Lost in New Life

      Опустошённый до предела разум жадно втягивал те немногие крупицы информации, что были доступны из окружающей среды. Процесс шёл совершенно автоматически, на уровне инстинктов простейшего существа. Так безглазая мелкая тварь без каких-либо намёков на нервную систему улавливает крупицы соли, прежде чем стремительно уползти в безопасном направлении. Опустошённость казалась смутно знакомой, даже привычной. Стремление узнать больше, впрочем, стало чем-то новым. Или очень, очень давно забытым старым, ставшим незнакомым для разума, закостеневшего под грузом многих лет.       Впрочем, смотреть было особо не на что. Окружающая белизна помещения не отличалась богатством интерьера. Простой белый шестигранник. Такая форма казалась правильной, возможно, немного знакомой. Струящийся, кажется, прямо с потолка мягкий, ненавязчивый свет - яркий, но не настолько чтобы раздражать глаз. Проверить теорию об уходящих ввысь, в безграничное сияние, стенах не позволял ограниченный градус обзора. Пол передавал телу еле заметные вибрации, не признаки жизни причудливого существа, но размеренная работа механизма. Воздух не имел ни вкуса, ни запаха. Все органы чувств отчитывались об удивительно комфортных условиях.       Разум же медленно, но верно поглощала тревога, глубинная и необъяснимая. Стерильность стен пробуждала ещё не воспоминания, но их флер из эмоций, какого-то совершенно иррационального беспокойства, ожидания чего-то неотвратимого. От него невозможно было просто спрятаться в угол. Хотелось забраться в небольшое укромное место, темное, защищенное. В полном безмолвии стен чувство уязвимости всё нарастало, пускай здравый рассудок сообщал, что фактической угрозы нет.       Больше информации об окружении собрать не удалось, по крайней мере, в текущем положении, так что ему ничего не оставалось, кроме как сконцентрироваться на внутренних ощущениях. Потребность в самоидентификации, свойственная любому существу обладающего хотя бы зачатками разума, неумолимо становилась основополагающим мотивом. Убеждение в собственной разумности, скорее даже сверхразумности было довольно твердым. Он... Да, определенно он, никак не мог находиться здесь вечность. Что-то в этом месте вызывало некий эмоциональный отклик, но всё здесь казалось чужим. Он - чужак. Он здесь по своей воле? Если же нет, то по чьей? Если есть "сейчас" в комфорте стерильного белого, то должно быть и "раньше".        "Раньше" - когда? Где?       В его голове вмещалось множество слов, обрывков образов, теней эмоций, но ничто не складывалось в ясную картину, словно многослойные связи ассоциаций были разрезаны невидимыми ножницами. Слишком много вопросов, невозможно сконцентрироваться на чём-то одном.       Кто я?       Сознание в ярости металось, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое. Но необъяснимая тревога сдерживала порывы заглянуть в глубины своего Я чтобы найти хотя бы подобие ответа. Слишком сильно было предчувствие того, что ответ ему совсем, совсем не понравится. Неведение есть благо. Парадоксальное убеждение для опустошённого разума, упорно ищущего выход к истине.       Кажется, это чувство одолевало его и раньше. Неужели он просыпается - а просыпается ли? - здесь не в первый, а, может, и не в последний раз?       Спустя какое-то время предаваться вопросам базовой самоидентификации стало сложно. Пусть чуть тёплый пол в теории был вполне комфортным, удобную позу принять никак не удавалось. До последнего оттягивая момент полного знакомства с собой, он вынужден был признать, что является не некоей нематериальной сущностью, витающей чуть выше уровня земли, но разумом, заключённым в вполне материальное тело. Он осмелился окинуть взором то, что разглядеть было можно, и открывшаяся картина оказалась безрадостной. Тело ничем не пахло, по крайней мере явно, в общем и целом у него ничего не болело, по крайней мере сейчас, но всё же от чувства даже не отвращения, скорее какой-то едкой горечи было никак не избавиться. Как он справлялся с этим раньше? Справлялся ли? Всё с ним было не в порядке, но с формулировкой конкретики возникала проблема. С первыми сложностями он столкнулся при попытке покинуть помещение. В комнате было решительно нечего изучать. Стоило ему предпринять попытку исследовать одну из стен, как открылся небольшой узкий проход извне. Конечности определенно имели применение, но к передвижению по плоскости приспособлены не были. То, что можно назвать торсом, только замедляло и без того вымученное движение по гладкому полу. Уже в коридоре он полностью выдохся и дальше брал частые передышки.       