summer

Когда Чан переехал из Сиднея в Сеул, он совсем не думал, что будет так скучать по пляжам. Но несколько лет в шумной, суетной столице с ее бесконечным гудением машин, светом неоновых вывесок и толпами, что не редеют ни днем, ни ночью, сделали свое дело. В душе стало тесно. Хотелось простора, ветра и соленого воздуха. Лета. Горячего, обжигающего песка под ногами. Звуков прибоя, мягких, как старая колыбельная. Хотелось бескрайнего горизонта — чтобы смотреть вдаль и не видеть конца. Красота. Именно поэтому этим летом парень наплевал на все и, собрав вещи, уехал в Пусан. Друзья говорили ему, что все корейцы приезжают на море именно туда. Потому что это портовый город, а еще — там потрясающие пляжи. Просторные, яркие, живые. У Чана уже от предвкушения немного кружилась голова. Пусан оказался таким, как он представлял — и даже лучше. Море здесь действительно синее, с тонкой рябью света на волнах. Песок светлый, чуть шероховатый, усыпан ракушками и блестящими камешками. Вдоль набережной — ряды кафе с яркими навесами, хостелы с вывесками на нескольких языках, шумные, живые, как сам город. И воздух — вкусный, теплый, влажный, с легкой горечью соленого морского бриза. Хостел, в котором поселился Чан, оказался неожиданно уютным: небольшие комнаты, деревянные полы, чистые простыни, запах стиранного белья. Его соседями оказались два парня — Минхо и Уджин. Веселые, шумные, оба с какой-то солнечной, теплой энергетикой. Минхо таскал с собой целую сумку мармеладок и предлагал всем подряд, а Уджин брал гитару и пел, вытягивая аккорды, которые эхом разносились по комнате. Заснули парни примерно к часам трем ночи. Но Чан лежал, уставившись в потолок, и вслушивался. Так тихо. Непривычно — в Сеуле ночи не бывают такими. В столице по ночам шум машин и людей преследует не меньше, чем днем. А здесь — из открытого окна еле слышно доносится шорох ветра, шелест тонких занавесок, запах моря. Волны перекатываются вдалеке — монотонно, спокойно. Когда часы показывают 4:09, Чан встает, надевает худи поверх футболки, оставляет на тумбочке записку — и уходит. Город спит, улицы пустынны, небо начинает светлеть. Воздух свежий, с чуть заметной прохладой, от которой по коже бегут мурашки. Он идет босиком по пляжу — песок еще прохладный, мягкий, влажный от ночного бриза. Чан хочет одиночества. Рассвета. Хоть на полчаса почувствовать, что мир снова замедлился и дышит вместе с ним. Но пляж оказывается не пуст. На песке, почти у самой воды, сидит мальчишка. Ветер треплет его растрепанные волосы. Он ест фисташковое мороженое, глядя вдаль — туда, где небо и море уже почти слились, и первые лучи медленно окрашивают горизонт в розовый. Чан замирает. Эта картина кажется нереальной — будто сцена из фильма, случайно подсмотренная через объектив камеры. Кто вообще приходит на пляж в четыре утра с мороженым? И кто при этом выглядит… вот так? Черные, как тушь, волосы, спадающая на лоб челка, тонкие черты лица, лисий прищур, светлая кожа, нос с легкой курносостью, скулы резкие, как вырезанные ножом. Красивый. Почти пугающе красивый. Чан даже не знает, куда смотреть — на горизонт или на него. Незнакомец вдруг поднимает взгляд и встречается с ним глазами. Проходит всего пара секунд. А затем он приветливо ему улыбается. И Чан чувствует, как внутри что-то мягко вздрагивает, будто кто-то щелкнул выключателем. У мальчишки брекеты. Но они совсем не портят улыбку. Наоборот — делают ее еще более искренней, немного детской. Очаровательной. — Здравствуйте, — говорит он. И это простое слово, сказанное с уважительной интонацией, кажется Чану неожиданно умилительным. — Здравствуй, — кивает Бан, позволяя себе бесцеремонно перейти на «ты». Потому что он итак знает, что уж точно старше этого ребенка. Да и тот, судя по всему, ни капли не против. — Вы тоже пришли посмотреть на рассвет? — Чан кивает и только хочет сказать что-то, но ему не дают, — Тогда составите мне компанию? Одному бывает одиноко. Чан невольно сравнивает парнишку с Маленьким принцем. Тот ведь, помнится, тоже говорил что-то вроде того. Когда разговаривал со змеей, произнес: «в пустыне бывает одиноко». И парнишка этот, возможно, и вправду совсем как Маленький принц, встречающий рассветы и провожающий закаты в одиночестве. Бан усмехнулся собственной фантазии и чуть мотнул головой, встряхнув своими кудряшками. — Конечно, я