Наблюдатель

      В Сан-Франциско стоит невыносимая жара. Никогда ещё лето не было таким, что легко плавился асфальт, прилипая к подошвам обуви прохожих. Сегодня понедельник, двадцать четвёртое июня — я впервые иду на свою новую работёнку. Женщина, назвавшаяся Люси, позвонила мне с раннего утра, чтобы удостовериться в том, что я не опоздаю в первый же день. Меня направили в до этого неизвестный мне район города.

      Сейчас я стою перед идеально выкрашенной в белый цвет дверью. Возле дома припаркована машина последнего года выпуска, в саду трудится иммигрант, при дворе — фонтан и вымощенная круговая дорожка вокруг него. Я планировал пока что опробовать своё ораторское искусство с теми, кто стоит на одной социальной ступени со мной, но уж никак с самой вершиной.

      Сердце в груди бешено бьётся, чуть ли не вырываясь наружу. Такое сильное сердцебиение у меня было только в средней школе, а такой стресс я ощущал лишь перед заключительными экзаменами.

      Я подхожу к одному из домов, чей адрес значился в коротком списке, выданным мне в то же самое утро. Сейчас я не припомню адреса даже самого ближнего ко мне дома. Кажется будто это было настолько давно…

      Дверь открывается и на пороге меня встречает весьма влиятельный мужчина пожилого возраста. Конечно кто же ещё мог жить тут? Я начинаю без разбора говорить ему то, что наказала мне моя новая «хозяйка». Сейчас, вспоминая это, я смеюсь из-за всей нелепости и пошлости этого прозвища. Сложно поверить, что тогда мне нравилось говорить это, что я чувствовал себя под защитой.

      — Работаешь первый день? — старик улыбнулся и протянул мне за книгу и несколько долларов чаевых.

      — Благодарю, — зачем-то я поклонился и, стыдясь своей работы, повернулся и быстрым шагом поспешил удалиться из этого квартала.

      Так я провозился до самого вечера, кроме денег за книги, получив сверху ещё около двадцати долларов чаевых. Этого в те времена было достаточно, чтобы скромно, но всё же покутить в пивной. Сейчас же эти деньги нужны только для розжига, да и то используются редко из-за той жадности, которая толкает большую часть нашей группы (включая меня) на безрассудное накопительство в надежде того, что мы после сможем вернуть всё, как было, и приобрести квартирку где-нибудь на окраине. Конечно, вчера я уже выпил немало, но… Надо было ведь хоть как-то отпраздновать столь прекрасное явление, как первый день на работе. Я заметил, что чаще стал находить причины для выпивки — моя жажда к алкоголю становилась больной. Я готов был купаться в спирту, задыхаясь испаряющимися парами. Тогда мой мозг думал: «Что в этом такого плохого, раз его функции схожи с кислородом? Он просто быстрее всё уничтожает».

      Сейчас я — на пересечении неизвестных мне проспектов, возле телефонного аппарата. Как только раздаются гудки, я прикусываю губу, но на размышления мне не дали достаточно времени.

      — Привет, Гарри, — дрожащим от неуверенности голосом здороваюсь я и сразу перехожу к теме, вываливая всю информацию. — Я сегодня получил новую работу. Ну, наверное, слышал, что психбольница сгорела, так вот… У меня новый босс, а ты говорил, что я безнадёжен, — я коротко смеюсь. — У меня сегодня поднакопилось достаточно много деньжат и я подумал — почему бы нам не пойти сегодня вечером в ту пивную? Ну… В ту, о которой так разглагольствовала твоя кузина.

      По ту сторону телефонной трубки полнейшая тишина, не слышно даже дыхания и окружающего ума. Мурашки пробегают у меня по спине, когда я представляю себе нескольких зловещих монстров из рассказов Стивена Кинга.

      — О чём ты? Нейтан, больница в целости и сохранности. Ничего никогда с ней не случалось.

      — Ну так что?

      — Прости, Нейт, но я сегодня не могу — у меня полно работы. Сам знаешь…

      — Да, конечно, я понимаю, — облегчённо выдыхаю я и, попрощавшись, кладу трубку.