Как оказалось, за проёмом его ждала всё такая же безликая белизна теперь уже казавшегося бесконечным коридора. Посредством методичного изучения он обнаружил, что рядом можно найти практически идентичные первоначальному помещению пустые комнаты, что лишь изредка отличались размерами. Некоторые из комнат не соответствовали планировке, занимая куда как больше технически возможного места. Силы на исследования оставались ограниченными, и он старался не растрачивать их на изучение помещений изнутри. Некоторые из комнат были и вовсе не доступны. Вести отчёт здесь было сложно. Потратив прилично времени, много, очень много... рел, усталость дала о себе знать. В конце концов ему посчастливилось обнаружить комнату, которая могла представлять интерес. То, что найти её удалось как раз тогда, когда силы начали его покидать, казалось крайне подозрительным совпадением.       Это помещение отличалось более приглушённым светом и серым полом, выполненным, впрочем, из того же непонятного материала. В конце небольшой комнаты находился небольшой ступенчатый пьедестал из упругого и прохладного пластика. Сигналы, поступающие от занывших мышц и саднившей кожи, совершенно не приспособленных к такого рода нагрузкам, перекрыли тревожащее чувство того, что всё это кем-то подстроено. Возвышение оказалось на удивление удобным и, устроившись под одной из ступеней, ему даже удалось расслабиться. Впрочем, ненадолго. Голову упорно заполняли мысли, рассредоточенные, беспокойные, сбивчивые. За всё это время он не услышал ни единого звука, не считая собственного редкого кряхтения на особо сложной дистанции. Ни писка, ни шороха, ни скрипа открываемой двери, ничего. Безмолвие безликих стен с каждым релом всё поднимало уровень внутреннего напряжения. Сейчас он бы не отказался услышать хоть чей-то голос.       После непродолжительного исследования пьедестала он обнаружил в углу небольшой выступ. После нажатия на выступ его взору открылся какой-то смутно знакомый механизм, состоящий из нескольких выемок, двух широких щелей и шести одинаковых квадратных кнопок. Как он определил, после нажатии шестой кнопки доносилось короткое шуршание, за которым следовала продолжительная пауза. По окончании устройство выдавало квадратную кассету. Он знал как пользоваться этим незамысловатым механизмом, но откуда? И он стал делать записи. Просто потому, что больше делать было нечего.       Прошли... дни? Да, пожалуй, это были дни. Он никогда не был в ладах с чувством времени. В бездействии он заставлял себя предаться сну, надеясь, что так сможет вести отсчёт. Идея о том, что сутки сменяются где-то в промежутке между процессом засыпания и последующим пробуждением казалась вполне здравой. Только спать никак не получалось. За многие релы бодрствования мозг попросту отказывался нормально функционировать, но вызывающая фоновую, постоянную тревогу звенящая пустота не позволяла так просто заснуть. Изредка сны были чрезвычайно насыщенными, да только после пробуждения голова оставалась как будто искусственно опустошённой от всяческих мыслей. А ещё сон, что-то, по идее, совершенно естественное, на уровне физиологии, казался чем-то непривычным. Связанно ли это было с твердой уверенностью в том, что с ним всё не в порядке или нет? Он не знал. По крайней мере, после десятка попыток удерживать себя в состоянии сна стало легче. Но, возможно, это было связанно со всё угасающими силами. Не какими-то внутренними запасами, вовсе нет - уже после третьего выхода с целью разведать обстановку он отбросил всякие попытки понять это место, меняющее свои структуры по мановению ока, но банальной усталостью. Хорошо, что хоть ставшая подобием убежища комната с серым полом никуда не девалась. И без того сухие губы начали трескаться, оставляя неприятный солоноватый привкус во рту. Где-то в средней части торса все сильнее стягивало слабым, но ужасно раздражающим ноющим чувством. Изредка в голове у него возникали смутно знакомые образы кажущихся невообразимо вкусными и оттого желанных яств, но вот организм, похоже, пребывал в каком-то заторможенном смятении, не в силах связать воедино тянущее чувство под ложечкой и спонтанно возникающие картины еды в оформленный голод и жажду. В какой-то момент ему стало казаться, что все эти блюда он просто видел, утоляя потребности организма какими-то иными способами. Всё это только сильнее запутывало затуманенный усталостью разум.       Когда ноющее чувство трансформировалось в вполне осязаемую боль, он обнаружил, что всё это время игнорировал ещё одну примечательность пьедестала - несколько длинных, и, сказать честно, угрожающе выглядящих трубок в панели у одной из стен. А, может, они появились за то время пока он спал? Неизвестно.       - Ноль-три-ноль. День четвертый. Наверное. Обнаружил предположительно неиссякаемый источник подачи воды и некой питательной субстанции в виде системы трубок. Вода чистая, холодная, можно пить. Одна из трубок дозирует жидкость, предположительно съедобную, но совершенно безвкусную. Утолил жажду, к питательной жидкости пока не подступаю. Не уверен, что правильно понял механизм работы - после пробы трубка была втянута обратно в стену и заменена на новую. Чувствую себя значительно лучше. Отправляюсь на разведку обстановки, хотя это имеет мало смысла. Конец записи.       