Наблюдатель

      В детстве я всегда мечтал стать именитым художником или же писателем. Но годы проходили так быстро, что я всё больше и больше проклинал судьбу и скоротечность времени, осознавая, что от меня не зависит абсолютно ничего. Годы прошли, а мечты детства так и не сбылись. В детстве ты не знаешь несчастья, ведь даже родители, которые, казалось, должны потихоньку вводить в жестокую взрослую жизнь, врут и попросту вселяют в тебя уверенность в том, что ты никогда не закончишься, что ты не потухнешь так же быстро, как свеча у открытого огня.

      Я даже не знаю к чему я сказал такую глупость. Сейчас всё слишком запутанно. Я закрываю глаза и под музыку своей агонии прислушиваюсь к внутреннему монстру, чувству, раздирающего меня изнутри. В найденном мною укрытии я одинок, защищён, я построил свой новый мир, используя только то, что, как говорится в народе, ломается у человека после какого-либо сильного сотрясения — осколки разбитого стекла, оставшиеся крохи рассудка, сломанную психику… Звучит слишком розово для меня, я это понимаю, понимаю, что не так учил меня мой благочестивый отец, презирающий современное общество, консервативный, недоступный для постижения чего-либо нового. Он всегда твердил, что настоящий мужчина может испытывать какие-либо сильные эмоции только три раза жизни — заплакать при рождении, заплакать при рождении своего первенца и при первой застигнувшей его смерти. Я всегда думал, что это чушь, но всё же предпочитал закрываться в себе, за место того, чтобы испытывать хотя бы мало-мальские тревоги. Поэтому сейчас мне было намного легче, чем остальным из нашего «отряда».

      Для того, чтобы успокоиться, мне нужно уйти в себя. В полной тишине я досчитываю до 100, медленно вдыхая холодный воздух на каждой нечётной и выдыхая на каждой чётной цифре. Мне требуется немного времени, чтобы прийти в себя. Иногда хватало даже минуты, когда я вонзался зубами в рукав своей походной куртки, найденной в одном из вскрытых армейских складов.

      Мне кажется, будто подо мной дрожат рельсы. И это я ощущаю в прямом смысле этого слова. Мы стоим на старом вокзале. Я стал слышать звуки прошлого и этот факт меня довольно тревожит. Я слышу того, чего не слышат другие. В этой способности есть повод возгордиться собой, но мне охота лишь трясти от страха, подозревая себя в полнейшей невменяемости.

      Звук из прошлого будто бы проходит сквозь мою черепную коробку, ударяется и выходит, рассеиваясь, как свет в призме. Я не совсем понимаю происходящего вокруг, но я рад — чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

***

      За последнюю неделю я поругался абсолютно со всеми своими знакомыми в этом захудалом городишке разврата, где каждый грешник с пеной у рта тыкает на твои маленькие недостатки, забывая о своих. Да, в ту ночь, стоя у окна снимаемой квартиры в мотеле, именно так я уверял себя в своей невиновности.

      Отель размещался возле частной кондитерской и в мой нос ударял запах горького шоколада. Комок тошноты из-за этого всё больше подкатывается к горлу. Становится всё тяжелее и тяжелее дышать. Нередко меня посещают мысли о том, как бы закончилась моя жизнь, если бы я не был настолько труслив.

      Из состояния полнейшей прострации меня выводят ментоловые сигареты из отеля. Вот бы сейчас вернуть те времена, когда в каждом никудышном городишке можно было найти себе убежище и в тишине зализывать свои раны, не слыша стоны и рассерженные крики «постояльцев».

      Я затягиваюсь поглубже. Я никогда до этого не курил, но мне сейчас легко, я практически не чувствую привкус дешёвого табака.

      В голове мелькает мысль о том, что мне стоило бы попросить у «начальства» отпуск и уехать во Флориду к родителям. Но вся проблема в том, что я даже толком не знаю на кого не работаю. Я даже не знал своих коллег; всё, что мне было известно о работе — это только то, что меня на неё позвал кочень странного вида тип и теперь я разношу книги с непонятным содержанием под руководством женщины, не внушающей доверия. Не так я представлял себе свою будущую работу, когда шёл устраиваться на обычного психолога. Думал, что буду сидеть как консервированная сельдь в четырёх стенах, но в итоге вышло всё с точностью до наоборот. Раньше думал, что мне нравятся приключения, но теперь… Как-будто старость берёт своё. Или я опять накручиваю себя.

      Свет, ради экономии, отключают ровно в десять часов. Немного напоминает тюремный распорядок дня. Я привык засыпать после трёх часов ночи, пускай даже если через три часа у меня состоится важная встреча моей жизни.

      Я ещё долго ворочаюсь в постели, пытаясь заснуть. В голову приходят те странные мысли, о которых ни один здравомыслящий человек не думает в дневное время суток. Я ловлю себя на мысли о том, что никак не могу вспомнить адрес родительского дома — я не был в родных краях не так уж и много, но воспоминания о пережитой жизни мутны. Как-будто смотришь сквозь старую зелёную бутылку. В таких ещё раньше отец приносил напитки на Рождество.