      Но я всё равно иду в ближайшую пивную и спускаю все так трудно заработанные сегодня деньги. Спускаю на роскошную обстановку, спускаю на роскошный алкоголь, спускаю на роскошных крыс и тараканов, ползающих в моей чашке с арахисом.

***

      Мы подходим к АЗС. Мне даже кажется, что мы оказались на том же месте, где я в последний раз встретил того чудака, что предлагал мне работу. Что странно, я до сих пор не то что не запомнил, а попросту не знал его имени. Иногда меня посещали мысли, что, возможно, он всего навсего плод моего больного воображения — так мало я о нём знал, но так часто он появлялся.

      Время над АЗС поработало больше всего. Может быть, тут какая-то дыра и этот маленький домик с облупившимися стенками и пустыми колонками — оазис для существования? Хотя… Какой уж там оазис, если там ты можешь ещё больше ощущать голод, жажду, умереть в конце концов!

      Мы с Мэнни, как всегда, остаёмся на стрёме, чтобы успеть вовремя предупредить. Иногда моё тщеславие брало верх и я возмущался тому, что нас оставляют здесь, хотя мы по значимости превосходим даже нашего «великого командира».

      Мэнни, казалось, наплевать на всё, даже на своего «питомца». Увы, но это дитё для меня было… Просто пустым местом и я бы не обращал на него внимания, если бы он не крутился вокруг него. Вместо того, чтобы возмущаться, Мэнни просто отодвигает листы газеты и садится на скамейку, положив ноги на пустой контейнер из-под пива. Сейчас я бы выпил всё, даже самое дешёвое, самое отвратительное, с желтоватой пеной и запахом мочи. Надо было избавляться от пристрастий ТОГО времени. Мэнни избавился, а я — нет…

      — Тебя ОН тоже бесит? — спрашиваю я и киваю головой в сторону магазинчика.

      Мэнни ничего не отвечает. Я заметил, как он стиснул зубы так сильно, что чуть не прокусил фильтр найденной сигареты. Я знал, что временами я его бесил, чувствовал себя виноватым, зарекался больше никогда так не поступать, а потом всё повторялось заново. Если бы я был на его месте, я бы давно заорал на себя, дал пинка под задницу и отказался куда-либо идти, если бы меня, то есть не меня, как Мэнни, а меня меня, не выкинули или не оставили на растерзание дродам. Странно то, что все боялись дродов — до того, как я встретил Габриэль, они меня не тревожили. Напротив, они как-то даже старались не подходить ко мне. Но теперь… К моей ненависти к Габриэлю, точнее, к основным причинам добавилось и то, что он излучал что-то, что могло заставить птиц метаться и нападать на нас.

      — Прости… — коротко бросаю я и сажусь рядом, перевернув бочку от бензина.

      Мэнни отмахивается от меня рукой, как от назойливой мухи. Я ещё больше замечаю, как он чуть ли не перекусывает фильтр. В воздухе стоит запах прошедшего, если такое понятие существует до сих пор. Может быть, именно поэтому на заброшенной заправке воняет бензином, специями от начос, а от Мэнни тянет тяжёлыми медикаментами, огнём и сигаретным дымом. Интересно, я точно также источаю запах прошлого? Спрашивать стыдно и я молчу, продолжая отсчитывать время.

      — Тебя не волнует перспектива того, что мы попросту сможем сгореть или погрузиться в вечный холод, если планета остановится? — внезапно спрашивает он, глядя прямо на меня.

      — Конечно же волнует, — я отвожу взгляд.

      — Опять задаю страшные вопросы, да?

      — Да какие уж там страшные. Давно уже пора нам взбодриться, — я опять выдаю какую-то глупость. Чувствую, как я краснею от стыда из-за произнесённых слов.

      — Идите уже сюда! — нервно восклицает Габриэль и я чувствую, что с меня будто убрали какой-то тяжёлый груз.

      Но всё это не из-за того, что если ОН зовёт караульных, то можно бросить всё и просто расхищать неожиданно свалившуюся наживу — я не любил, когда были люди, особенно если мне приходилось оставаться вместе с ними один на один.