с радостью, — произнес он, присаживаясь рядом и ощущая под ладонями прохладный песок. Незнакомый мальчишка тут же счастливо улыбнулся. — Меня Ян Чонин зовут, — произнес он мягко, протягивая ладонь для рукопожатия и по-прежнему улыбаясь уголками губ. — Бан Чан, — отвечает ему Чан, пожимая ладонь. Она оказывается липкой от мороженого, и ему почему-то смешно от этого. Чонин — как ребенок, вечно пачкающийся, потому что фисташковое мороженое предательски тает и стекает по руке липкими каплями. — О боже мой, простите пожалуйста! Я-Я не хотел! — восклицает Чонин, одергивая руку. У него щеки тут же заливаются краской, и он опускает голову, ругая себя за неуклюжесть. Чан смеется и треплет парнишку по волосам. Уж больно ему захотелось это сделать. — Ничего страшного. Это было даже весьма мило, — усмехается Бан. И нет, он не лукавит. Это правда мило. Чонин, судя по всему, безумно сладкий мальчик. Чану даже хотелось сказать это вслух, но он не стал. Пусть у него и не было никаких задних мыслей, и он в прямом смысле имел в виду, что тот — сладкоежка, прозвучало бы все равно пошло. Подумает ещё, что Чан извращенец какой. — А Вы впервые в Пусане? Решили посетить пляжи? — интересуется Чонин, кусая вафлю своего мороженого. Она хрустит тихо, почти неразличимо на фоне шумящего прибоя. Ян смотрит на собеседника с любопытством, его волосы чуть колышутся от морского ветра, а щеки порозовели — то ли от холода, то ли от смущения. — Да, впервые. Я в Корее всего пару лет живу, — пожимает плечами Чан, кутая ладони в рукава худи. Воздух хоть и теплый, но на рассвете еще сохраняет ту прохладу, что приносит с собой ночь. — И да, Чонин. Давай на «ты», хорошо? Уверен, я не настолько старше тебя. Вот тебе сколько? — Мне восемнадцать, — говорит с застенчивой улыбкой парнишка. Он смотрит на свои колени, будто стесняясь, и уголки губ подрагивают от легкого волнения. — А Ва… Тебе? — Двадцать два, — усмехается Чан, заметив, как Ян мило осекся. — Вот видишь, разница всего четыре года. Это немного, так что говори со мной неформально. Мне так удобнее. — Это хорошо, — тянет Чонин, и голос у него становится чуть мягче, спокойнее. — Просто у меня есть друг Сынмин. Он меня всего лишь на четыре месяца и пару недель старше. А все равно ведь хеном называть заставляет! Поэтому я привык ко всем так вежливо. Он говорит, немного надув щеки, и снова облизывает мороженое, которое уже почти совсем растаяло. Капли скатываются по его руке, оставляя липкий след. Над морем медленно расплывается утренний свет — не яркий, еще приглушенный, с персиковыми и золотыми переливами. Воздух пахнет солью и чем-то сладким — то ли от вафли, то ли от самого Чонина. — Ну, а мне в целом непривычно все это. Заграницей такого нет, — пожимает плечами Чан и улыбается. Легко, искренне. Он наблюдает за тем, как Ян щурится на рассветное солнце, пряча нос в ворот свитера, и в этом жесте — вся подростковая неуклюжесть. Чонин оказался очень открытым и разговорчивым малым. Ему это нравилось. Не каждый способен быть таким живым с самого утра. — Заграницей? Ого, ничего себе. А ты откуда, хен? — спрашивает Чонин, и черные глазки его блестят от восторга, словно он увидел нечто поистине прекрасное. А на деле — смотрел всего лишь на Чана. — Из Австралии, — улыбается Бан, издавая тихий смешок, когда видит, как лицо Чонина изумляется от почти детского восхищения. Это настолько наивно и трогательно, что хочется еще что-то рассказать, просто чтобы Ян продолжал смотреть на него также. — Вау! Там, наверное, очень красиво! Я всегда хотел куда-нибудь заграницу. Но я даже в Сеуле не был, — говорит он. — Там и правда красиво, — выдыхает Бан, прикрыв ресницы и на мгновение утонув в воспоминаниях. Сидней. Палящее солнце, обжигающее асфальт, пляжи, запах эвкалиптов, смешивающийся с морской пеной. — И в Сеуле, должен признать, красиво тоже. Хотя не совсем мое. — Возможно, в будущем я вырвусь куда-нибудь за пределы Пусана. Не быть же мне всегда Маленьким принцем, охраняющим эти пляжи, верно? — улыбается Чонин и слегка склоняет голову набок. Его волосы слипаются от морского ветра, а глаза все еще сияют в рассветных лучах. Словно он действительно откуда-то из космоса, с другой далекой планеты, просто решил немного задержаться на этой. А Чан смеется тихо, с хрипотцой, где-то в груди. Не прогадал ведь — с Маленьким принцем.

