собой ничего такого, хотя довольно много времени прошло.       — Откуда ты это знаешь?..       Честно говоря, наверняка Хёнвон не знает. Всякий раз, как он видел Кихёна с тех пор, тот смотрел на него будто бы виновато и что-то похожее на стыд плескалось в его глазах. Но быть точно уверенным ни в чём Хёнвон не может. А всё, на чём держится его прозрачная уверенность — слова. Слова, которые он сам же заставил Кихёна произнести. С их помощью он, может быть, пытался успокоить себя и свою совесть.       Или решить проблему, которой даже не понимал.       — Я никому ничего не скажу, — сказал он тогда и сразу добавил условие: — Но взамен ты должен пообещать мне, что больше никогда не будешь пытаться себе навредить. Никаким образом. Ты должен дать мне такую клятву.       Это далось Кихёну не слишком легко. Некоторое время он сидел в задумчивости, проводя пальцем по линиям свежих шрамов. И Хёнвон заметил, что Кихёну было трудно смотреть на них. Их вид раз за разом вызывал у того позывы к тошноте. Он подумал, что тому абсолютно не доставляло удовлетворения то, что он сделал. И возникло ощущение, что Кихён никогда больше не решится причинить себе боль.       — Хорошо… я обещаю, — произнёс тот, наконец.       В тот же день у Хёнвона возникло и другое ощущение — он не мог объяснить точно, откуда же оно взялось — что Кихён до ужаса боится смерти.       — Его давно уже следовало притащить к врачу, — слышно из уст Минхёка, едва-едва, так что Хёнвону даже приходится ещё сильнее наклониться, чтобы его услышать.       — В этой стране ты просто не можешь притащить человека к врачу, не имея его согласия. Только если случится что-то объективно страшное и серьёзное настолько, что тот будет уже не в состоянии сам решать за себя. Но это не наш случай.       — И мы должны ждать, когда что-то случится?! — Минхёк наседает на него, в прямом и переносном смысле: очередным толчком Хёнвона несёт назад, но он удерживается, опершись сзади на руку. — Чёрт, ты хоть понимаешь, как Кихён должен себя чувствовать сейчас?! Они с Хосоком окончательно расстались, наверняка поругались — это ведь тоже шок и стресс!       Хёнвон качает головой. На его взгляд, это совсем не одно и то же. В тот день, когда Хосок мог погибнуть, ситуация складывалась таким образом, что от сильной тревоги крыша на самом деле очень легко съезжала. Хёнвон почти что ощутил это на самом себе в тот страшный день. Но сейчас ведь никто не умирает. Задумавшись, он спешит напомнить Минхёку одну важную вещь:       — Кихён попросил меня, чтобы я как-нибудь помог ему расстаться с Хосоком. Я отказался, ответив, что это всё не моё дело, у меня нет ни малейшего желания в это лезть. Я так думаю, тебя он просил о том же самом — но ты согласился, верно?.. В таком случае я не понимаю, за что ты так волнуешься. Ты ведь сам сделал так, чтобы они поругались. Это ты дал Хосоку повод поссориться с Кихёном и бросить его.       — Я… всё правда так, — Минхёк сглатывает, оцепенев, как будто до него только теперь это дошло. — Кихён объяснил мне, что хочет с ним расстаться, но не может сделать над собой усилие. Я давно думал о том, что в этих отношениях Кихён не счастлив, они сильно угнетают его. Проблема вовсе не в Хосоке и не в том, что им тяжело друг с другом — просто мне всегда казалось, а недавно стало казаться ещё сильнее, что Кихёну не нужны вообще никакие отношения сейчас. Что он должен как следует разобраться с собой для начала. И я был даже рад, что он тоже так решил.       — Поэтому ты сделал то, что сделал.       — Но проблема в том, что, сделав это, я тут же начал сомневаться в правильности своего поступка, — Минхёк полностью разворачивается к нему, подняв обе ноги на сидение дивана. В его глазах стоит ужасная растерянность.       — Я уверен, что ты не должен был лезть, — спокойно говорит Хёнвон. — Причём, ещё с самого начала. Люди должны сами принимать важные решения и сами же справляться с их последствиями. А не вот так ставить под удар другого. Но в любом случае, Кихён сам хотел расстаться с Хосоком, и у него это вышло. Разве не должен он быть рад сейчас?.. Не думаю, что есть причина волноваться. Даже если он чувствует тяжесть, ему не за что себя винить.       Хёнвон сам не уловил, в какой момент он стал говорить о Кихёне с заботой. И может, со стороны так не кажется — но это в самом деле просто кардинальная перемена по сравнению с тем, что было раньше. Ведь когда-то Хёнвон не мог даже его имя произносить без обязательного оттенка презрения в голосе. Но сейчас его самого удивляет, как искренне он взволнован его судьбой.       — Мы многого не знаем, — шепчет вдруг Минхёк. — Всё же, я уверен, что мы много не знаем, чтобы о чём-то судить.       — Ну так ведь раньше надо было думать об этом, дубина! — Хёнвон фыркает, обрушив ребро ладони ему на голову. — Сначала думать, а потом уже действовать!       Минхёк коротко всхлипывает, а затем прижимает руки к глазам. Он горбится, при этом неосознанно царапая ногтями собственный лоб до красных следов и хватаясь за спутанные волосы. Хёнвон цепенеет на мгновение — на очень долгое мгновение, за которое его сердце пропускает удар — затем подаётся вперёд, осторожно тянет напряжённые, дрожащие руки на себя.       — Да хватит тебе… — шепчет, затем пытается обнять его, а Минхёк не шевелится.       — Я всегда… был таким отвратительным другом. Я лишь… я лишь мог быть где-нибудь поблизости и наблюдать за всем со стороны. В какой-то момент я ощутил себя отдельным от общества, не связанным с людьми вокруг — мне было просто верить в то, что всё так и должно быть. Мне всегда было проще… Думать, что я всё равно ни на что не могу повлиять. А могу лишь смотреть за ходом чужих судеб. В конце концов, Хосок-хён был прав: я лицемер, — это слово вырывается у него с особым нажимом. — Я думал, что если отдалюсь от людей, которые что-то значат для меня, то буду испытывать меньше боли, когда у них наступят тяжёлые времена.       — Кихён ведь очень дорог тебе, как друг, — Хёнвон кладёт ладонь ему на затылок, но отстраняется, чтобы посмотреть в глаза.       — Я больше не могу делать вид, будто бы это не так! Я устал изображать, будто мне всё равно! — тот хватает его за рубашку. — Мне так больно… так больно… мне так страшно за него.       «Потому что ты выбрал эту лёгкую дорожку избавления от всех тяжёлых чувств путём безразличия, — Хёнвон решает не произносить вслух, позволив Минхёку расплакаться в тишине, наедине с его стыдом и виной, — теперь эти чувства ударят по тебе в двойном размере».       Так всё обычно и случается, когда вещи, приносящие тебе боль, ты пытаешься затолкать в самые дальние уголки памяти или игнорировать. Можно много времени провести, думая, будто ты защитил себя, обманул собственное сердце — но настанет такой день, когда тебя наконец прорвёт. И тогда ты осознаешь, что по-настоящему ничего не забыто. И что ты скорее предпочёл бы иметь дело с этими вещами напрямую, чем позволять им медленно давить на тебя изнутри.       — Я ничего не боюсь в этом мире сильнее… чем боли, — произносит Минхёк на долгом выдохе, успевая глотать слёзы. — Физической, душевной…       — Мне очень жаль, что тебе приходится испытывать всё это, — произносит Хёнвон, думая о том, как успокоить его и как придать ему сил, когда как с каждой секундой он выглядит всё более и более раздавленным. — Мне очень жаль, что всем нам приходится.       