      Пожалуй, теперь моё описание будет не столь пространственным, сколько осязаемым — я заметил, что моё зрение будто становится всё хуже — я еле мог различить очертания предметов вдали даже в очках. Может быть, это всё связано именно со временем…

      В маленьком четырёхугольном домике пахнет елью, рождественской елью, шоколадом, бензином, лаком для волос и… страхом. Мне не нравится это место. Тут всё замерло также, как и снаружи, но на тех участках, куда не падал солнечный свет, покоилась сантиметровая пыль. Эта пыль оставалась на моих пальцах — я мог взаимодействовать с ней и мне не нужно было вырывать её из застывшего пространства с чудовищными усилиями. Значит, то, что осталось на свету смогло продолжить своё существование?

      Я отшатнулся. Из-за прилавка на меня глядел маленький трупик старичка с глубокими глазами, подёрнутыми пылью и старческой мутной плёнкой. Он сидел на полу на корточках, прижав колени к подбородку и подняв голову в сторону окна. Но мне казалось, будто он смотрел на меня. Ещё в ТОМ времени я вычитал, что такой эффект может проявляться, например, на картине, когда художник постарался над симметрией и разместил зрачки прямо посередине белка. А ещё я слышал о том, что раньше картины рисовали с уже умерших людей…

***

      — Может, ко мне переберёшься? Ты выглядишь потрёпанным, — такие слова выдал мне Гарри после того, как мы встретились после моей «работы» и решили прогуляться до кафе.

      Мы выбрали маленький столик, рассчитанный на одного человека, примостившийся прямо возле двери, зажатый между навесным садиком для цветов и стойки с зонтиками. Тогда было воскресенье. По крайней мере, мне так кажется. Количество людей давило на меня, я уже давно не выходил из запоя, насыщая своего внутреннего монстра, требующего больше.

      — Или денег стало слишком много? — решил пошутить тот, на что я лишь огрызнулся.

      Голова болела. Огни свечек выплясывали устрашающее танго со смертью. Было сложно соориентироваться в этом скоплении звуков и запахов. Я словно был в некой прострации, вакууме, не дающем мне нормально размышлять, принимать решения, действовать.

      — Куда к тебе?

      — Ну, в ту каморку на чердаке, помнишь?

      Перед моими глазами всплыла его маленькая комнатушка в помещении старого жил-комплекса на окраине Сан-Франциско. Для того, чтобы добраться до центра, нужно было тратить не меньше сорока минут и ещё стоять столько же в пробках, чтобы пройти разделительный мост с последующей полноценной проверкой. Я тогда не очень верил во всяких привидений, вампиров, гномов и прочую ересь, но у меня тогда как никогда проявлялось стадное чувство — если кто-то говорит, что там опасно (пускай так будет говорить и дурачок-конкурент с другой стороны города), то так оно и есть. К тому же, мне, городскому жителю, не нравилась перспектива отключения воды и туалета в другом доме напротив, куда выстраивались все добрые соседи Гарри. Нет уж, я слишком ленив, чтобы таскать свою задницу с седьмого этажа на пятый соседней постройки, чтобы просто по-человечески посрать. Нет, на самом деле мне не нравилось то, что в доме Гарри частенько околачивались девушки, не задерживавшиеся с ним и трёх дней.

      — Спасибо, но я пожалуй и откажусь. Мне и так вполне хорошо. Работа есть, развлечений хватает, остаётся только повеситься со скуки. Взял от этой жизни всё, попробовал всё!

      — Не совсем всё.

      Когда Гарри говорит так, он подразумевает лишь плотские утехи. Часто мне казалось, что это слишком низменно для такого человека, как он. Обычные люди, заинтересованные только в сексе не могли бы заслужить звание одного из самых лучших психологов города. Хотя… Старина Фрейд ведь смог.

      — Гарри, сколько раз мне повторять тебе одно и то же — мне нет и тридцатника, чтоб ты знала. Спешить мне некуда. Я чувствую себя старым только в день своего рождения. Как только пробьёт полночь, я напрочь забываю абсолютно обо всём.

      — Я не об этом. Я припоминаю твою Нэнси. Я про другое.

      Я долго вглядывался в его выражение лица, глаза, в эту осклабившуюся ухмылку. Кажется, я понял, но я сразу же отряхнулся от этой мысли и, вздохнув поглубже, залпом опрокинул стопку с текилой.

      Гарри выдернул у меня её до того, как я успел допить.