***

Они вновь встречаются на рассвете на следующий день. И на следующий. И еще на следующий. И это уже вроде как что-то наподобие традиции. Они появляются на пляже незадолго до восхода солнца, когда небо еще темное, но уже не ночное, а воздух отдает нотками утренней свежести. Чонин каждый раз притаскивает с собой два рожка фисташкового мороженого сразу — один из которых, едва завидев Чана, протягивает ему с улыбкой, светлой, как сам этот утренний свет. А Чан в ответ достает из рюкзака термокружку с горячим кофе, сделанным наспех прямо перед выходом. Пар поднимается вверх, скручиваясь в тонкие вуали. — Вкусно, — говорит Чонин, делая глоток терпкой жидкости. Его губы чуть подрагивают, потому что кофе обжигает. Оба стараются изо всех сил не думать о том, что только что косвенно поцеловались. — Ты серьезно? — переспрашивает Чан и смеется, запрокидывая голову. — Это же гадость редкостная. Чонин моргает. Искренне удивляется. Бан ведь всегда говорил, что любит кофе. И вроде как сам же его сварил. Так почему же «гадость»…? — Растворимый кофе и рядом не стоял с настоящим. Это какая-то жалкая пародия неповторимого оригинала, — поясняет Чан, лениво глядя на кружку. — Как-нибудь я угощу тебя настоящим кофе собственного приготовления. И ты сам все поймешь. Они болтают обо всём — от «Гарри Поттера» до австралийских кенгуру. Тем, кажется, слишком много для двух совершенно разных людей, и это каждый раз немного сбивает с толку. Но и радует. Какой бы фильм Чан ни вспомнил — оказывается, Чонин его тоже смотрел. С книгами — та же история. Разговор между ними был то легкий, как бриз, то иногда неожиданно глубокий. Особенно тогда, когда Ян рассказывал Чану о ракушках. О тех, что собирал сам, и о тех, что приносил морю обратно, «чтобы не грустили». И вот впервые они встречаются не на рассвете. Случайно. В небольшом парке недалеко от пляжа. И между ними на пару секунд повисает легкая неловкость. Не из-за смены времени суток или места. А из-за того, что они просто — врезаются друг в друга. Чан гулял с Минхо и Уджином, слушая их полушутливые теории о своих таинственных утренних исчезновениях. А Чонин в это время был со своим другом Сынмином, увлечённо рассказывая, что «а Чан хён жил за границей, и он сказал, что эти формальности — не про него». Оба были в своих мирах, не глядя под ноги. Поэтому, когда Чонин, активно жестикулируя, случайно размазывает своё свежее фисташковое мороженое по белой футболке Чана — получается красиво. И липко. — Чонин?! — восклицает Чан, ошарашенно глядя на испуганного мальчишку перед собой. — Чани хён?! — вторит тот, и взгляд его тут же падает вниз, на испачканную футболку. — Прости, я не хотел! Сынмин прыскает в кулак, стараясь не заржать в голос. Минхо хмыкает, довольный, а Уджин уже роется в рюкзаке в поисках сменной одежды, будто всё это заранее предусмотрел. — Да все в порядке. Сам тоже хорош, не смотрел куда иду, — усмехается неловко Чан. Тем временем Уджин уже протягивает ему свою футболку из рюкзака. Забрав одежду из чужих рук и поблагодарив парня, Бан направился в ближайшее кафе, чтобы переодеться там в уборной. — Чего стоишь? Иди за ним. Твоя же вина, — говорит Сынмин Чонину, кивая вслед ушедшему Чану. Тот вздрагивает, будто наконец просыпается, после чего неловко семенит следом за старшим. — Теперь я вижу причину внезапных утренних исчезновений Чана, — усмехается Минхо, провожая парочку взглядом. Уджин кивает согласно. А Сынмин стоит в сторонке и косится на них недоверчиво, готовясь в любой момент встать на защиту своего лучшего друга. Чонин тем временем неловко мнется в уборной, переступая с ноги на ногу и кусая нижнюю губу. Кончики его ушей окрашены в ярко-алый. И он наверное в раз пятисотый извиняется перед Чаном – сбивчиво, смущенно. — Я же говорю, ничего страшного, — улыбается Бан, снимая с себя испачканную футболку, и Ян тут же замолкает. Но совсем не от того, что решил перестать извиняться. Просто... залип. У Чана красивое тело. Без пошлости — просто факт. Рельефный пресс, сильные руки, широкие плечи, показывающие крепкость фигуры. По венам на руках будто можно рисовать маршруты. Ян шумно выдыхает, чувствуя, как щеки обжигает жар. Но оторваться не может. — Вау, — выдыхает Ян тихо. Чан непонимающе оборачивается и видит взгляд Чонина на себя и свое тело. — Нравится? — подразнивает он, усмехаясь. А младший отмирает и резко отворачивается, краснея пуще прежнего и ничего не отвечая. Потому что да, черт возьми. Нравится. Чан в ответ лишь хмыкает и надевает наконец на себя футболку Уджина. Та оказывается немного больше по размеру, но очень даже удобной. Надо будет его еще раз поблагодарить. — Давай мне футболку? Я ее дома постираю и завтра тебе верну. В хостеле стирать определенно не лучший вариант, — говорит Чонин и уверенно тянет испачканную ткань на себя, почти насильно забирая ее из рук Чана. Тот сначала сопротивляется, но затем думает, что это отличный повод увидеть этого неземного мальчишку еще раз. Поэтому в конечном итоге соглашается с неловкой улыбкой. Они вместе выходят из уборной — рядом, плечом к плечу. В воздухе между ними еще витает тепло, и Чан, на мгновение задумавшись, тянет Чонина за руку — легко, но уверенно — к барной стойке. — Ты мне футболку возместил. Ну, а я ведь тоже виноват. По моей вине ты лишился своего мороженого. Так что я просто обязан купить тебе новое, — говорит он с полуулыбкой, бросая взгляд на милого бармена в ярко-желтой рубашке. На груди того висит табличка с именем «Хан Джисон», написанная размашистыми, будто торопливыми буквами. — Что-нибудь будете заказывать, господа? — интересуется Джисон, окидывая их быстрым, но внимательным взглядом. Он ненадолго задерживается на их сомкнутых руках, как будто отмечает это про себя, а затем смотрит в глаза, и улыбка его становится еще ярче — теплой, по-летнему беззаботной. — Два фисташковых мороженого, пожалуйста, — говорит Чан почти машинально, не выпуская Чонину руку. Та все еще теплая, чуть влажная от волнения, и, похоже, совсем не собирается ускользать из его хватки. Да и сам Чонин будто бы не торопится отодвинуться — стоит рядом, почти прижавшись плечом. Бармен с ловкостью привычного жеста разворачивается, шуршит обертками, скрипит холодильником. Несколько секунд — и вот уже два аккуратных рожка с нежно-зеленым мороженым появляются на стойке. — Фисташковое мороженое. Вам и вашему бойфренду, — говорит Джисон весело, протягивая заказ и подмигивая невинно. Они оба замирают на секунду, будто не сразу поняли смысл сказанного, а потом — одновременно — заливаются румянцем. Но ни один из них не отпускает руку другого. Не отводит взгляда. Только принимают мороженое, спешно расплачиваются — и выходят наружу, все еще держась за руки, будто это и вправду уже привычка, от которой не хочется отвыкать. На улице, странным образом, оказывается пусто. Ни лучшего друга Чонина, ни шумной компании Чана — никого. — Сбежали, — констатирует Чан, хмуря брови и оглядываясь по сторонам. Чонин лишь кивает, тихо, почти рассеянно. Ему не до них. Он чувствует, как пальцы Чана крепче сжимаются вокруг его ладони, и понимает — это сейчас важнее всего. Они оба не знают, что все было подстроено. Что Минхо и Уджин, заметив, как Чан неохотно отпускает Чонина, с заговорщическим видом перехватили Сынмина под руки — тот только успел округлить глаза, прежде чем его утащили куда-то со словами: «Какой милый мальчик, пошли-ка с нами». Все ради того, чтобы дать этим двоим немного времени побыть наедине.