      За соседней стеной играет музыка. Это напоминает мне о ночах, проведённых в тесной общаге, когда ты пытаешься учить конспекты, в то же время не отставая по пристрастию к пьянству от своих соседей.

      На утро мне предстоит встретиться лицом к лицу с «высшими органами». Я ещё не до конца понимаю, как это сделать, но уверен, что у меня всё получится.

***

      Моя задача помимо лечащего врача, состояла в наблюдении за тем, что происходило в радиусе нескольких километров. Моё дело состояло не в разведке — лишь в сборе нужной информации. У меня было собственное радио. Некоторые радиостанции до сих пор продолжали вещать круглосуточный марафон современных песней, и мне с каждым разом всё больше и больше казалось, что радиосигналы, пройдя такое большое расстояние, попадают только в мой приёмник, что теперь только я могу слушать джаз и монотонные разговоры давно умершего писателя, бережно сохранённые и прокручиваемые на каждый день его рождения. Были и немногочисленные выжившие — я изредка отчётливо слышал их переговоры в те моменты, когда шум между станциями на время заполнялся их голосами. Но Мэнни всегда смотрел на меня с каким-то сожалением, будто я всего-навсего сошёл с ума.

      Бабочки, увиденные мной ещё на АЗС, не давали мне покоя. Я определённо видел это изображение где-то ещё в ТОЙ жизни. Это же самое мрачное пятно я нашёл и на заброшенной станции, но тогда я принял её всего лишь за граффити. Сейчас я и не вспомню, когда именно осознал и когда именно мой мозг создал из этого чёткое изображение насекомого.

      Флорида беспокойна всегда. Меня не удивило то, что я услышал от двух незнакомых мне людей, переговаривающихся между собой, возможно, за несколько сотен километров. То место, куда мы направляемся… Его сейчас почти не существует. Весь эпицентр пришёлся именно на восточное побережье. Я предполагал, что это могло быть правдой, но всё же молил судьбу, чтобы этот кошмар так и оставался кошмаром.

      Я закрыл глаза, вдыхая в лёгкие спёртый жаркий воздух. Откуда-то пахло солёной водой, но до Великих Озёр и океана нужно было идти как минимум неделю. На душе так хорошо и спокойно. Я часто так закрывал глаза, порой настолько сильно зажмуривался и настолько засиживался, что, как только я вставал, перед моими глазами словно крутился калейдоскоп с разбитыми цветными стёклышками.

      Я вспомнил старую моторную лодку отца, пришвартованную в бухте близ города. Я планировал именно на это судёнышко. Оно уже пережило трёх хозяев, мотор барахлил, днище часто протекало. Только вот моя самоуверенность подсказывала мне, что мы сможем добраться на этом до Европы за считанные часы. Я ясно осознавал, что как только ключи окажутся у меня в кармане, я стану негласным предводителем этого сброда, что я стану их мессией. Я был переполнен какой-то подростковой жаждой к идеалу. И меня тогда нисколько не волновало то, что меня могли попросту оставить одного на берегу. Что уж скрывать, тогда я и не думал о том, где мы возьмём топливо и как мы все сможем уместиться в этой плавающей ванне.

      Я собирал своё детство по кусочкам. Я никогда не думал о прошлом так часто, как это делаю сейчас. Раньше я не мог вспомнить даже то, что ел на обед, но сейчас я отчётливо вижу каждый день, будто проживаю всё снова и снова. Часто во сне ко мне приходит образ нашего старого дома. Часто я вижу себя сидящим за столом с бумагой в руках. Я долго ломаю голову в попытках вспомнить написанное, но перед глазами пляшет лишь размытое изображение.

      — Что-нибудь узнал? — Мэнни приподнимает голову с рюкзака и вопрошающе смотрит на меня, пытаясь прочитать всё по моим глазам. Он знает, что я часто начал врать. Я дрожу под этим взглядом. Мне становится не по себе.

      Я долго думаю, прежде чем решиться.

      Он кажется мне тем, кому можно доверить всё, что угодно. Я напрочь забываю об осторожности, хотя её и следовало придерживаться в эти времена. Я кутаюсь в тонкую куртку и присаживаюсь поближе к нему.

      — Могу я тебе кое-что рассказать?

***

      Трясущийся поезд увозит меня в самые дали. Во Флориду. Я не стал долго дожидаться. Просто высказал всё в лицо той женщине и уехал на первом же поезде, подошедшем к перрону. Но её улыбку я так и не мог забыть. Хищный, почти нечеловеческий, оскал.

      В купе тепло и спокойно. Я ещё не знал, что именно я скажу, заявившись на порог родительского дома без предупреждения. Отец, как всегда, начнёт бурчать, мать — радоваться. Я так мало знал о этих людях… Они будто бы чужие. Они никогда не интересовались моей личной жизнью, я — их. Никто не обратил внимание на то, что я впадал в затяжную депрессию, никто не заметил того, как я стащил со старого серванта бутылку открытого коньяка, никто не заметил, как я распил его со своими «друзьями». Я не обвиняю их. По крайней мере, жил я в достатке.