      — Тебе стоить завязывать с этим, — поучительно произнёс он, подзывая официанта, чтобы он убрал весь алкоголь в радиусе моего видения, щедро заплатив ему сверху.

      — Ты мне не отец и не маменька, не стоит так обо мне волноваться.

      — Дело не в этом. Ты можешь подохнуть, а гроб с твоим обрюзгшим телом я нести не буду! К тому же, ты в последнее время стал употреблять всеми этими чипсами.

      — Если хочешь поговорить о моих «болезненных» пристрастиях к выпивке и фастфуду, мог бы не вытаскивать меня на люди, чтобы обосрать прямо перед всеми!

      — Как ты не видишь, что ты себя убиваешь! У тебя спирт уже желудок чуть ли не насквозь проел, ты питаешься только арахисом и кое-какими крошками в баре! Ты, тупица, даже не можешь обратить на это внимания! — он не выдержал и ударил кулаком по столу. Звук разбившейся рюмки дребезжащим эхом отдался в моих ушах. Я ощущал колебания барабанной перепонки. — Ты не жирный! Ты не толстый хряк, на тебе даже живого места нет! — истерика такого, казалось, спокойного человека ничуть не пугала меня, я даже не мог заставить себя удивиться. Как сейчас помню, как я сидел с видом дурачка, расплывшись в улыбке, а после просто встал и медленно, под взгляды посетителей, зашагал в направлении городской ратуши.

      С той поры я больше не видел Гарри. Или просто моё сознание до сих пор затуманено и я попросту не способен вспомнить эпизоды моей прошедшей жизни до последних моментов. Моя память тоже замедляется и мне всё тяжелее прокручивать всё заново и заново. В моих ушах только играет музыка будущего. Мне легче представлять себе будущее, ведь именно оно не причиняет мне боли и страданий. Я могу сделать его таким, каким хочу.

***

      В этой цитадели страданий все разбрелись кто куда. Лишь я одиноким призраком бродил по отделам, вглядываясь в своё отражение — я не видел его так давно. Всё лицо заросло бородой, волосы всклокочены, очки покосились от многочисленных ударов. Но я всё равно кажусь себе слишком жирным. Заправский королевский пудель. Если найду бритву, то сразу же приведу себя в порядок — я не собираюсь ходить так даже сейчас.

      Я в отделе с консервами. Странно, что сюда пока никто не заходил. А вот тут воняет перегорелым мясом, угольками. Мне тут не нравится. Голова кружится, как от длительной пьянки. Не думаю, что тут стоит что-то с собой забирать.

      Я уже собираюсь уходить, но мой взгляд привлекают маленькие бабочки с сиреневыми крыльями на каждой этикетке. Клянусь, изначально такого не было. Стоило мне лишь отвернуться… В памяти появляется очередной фрагмент и кусочком мозаики занимает своё место в моём мозгу. Где-то я уже видел это создание, в ТОЙ жизни. Помню, что эта встреча была для меня пугающей, помню приторный вкус карамели, смрад прелых листьев, голубую ткань плотного платья, чужое сердцебиение.

      — Нейтан, как тебе? — откуда-то выползает мымра Жо и мои воспоминания опять путаются в тугой узел.

      На ней безвкусное платье из 50-х, смотрящееся на её теле оболочкой от хорошенькой ветчинки. Но Жо всё равно не комплексует, кокетливо наблюдает за мной и ждёт моей реакции. Она знает, что я не посмею ничего возразить против и за — Габриэль плотоядной акулой шатался где-то тут. Я молча киваю ей в ответ. Рассказы бывалого Мэнни, попавшего в эту шайку задолго до меня, настораживают. В ТОЙ жизни он был хорошо знаком с этой барышней, после первой же недели знакомства уверял меня в лёгкости её поведения и в том, что она вешалась на шею любому мужчине, которого она видела, но я не до конца доверял ему. Пускай Жо иногда и наскучивала мне, она казалась мне отличным собеседником — ничего более. Она не привлекала меня, как женщина.

      Жо обидчиво поджимает тонкие губы и уходит обратно. Габриэлю она жаловаться не любила — это не в её принципах. Сама нарвалась — сама и отвечай.

      Я поворачиваюсь, чтобы подетальнее рассмотреть изображения насекомых, но я вижу лишь пелену. Я остаюсь один.