15
30 июня 2018 г., 22:56
Этим вечером было дождливо. Мелкий, холодный, проклятый дождь. Небо было покрыто мягким одеялом из туч, казавшихся Эрмалю удушающими. Будто он находился под прессом, который давил на него, не давая дышать.
Даже небо плакало вместе с ним. Нежными слезами, не имевшими ничего общего с горькими слезами парня.
Он слонялся из комнаты в комнату, не задерживаясь ни в одной из них больше, чем на 5 минут. Кудрявый чувствовал себя уставшим, смертельно уставшим, будто собственное тело было для него тяжкой ношей, которую он носил на плечах.
Апатичный.
Подавленный.
Нервный.
Тень — вот во что превратился Эрмаль за эти месяцы. Он ослаб. Проиграл в этой борьбе.
Даже сконцентрироваться на учебниках стало невозможно. Ему никак не удавалось заставить мозг работать. Сознание отказывалось оставаться с ним, отправляясь в неконтролируемое путешествие.
Он молил небеса, чтобы ему послали утешение, снова позволили дышать без этой тяжести. Но с каждым днем становилось только хуже. И он совсем не был уверен, что сможет продолжать жить в таком состоянии.
Все было так сложно и так грустно. Он чувствовал себя таким одиноким. Единственное, что могло немного приободрить его — музыка. Эрмаль писал и чернила лились по листу бумаги, унося за собой его страхи.
Его тексты были похожи друг на друга: короткие, без конкретной темы, но очень искренние и грустные. Он научился жить по соседству с грустью в одной комнате, хотя никак не мог к этому привыкнуть. Она постоянно была рядом с ним, также, как и тревога.
Парень часто думал над тем, насколько боль от синяков и ушибов сравнима с болью, которую приносили его внутренние переживания. Раны образовывались и вскоре заживали, в то время, как его моральное исцеление так и не наступало.
Он даже не знал, есть ли у него еще сердце. Не знал, где оно спряталось. Может, сбежало. Может, умерло. А может, его никогда и не было.
— Я так больше не могу, — во весь голос кричал кудрявый, стоя перед зеркалом. Он орал на свое отражение, будто оно не было частью его самого, будто оно могло сойти с зеркальной поверхности и обнять его. Эрмалю было холодно. Он постоянно ощущал холод от того, что рядом с ним не было Фабрицио, способного согреть его.
Он со злостью ударил зеркало и оно разлетелось на мелкие кусочки, разрезая его руку, все еще сжатую в кулак. Но кудряш не почувствовал боли. Более того, он не почувствовал вообще ничего. Он оперся руками о холодный мрамор раковины, склонил голову и коротко дышал. Он не шевелился, только грудь ритмично опускалась и поднималась.
Отдаленный шум заставил его подпрыгнуть, выведя из состояния коматоза. Он взял в руку кусочек, бывший когда-то фрагментом зеркала, и стал вертеть его пальцами. Острые края холодного стекла резали кожу. Ему необходимо было почувствовать хоть что-то. Словно мантру он повторял себе: где кровь, там и жизнь. И та, что стекала по его запястьям, несомненно была жизнью.
Нет, парень не наносил себе смертельные раны, не это было его целью. Он никогда этого не хотел. Но грусть, злость и отчаяние отпечатались в его разуме, пока это не стало совсем невыносимо. К этому моменту он решил, что физическая боль — единственный способ заглушить душевные муки. По крайней мере, единственный, о котором знал Эрмаль.
Попытавшись прибрать беспорядок, который он устроил в ванной, кудрявый направился на кухню, ждать отца к ужину.
Фабрицио сидел на холодном кафеле ванной комнаты с сигаретой, зажатой между губами.
Он не спал несколько дней. Он не ел несколько дней. Он не появлялся в баре несколько дней. Он не делал ничего, только сидел дома и занимался самобичеванием.
Он испытывал беспокойство. Нестабильность. Потрясение. Нервозность. Его глаза постоянно были на мокром месте, а рот то и дело растягивался в широком зевке.