      За окном — ливень. Это значит только то, что мы вот-вот приблизимся к побережью. Поезд качает из стороны в сторону, словно гигантскую колыбель. Поясница болит под тяжестью перенесённого сегодня дня. Я снимаю ботинки и укладываюсь на полку. Но уснуть мне так и не удаётся. Что-то тревожит меня, и я не могу понять что. Ощущение, будто кто-то или что-то следит за мной. Да, с появлением телефонов, сразу же стали строиться теории о конспирологическом заговоре, все в это верили без доказательств — так же люди верят в то, что они проживут долгую и счастливую жизнь. Но мой страх был куда более реален — в темноте купе отчётливо проступали два светлых огонька. Я хотел было верить, что это кто-то наверху зачитался допоздна, но храп с верхней полки, как раз напротив меня, говорил совершенно о другом.

      Я покрылся мелкой дрожью. Не в состоянии даже дышать, я крепко зажмурил глаза, мысленно заставляя неизвестное существо сгинуть. Поезд толкнуло, и я открыл глаза. Огоньки исчезли. В купе был только я и мой попутчик. Из открытого окна веяло сквозняком и успокаивающим запахом мокрой травы.

      Я включил свет над моей головой, с минуту спокойно посидел в тишине, собравшись с духом, вызвал проводника.

      Дверь купе открылась, пропуская внутрь заспанного мужчину с аккуратно закрученными усиками. Мне сразу стало легче. Само присутствие этого человека было лучиком, за который мне хотелось хвататься в конце тёмного тоннеля. Таких людей можно назвать «солнечными зайчиками» — они появляются словно из ниоткуда, но их присутствие только радует глаз.

      — Можно чашку чая, пожалуйста? — быстро тараторю я. Страшно разговаривать с незнакомыми людьми. Страх, вроде, детский, а всё равно остался.

      — Как скажете, сэр, — проводник вяло улыбается и покидает купе. Оно снова погружается в атмосферу заброшенного здания.

      Воздух здесь словно соткан из невидимой паутины. Я мог бы протянуть руку и она погрязла бы в ней. Тяжело дышать. В поезде холодно, но ощущение такое, будто нас медленно кипятят, изредка переворачивая с боку на бок.

      — Ваш чай, — проводник опускает кружку на столик и уходит, пожелав мне спокойной ночи.

      Может, напроситься к нему? Уверен, что он не будет спать. Ведь кто-то должен следить за машинистом. Или это не его работа? В любом случае, мне сейчас не помешала бы любая компания. Своего соседа будить не намеревался — мало ли какие мысли у этого детины. Лучше всего как бы ненароком оказаться возле комнаты, где засел мой знакомый с усами и, как бы невзначай, напроситься на огонёк.

      Чай без сахара, дешёвый, горький. От этого вкуса я вздрагиваю и просыпаюсь окончательно. Купе наполнено тишиной — только шум дождя за окном и мерное постукивание колёс по рельсам. Затихли и наверху.

      Я не мог точно сказать сколько сейчас времени. Наверно, около четырёх, или трёх… В любом случае, до рассвета было ещё очень далеко. Надо было как-то скоротать это время, но в впохыхах собранном чемодане, помимо одежды и документов, не было ничего другого. Я даже не прихватил ту злосчастную книжонку, что я обещал прочитать.

      Голова раскалывается. А ведь перед отправкой я ничего не пил. Наверно, уже хроническое.

      Я вновь положил голову на подушку, закрыл глаза, но сон так и не проходил. Хотелось плакать от всей этой безысходности. Я не могу заснуть уже несколько дней. Просто так получается: сижу допоздна, работая над чем-нибудь, становлюсь сонливым, уверяю себя, что смогу просидеть ещё несколько минут, а потом… Потом я не могу заснуть даже на рассвете. Все эти два-три дня чувствую себя разбитым. Меня уже больше не интересуют ни птицы, ни книги, ни работа. Хочется просто заснуть вечным сном и больше не испытывать никаких проблем.

      У меня появилась плохая привычка — отсчитывать секунды. С каждым мгновением я ощущал себя всё старее, зацикливался на смерти и переставал обращать внимание на всё то, что окружало меня. Вот и сейчас, каждый раз, когда поезд подбрасывало, я отнимал от таймера бомбы замедленного действия ещё тройку секунд. Я знал, что трачу всё это время напрасно. Сам ною о скоротечности, а потом просто лежу и считаю время, отведённое мне. Но это помогает мне заснуть.

      Просыпаюсь я от той же самой головной боли, погружённый в непроглядную тьму. В тот раз хотя бы луна освещала моё место заключения, теперь же — ничего, кроме кромешного мрака. Мне не нравится тишина, повисшая надо мной, мне не нравится здешняя атмосфера, мне не нравятся видения о прошлом, призрачной стеной ставшие перед моими глазами.