***

Проходит еще какое-то время. Пахнет по-прежнему пахнет солью и жареным кукурузным хлебом от ближайшей лавки, а в небе лениво плывут чайки, выкрикивая что-то свое, важное только им. Чан думает о том, что Чонин поистине неземной мальчик. Он каждый день кушает свое фисташковое мороженое, рассказывает множество интересных историй о своей жизни, и смеется прелестно очень, прикрывая улыбку рукой — всегда немного смущенно, будто боится, что его счастье будет слишком заметным. Из-за чего Чан однажды спросил его напрямую: — Почему ты закрываешься, когда смеешься или улыбаешься? Чонин замирает немного, моргает часто, затем опускает глаза, и Бан замечает, как кончики его ушей стремительно краснеют. На миг будто даже ветер перестает дуть — настолько все вокруг затихает, затаив дыхание. — Ну, у меня брекеты. Выгляжу поэтому уродливо, — говорит тихо Ян, держа руку у самых губ, словно защищаясь от собственных слов. — Нет, Чонин-и. Ты прекрасен, — говорит Чан, хватая младшего за запястье, убирая руку от его лица и переплетая с ним пальцы для большей действенности. Пальцы у Чонина прохладные, чуть липкие от мороженого. Чонин краснеет лишь еще сильнее, но закрываться перестает. Сам Чонин от Чана, кажется, и вовсе без ума. Он с таким трепетом слушает рассказы старшего об Австралии, будто ловит каждую ноту его голоса и складывает в сердце. Внимает каждому его слову. И никогда не перебивает, не издавая ни звука, когда Чан говорит, даже чайки в такие моменты кажутся тише. А еще он залипает откровенно на Чана в целом. На его глаза, в которых отражаются небо и солнце, на бледную кожу, которую хочется тронуть ладонью, на накачанные руки, которые кажутся безопасной гаванью. И особенно сильно — на очаровательные ямочки на щеках, те самые, что появляются, когда Чан улыбается по-настоящему. Однажды он даже не сдержался и ткнул в ту, что поглубже, пальчиком. Словно проверял, реально ли она существует. И когда убедился в этом, смущенно рассмеялся и одернул руку, тараторя: — Не обращай внимания, я просто безумно хотел это сделать! Чан ничего не ответил, лишь посмеялся и все. А в душе у него тем временем разливалось небывалое тепло и нежность по отношению к этому мальчишке. Ветер шуршал в кронах деревьев, песок под ногами был еще теплым от дневного солнца, и в этом простом моменте Чан чувствовал себя так, будто всё в мире стало на свои места. Кто бы мог подумать, что сбежав от шумного Сеула в тихий и спокойный Пусан, Чан найдет здесь такое чудо, что заменило ему, кажется, весь мир? Вот и Чан подумать не мог. Рядом с Чонином, думать почему-то не хотелось совсем. С ним всё казалось как-то легко и просто. Сердце стучало ровно, мир переставал требовать чего-то невозможного. Поэтому Чан забил на то, что ему скоро уезжать вообще-то обратно. А когда вспомнил, было уже поздно. Ибо он успел влюбиться в Чонина всего без остатка. В каждую его маленькую деталь. В улыбку милую с брекетами, в нежный голос, заливистый смех и лисьи глазки, в которых Бан видел, кажется, любовь. К самому себе. Влюбляются оба сильно. Чонин впервые и от того безумно волнуется и, кажется, даже немного боится. Его взгляд то и дело ускользает в сторону, пальцы теребят край рубашки, и всё же он снова и снова тянется к Чану — ближе, ближе. А Чан, пусть и не впервые, но его чувства не менее искренние и чистые. В нём живёт тишина и уверенность, которыми он щедро делится. И забавным остается тот факт, что в любви они друг другу не признавались. Потому что их чувства не нуждались в словах. Это и так было видно, когда Чонин краснел очаровательно, а Чан светил яркой улыбкой и своими ямочками. Это было видно из их заботы друг о друге. Из каждодневных встреч в четыре утра на пляже с целью встретить рассвет. Небо в это время светлеет лениво, как будто протирает глаза после долгого сна, и кажется, что мир для них начинается заново. И фисташкового мороженого, которое, кажется, никогда не надоест. Поэтому признаются они без слов. Именно в тот момент, когда из горизонта стали выбиваться первые лучи солнца — золотистые, будто растопленное масло — Чан прижимается к чониновым губам аккуратно, словно боясь спугнуть. Потому что он всё ещё считает, что Чонин ему привиделся. Что он просто видение, которое Бан встретил тогда на пляже во время рассвета, и с которым после не захотел никогда расставаться. Мальчик с фисташковым мороженым, настолько прекрасный для этого мира, что создается впечатление, что Чану он просто приснился. Но Чонин отвечает на поцелуй. Так трепетно и нежно, цепляясь тонкими пальцами в плечи Бана и будто показывая, что вот он, здесь. Его кожа пахнет чем-то свежим и морским, губы — вкуса фисташкового мороженого. Даже слаще. И Чан понимает, что Ян настоящий, самый что ни на есть реальный, пусть и весьма неземной.

