Истребители вампиров

Казалось, воздух вокруг был пропитан некой волшебной атмосферой: солнце еще не показалось из-за горизонта, но уже освещало бледно-голубое утреннее небо, выжигая золотые дыры в пока еще темных облаках. Воздух свеж и чист, да и в принципе настроение в этой обстановке приподнималось до нежно-романтического, однако Хосок все еще не спешит с признанием, считая себя не готовым сказать заветные слова. Что-то в нем говорит ему твердое: «Нет, не сейчас», и он прикусывает губу, истерзываемый сомнениями. И все же он решает прислушаться к своему внутреннему голосу и молчать, как рыба. — Что же ты сидишь? — спрашивает Хёк, и Шин как-то боязно оглядывается, боясь, что тот каким-то неземным образом прочитал его мысли. — Ложись спать, ты, наверное, очень устал. — А? — переспрашивает тот. — Ага, сейчас, — он начинает елозить на старом пледе, пытаясь устроиться поудобнее. Сухая трава шуршит под пыльной тканью, но смягчает сухую землю, становясь своего рода периной. Минхёк поднимается и направляется к машине. Он роется среди тряпья в багажнике и достает очередную тряпку — одеяло, проеденное молью, дырявое, но теплое, его любимое. Он стряхивает его, и откуда-то выпадает мертвая ночная бабочка. Парень относит его к Хосоку и укрывает его, подтыкая ото всюду так же, как когда-то делал и сам Хосок ему, но он также натягивает это одеяло ему до ушей, «чтобы не надуло, а то болеть будут». Хосок испытывает трепетные чувства, когда младший о нем заботится, даже немного краснеет (благо, из-за одеяла, пусть и не очень приятно пахнущего, Мин этого не увидит), а мысли об этой милой заботе позволяют ему сладко заснуть без кошмаров. Шин просил разбудить его через полтора часа, но Минхёк смотрит на него, забывая про свой питательный суп, думает, что старший спит слишком сладко, и ему вовсе не хочется, чтобы хён спал так мало. Минхёк даст ему побольше времени на сон, потому что он заслужил. *** — Эй! Почему ты разбудил меня так поздно? — Хосок сонно дуется на него. — Хён, мы приехали к четырем часам, а сейчас семь утра. Семь утра это не так уж поздно. — Мы не можем опоздать! — он неуклюже подбирает тряпки и пластмассовые контейнеры с едой для Минхёка, закидывая все в машину. — Зато ты выспался, — возражает тот, надувая губки. — Мы бы в городе отоспались, — пытается приободрить его Шин. — Не обижайся, ладно? А Минхёк не может обижаться, тем более на Хосока. Он кивает и запрыгивает в машину со своим пледом, с которым вот только что спал его хён, подкладывая его себе под голову и удобно располагаясь на переднем сидении. — Спокойной ночи, — в шутку желает Хосок. — Ага, сладких снов, — улыбается Ли. На лице Хосока счастливая улыбка. Конечно, Мину не очень удобно спать таким образом, и он с удовольствием бы поменялся с ним местами, дав тому поспать вместо себя, но такова схема (если бы машину ночью вел Хосок, Мин вряд ли смог защитить их со своим ранением, поэтому ему пришлось уступить в этом старшему и позднее ютиться в машине, пытаясь уснуть в трясучке по неровной дороге). Главное, сейчас Шин отвезет его в город, где тот сможет выспаться на более-менее мягкой постели, нежели на земле или в салоне машины. Через несколько часов они уже подъезжали к городу. Уже темнело, и Хосок волновался, как бы на них не напали вампиры, но Минхёка не будил. «Пусть выспится, — думает он, глядя на то, как сладко спит младший. — Ему нужно больше отдыхать». Вот уже на горизонте показываются дома, тонущие в темноте приближающегося вечера. Хосок, подъехав к ним ближе, сбавил скорость. Ветхие деревянные ворота, почти сгнившие и где-то подбитые железными прутьями для хоть какой-то прочности, были открыты настежь, приглашая любого путника на огонек. Дорога была выложена из мелких кирпичиков, некоторые из которых уже осыпались, а какие-то куски этой самой дороги, видимо, не пережившей какие-либо стихийные бедствия или городской суеты, были заменены песком или камнями. Сами дома были невысокими, максимум в два этажа; в основном это были разного рода заведения: трактиры, сомнительные театры, на которых последняя афиша была о спектакле четырехлетней давности, публичный дом, несколько жилых домов, мастерская (в большинстве своем основывалась на изготовлении гробов и запчастей для различных бытовых механизмов, подошв для обуви), а также, собственно, нужный им мотель, но где-то в конце был слышен стихающий шумок совершенно крохотного рынка. Все это плотно ассоциируется у Хосока с диким западом. Он останавливает машину у мотеля, под тарахтящий шум умолкающего постепенно мотора, и начинает будить товарища: — Эй, Минхёк-а, просыпайся, — он легонечко похлопывает его по щекам, но для того это оказывается слишком неожиданным, и он резко подрывается, скорчив смешную сонную рожицу, тем самым заставляя Хосока улыбнуться. — А? Что происходит? — оглядывается тот. — Прости, — он поглаживает его по плечу. — Мы приехали, выходи. Хосок ведет сонного Минхёка под руку, держа за плечами тяжелый рюкзак, отдав младшему нести лишь его любимый плед. Шин заказывает им номер, пока Хёк потирает глаза, еще не до конца проснувшись. Он выглядит невероятно мило сейчас, и Хосок тихо умиляется, как бы про себя, чтобы никто не заметил. — Вот это место пока побудет нашим домом, — говорит он, когда заходит в номер. — Располагайся. Обшарпанные обои грязно-зеленого, болотного цвета, с еле видными на них цветочками и каким-то еще орнаментом; пятна на них и на пожелтевших с годами потолках, много противный с непривычки и тяжелящий легкие запах плесени и сырости, а также пробегающие иногда жучки-паучки и тараканы. В туалете грязная плитка и разбитое зеркало, в унитазе кое-как да и то через раз работает слив, батареи ледяные, а полы жутко скрипучие и слишком ветхие — у Хосока, когда он ступает по этим доскам, чувство, будто бы они под ним сейчас проломятся. Шин хмурится, ему не хочется, чтобы его солнышко (он и сам не понял, когда это он вдруг стал его так называть) ночевал здесь, но выбирать не приходится. Он подходит к нему и забирает плед, готовит ему постель и помогает улечься. — Вот теперь спокойной ночи, — говорит он засыпающему Мину. — Сладких снов, — зевая, отвечает тот. Хосок улыбается и целует его в лоб, укрывая пледом и уходя к своему месту.