Минхёк захлёбывается в ещё более громком всхлипе. Так жаль… чем дальше, тем всё больше мне жаль. Но чем всё хуже, тем меньше какого-то смысла остаётся в этих сожалениях. И Хёнвон осознаёт, что его жалость не спасёт никого, от неё только всем больнее. Надо что-то делать. Надо хоть что-то делать. Надо протягивать людям руку, если получается, а не быть где-то с краю и активно сострадать.       — Я сейчас схожу к Кихёну, — решает он, в конце концов. — Проверю, как он там.       — Я с тобой! — Минхёк даже не успевает опомниться, а уже выкрикивает.       — Не нужно, — Хёнвону приходится мягко его одёрнуть. — Ты ведь ничего не сможешь сделать в подобном состоянии. Тебе нужно отдохнуть, Минхёк-и.       Тот смотрит на его со смесью протеста, лёгкого недоумения и безумной усталости. Он и сам наверняка понимает, что не может никуда идти прямо сейчас: у него не осталось никаких сил, ни моральных, ни физических — но волнение влечёт его вперёд через боль, через тяжесть.       — Я сделаю всё, что смогу, — Хёнвон берёт его за подбородок. И сердце просто разрывает взбудораженный, одинокий взгляд усталых глаз.       Хёнвон, не думая, наклоняется. Он боится, больше всего на свете он боится сейчас, что Минхёк оттолкнёт его, прямо как когда-то, как много месяцев назад в туалете ночного клуба. Он наклоняется с замирающим сердцем, думая только о том, как же сильно хочет поделиться с Минхёком хотя бы частичкой тепла. Как хочет любить его и заботиться о нём, что бы там ни было у них в прошлом и что бы ещё ни произошло.       В этот раз Минхёк даже не пробует поднять руки. И Хёнвон коротко, невесомо целует его в самый уголок рта. Осознание того, что он всё же смог коснуться губами тёплой кожи, изумляет его до такой степени, что ещё несколько секунд он не в состоянии поверить в правдивость солоноватого привкуса, оставшегося на них. В лёгком оцепенении, но безумно счастливый — настолько, что улыбка сама собой лезет на лицо — Хёнвон подаётся назад, чтобы в очередной раз стереть Минхёку слёзы и с трогательной нежностью взглянуть на него. Чуть смущённый Минхёк, бледное заплаканное лицо которого слегка темнеет благодаря румянцу, улыбается ему в ответ.       Хёнвон целует его ещё раз, но теперь уже по-настоящему.       — Прошу тебя… — шепчет Минхёк ему вслед уже тогда, когда Хёнвон на секунду замирает в дверях.       — Всё будет хорошо, — тот кивает. — А ты должен поспать.       …он так сказал. Но оказавшись на улице, мгновенно отдал себе отчёт, что, в сущности, не так уж и много он может сделать. Ну, придёт он к Кихёну — и что дальше?.. Шанс, что тот откроет ему дверь, примерно один на миллион.       Кихён действительно не открывает. Но Хёнвон, стоя в коридоре, слышит его шаги за дверью довольно отчётливо, так что может с облегчением вздохнуть. Он опирается на косяк, ожидая, когда тот подаст голос.       — Нам не о чем с тобой разговаривать, — дверь настолько тонкая, что доносит слова так, как если бы они стояли прямо друг напротив друга. Тон у Кихёна, вроде бы, вполне спокойный.       — Как ты себя чувствуешь? — но Хёнвон всё равно старается говорить в щель, из которой несёт сквозняком.       Кажется, сначала Кихён не собирался отвечать.       — Уходи, — однако чьё-то присутствие под дверью ему явно не нравится. — Я сам со всем справлюсь, мне не нужна твоя помощь.       Хёнвон облокачивается назад, так что ржавый косяк скрипит под нажатием его руки. Ну, сам так сам. Он засвидетельствовал достаточно — а для большего придётся уже выбивать дверь. Пускай отходит недельку. В такой ситуации бесполезно и даже вредно его тормошить.       — Не забывай, — шепчет Хёнвон перед уходом. — Ты обещал мне.       И, тяжело вздохнув, исчезает на лестнице.