***

Когда приходит время, прощаются они как-то спокойно. Без лишней драмы, слез и истерик. Потому что это жизнь, а не сериал для подростков, где герои переигрывают. В этом утре нет ни трагедии, ни пафоса — только морская прохлада, лёгкий бриз и песок, холодящий ступни. Они просто обнимаются долго-долго и нежно в четыре утра на пляжу, под гул далёких волн и первые щебеты птиц, скрывающихся в кронах прибрежных деревьев. Чонин тычется холодным кончиком носа в ключицу Чана — так тихо, как будто надеется остаться там навсегда. А тот, в свою очередь, вдыхает малиновый запах шампуня, пропитавшийся в волосах младшего. Он пахнет солнцем, детством и чем-то безнадежно любимым. — А знаешь, хён. Я уверен, что мы ещё встретимся. Правда же? — спрашивает Чонин тихо, будто опасаясь, что голос может испугать утреннюю тишину. — Естественно, малыш. Кто, если не я, будет покупать тебе фисташковое мороженое, м? — улыбается по-доброму Чан. Улыбка у него мягкая, усталая, но такая родная, что Чонину хочется просто остаться здесь — в этой секунде, с этим человеком. На часах 4:52. Уже начинает светать, и небо окрашивается в бледно-розовые, почти акварельные оттенки. Это говорит о том, что им пора расставаться. Чонин не хочет — ни одной частичкой себя — и сжимает плечи Чана сильнее, впиваясь тонкими пальцами пианиста в ткань его одежды. Его руки дрожат едва заметно, как листья на ветру. А Чан, будучи постарше и имея более сильный самоконтроль, лишь смазанно целует в щеку — будто оставляет на коже отпечаток себя. Волны сегодня тихие. Они осторожно, словно боясь нарушить атмосферу, приходили к берегу и уходили, забирая с собой песчинки песка и вместе с ними песчинки времени. Всё вокруг будто затаилось в ожидании: море, небо, даже ветер замер, позволяя этим двоим быть в центре мира, пусть и ненадолго. А затем за горизонтами бескрайнего моря показались первые яркие лучики солнца. Они разливались по глади воды, как жидкое золото. — Хён, обещай мне, что не забудешь меня, — шепчет Чонин. Голос его чуть дрожит, будто разбивается о солёный воздух. — Обещаю, малыш, — отвечает Чан и чуть отстраняет от себя младшего, заглядывая в эти темные лисьи глаза, полные света и надежды. В них столько доверия, что у Чана перехватывает дыхание. Две пары глаз, одни цвета шоколада и другие тёмно-черные, смотрели друг на друга с самыми искренними и чистыми чувствами, таившимися на дне их душ. Молча, будто боясь разрушить волшебство словами. Чан всматривается в родные черты лица, стараясь запомнить каждую родинку, каждую черточку. И целует, задерживаясь на этих губах как можно дольше. Закрепляя это обещание, данное с рассветом, будто печатью. А затем, с восходом яркого солнца, Чан вновь уезжает в Сеул. Грустно, конечно, очень. Море кажется чуть холоднее, ветер уже не такой ласковый. Но Бан обещает приехать как только, так сразу. Оба пытаются убедить себя в том, что всё будет хорошо. Что любовь останется между ними — в запахе малинового шампуня, во вкусе фисташкового мороженого, в рассветных встречах, что стали их тайной маленькой вечностью.