Часами его трясло, а руки едва могли удержать сигарету. Он закутался в теплое одеяло, что, впрочем, не улучшило ситуацию. В то же время его лоб был покрыт потом, каплями стекавшим по лицу мужчины.
Он провел ночь, склонившись над унитазом, содрогаясь от спазмов. Его желудок сжимался в невыносимых спазмах, не дававших даже дышать.
Кроме того, безумно болели суставы. Ноги налились свинцом. Руки не поднимались. Мышцы не слушались.
Фабрицио не хватало смелости посмотреть на свое отражение в зеркале, но он мог бы поспорить, что вдобавок ко всему у него были расширенные зрачки.
Самым тяжелым в наркозависимости было воздержание. Он не мог не употреблять больше четырех дней. Героин был частью его и Фаб жил для него. Он дремал под кожей, но просыпаясь и чувствуя голод, начинал кричать.
И Фабри кормил его.
Он обещал бросить. Каждая доза была последней. Каждое воздержание заканчивалось одним и тем же. И каждый раз он проклинал самого себя.
Проклятый трус.
Очередной спазм в желудке. Только слюна и желчь. Он решил, что монстр отступил. Что его больше не существовало.
Он бы бросил рано или поздно, да. Как только Эрмаль вернулся бы к нему. Фабри был слабаком, он отказался от реабилитации при первом же осложнении. На первом же препятствии. Но если бы мелкий был рядом с ним, конечно, он смог бы противостоять чему угодно. Он обещал это сам себе, в то же время, как с усилием добирался до очередной дозы.
Дрожащими руками, проклиная все на свете, мужчина высыпал немного порошка на уже разогретую ложку, разводя его с водой и лимонным соком. Держать палец на зажигалке требовало от него титанических усилий, как и набирать эту жидкость в шприц. Кое-как попав в вену, он резким движением ввел в нее наркотик.
Как только вещество начало оказывать свой эффект, Фабрицио рухнул на пол, снова начав дышать.
***
— Что, блять, произошло в этой ванной? Голос отца отчетливо дошел до слуха Эрмаля, но парень остался равнодушным. Конечно, страх никуда не делся, но он уже привык к кулакам. — Это я, но это была случайность. — Случайность? — голос, который становился все громче и звуки шагов оповещали о его приближении. — Случайность? Серьезно? — отец уже стоял напротив мальчика. — Да, я… — пустота. Он не мог найти приемлемого объяснения разгрому таких масштабов. — Не знаю, просто так вышло. — Это и есть твое оправдание? — Мне больше нечего тебе сказать. Мгновение. Удар в лицо. — Вообще-то ты тоже живешь здесь. Когда уже ты станешь более ответственным? — Я не живу здесь, я умираю. Отец рассмеялся. Звук его смеха становился все громче. Эрмаль не в силах был понять, что веселого было в его ответе. — Эрмаль, ты еще не понял, что мне похуй на тебя? — мальчик испытал отвращение, услышав свое имя из уст отца. Отвращение и злость. — ТАК ДАЙ МНЕ УЙТИ! — кричал он во весь голос, вставая и подходя вплотную к родителю, с вызовом глядя ему в глаза. — Чтобы ты вернулся к своему любовничку-пидору? Даже не думай. — Еще один смешок. Очередное издевательство. Парень только сильнее злился. — Ты принадлежишь мне. — прошептал ему на ухо отец, проводя по щеке тыльной стороной ладони. Мерзко. Отвратительно. Грязно. Эрмаль с силой оттолкнул его, заставив потерять равновесие. Вместе с телом родителя на пол упала и связка ключей, которые он постоянно прятал в кармане своих брюк. Свобода была в одном шаге от мальчика, достаточно было протянуть руку и схватить ее. И ему это удалось. Минуту спустя Эрмаль бежал под римским ливнем, а ветер развевал его густые черные кудри.