***

Но все идет как-то не по плану. Лето сменяется осенью, а потом и вовсе превращается в зиму, и время уходит, будто вода сквозь пальцы. Потому что по стечению обстоятельств они теряют связь друг с другом на целый год. Не специально. Просто так сложилось — как будто сам мир проверял их обещание на прочность. И следующим летом, как бы Чану того ни хотелось, вновь поехать в Пусан ему не удается. Он студент, подрабатывающий в кафе с огромными окнами и запахом карамельного сиропа. Денег на поездки и путешествия совсем нет, да и занять не у кого. Жизнь сжимается до расписания пар, графиков смен и редких звонков родителям. И Чан начинает считать, что Чонина и не существовало вовсе. Что этот мальчишка с фисташковым мороженым был его видением. Такой себе летний мираж, возникший из утреннего тумана, из света рассвета и солёного ветра. От этого грустно очень, и в груди какое-то непонятное чувство. Вроде зияющая дыра, и пустота в ней неприятная, а вроде и боль сильная, непередаваемая словами. Она прячется под кожей, ноет внутри, особенно по ночам, особенно под дождь. Чан никогда так прежде себя не чувствовал. Но обещание, данное с рассветом — это не просто пустые слова. Оно как будто живет в нем, где-то в самой глубине, и шепчет: «подожди». Оно обязательно должно сбыться, если пожелать очень искренне. И вот однажды, когда Чан как всегда стоял за барной стойкой, повернувшись спиной ко входу и делая кофе, в воздухе вдруг будто бы что-то дрогнуло. Запах дождя вплелся в аромат свежемолотых зерен. И он внезапно услышал за спиной: — Можно мне фисташковое мороженое? Бана пронзает, словно током, и он вздрагивает, замерев на месте. Знакомый голос. Знакомое фисташковое мороженое. Знакомое лето, вдруг ворвавшееся в серый день. Парень отключает кофемашину, медленно поворачиваясь. И да, черт его дери. Перед ним стоит Ян Чонин. Мальчишка, которого он встретил на рассвете в Пусане. Мальчишка, столь чистый и невинный для этого грязного мира. Мальчишка с темными лисьими глазами, милыми брекетами — точнее, уже без них — и самой очаровательной улыбкой на планете. Мальчишка, что так любил фисташковое мороженое и Бан Чана. — Чонини, — произносит Чан, и голос его ломается от эмоций, а губы сами расплываются в улыбке — той самой, солнечной, с ямочками. — Я же говорил, что мы ещё встретимся, хён, — отвечает ему Ян, улыбаясь. И Бан осознает: прежних брекетов уже нет. Да и сам Чонин вытянулся намного, стал выше, уверенный, но все равно — он по-прежнему остается таким неземным и прекрасным. По-прежнему остается любимым. Чан вновь заключает младшего в объятия — крепко, всем телом, всеми чувствами. А затем целует, наплевав на всех и каждого. Отчего официант по имени Хёнджин, работавший в кафе, увидев эту картину, от удивления поднос свой выронил на пол, разбивая тарелки с таким грохотом, что где-то на улице вспорхнули птицы. А они, не замечая шума и ажиотажа вокруг, впервые поцеловались по-взрослому. Чувственно, страстно и с языком. Отчего у Чонина даже колени предательски задрожали. Потому что он — в течение всего этого времени — ни с кем и никогда. Ждал своего любимого хёна. Который после долгого поцелуя угостит его фисташковым мороженым и осыпет поцелуями щеки, словно заново учится этому лицу. Рассвет следующим днем они встречают вместе, лежа у Чана дома на диване и лениво целуясь. Комната наполнена мягким светом, запахом кофе и мороженого, звуками птиц за окном. Чонин по-прежнему доверчиво тычется в шею носом, а кожа у него чуть прохладная, как всегда. А Чан обнимает крепко, как и тогда на пляже, убеждаясь наконец, что Ян реальный. Он не видение. И никогда им не был. Чан по-прежнему любит пляжи и встречать на них рассветы. А еще — Чонина. А сам Чонин любит фисташковое мороженое. И очень сильно Чана.