Ещё одна кассета полетела в стопку. Он не мог точно сказать, для чего ему подобное бессистемное ведение записей. Желание поделиться своими переживаниями с другими, возможно будущими пленниками было точно не на первом месте. Возможно, когда-то в прошлом он вёл дневник? Записи были больше похожи на сухой отчёт. Такая отчетность успокаивала, внося хоть что-то постоянное и в какой-то мере знакомое в его существование. Собственный голос казался чужим, неправильным, слишком резким, как ни парадоксально. Но без таких монологов пришлось бы совсем тяжело.       Его ежедневная рутина не отличалась разнообразием. Прерывистый сон чередовался с продолжительными периодами бездействия, изредка прерываемыми короткими вылазками. Очень редко обнаруженные комнаты отличались некоторыми замысловатыми особенностями строения, но проникнуть в них глубже он не решался, ведомый сильнейшим желанием вернуться обратно, в свой замкнутый островок безопасности. Иногда ему и вовсе казалось, что заточение в этом безликом лабиринте продлится вечно.       Пока одна встреча не изменила всё.       Сегодняшняя вылазка выдалась на удивление безрезультативной. Практически каждый доступный из коридора проход заканчивался тупиком, так что он, честно выполнив воображаемую норму по исследованию, вернулся в исходную точку лишь чуть запыхавшимся. Был полдень, по крайней мере, ему было комфортнее так считать. В этот раз голова практически не звенела от пустоты по пробуждению. Удивительно, но в воздухе ощущалось нечто иное. На кончике языка вертелось странное слово «дух авантюризма», робкое желание, побуждающее проследовать по коридорам до конца, до изнеможения, а там будь что будет.       Он только решил было потянуться к звукозаписывающему устройство, как вдруг с ужасом осознал, что рубленный прямоугольный проход прямо перед ним попросту исчез. Его единственный путь к выходу пропал, а сам он оказался буквально замурованным в своей шестиугольной темнице. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Комната чуть завибрировала, и воздух, всё такой же идеально чистый, неуловимо изменился. На долю секунды его как разрядом пробило какое-то неестественное, словно навязанное извне любопытство, а солоноватый привкус во рту усилился. Со всё возрастающей тревогой он наблюдал, как в одной из стен буквально на глазах вырисовывается прямоугольный силуэт двери, а после и элегантно изогнутая ручка. Вибрации подутихли.       Дверь осторожно приоткрыли. Он так и замер на пьедестале, в неясных чувствах ожидая чего угодно.       В проёме показалось высокое существо. Первыми, что бросалось в глаза были крайне буйный волосяной покров, да что там, полноценная шерсть, целая копна густых волос и, как он заметил при дальнейшем рассмотрении, дополнительная странная конечность, немного напоминающая его собственные. Его реакция была практически мгновенной, чуть ли не автоматической:       – Стой! – в интонациях можно было прочитать явный приказ, но на деле же он банально испугался вновь остаться в одиночестве. Существо, предположительно женского пола, не выглядело агрессивным, скорее обескураженным, что давало ему самому некоторую фору. По правде говоря, несмотря на весь страх и фоновую, не утихающую тревогу, впервые завидев живое, предположительно разумное существо ему хотелось ликовать. Он был уверен в том, что принадлежит к довольно социальному виду и давно уже физически изголодался по хоть какому-то контакту.       – Кто ты? Назовись! – он, казалось, забыл что находится в куда как более уязвимом положении, фактически привязанный ко своему пьедесталу. Существо же могло попросту сбежать.       – Я… Я Семджин. – послышалось в ответ.       Определенно разумное. Женского пола. Всё в ней излучало растерянность. Чужой голос чудным, волшебным ручейком лился в уши, чуть скрадывая неутомимую тревожность. Голос звучал как-то совершенно иначе, непривычно, но в то же время, как ему пришлось признать, оказался гораздо приятнее его собственного. Звуки складывались в слова на родном языке, но неуловимое чувство неправильности немного мешало корректному распознаванию. Неясный укор кольнул изнутри, напоминая, что бесконечно пялиться на гостя неправильно и пора бы и ему самому представиться.       – А я... Я… – он в смятении устремил взгляд куда-то в пустоту, утонув в водовороте бессвязных мыслей и размытых донельзя образов. У него тоже должно быть имя. У всех оно есть. Но все попытки собрать из разрозненных обрывков хоть что-то внятное были обречены на провал. Будто нечто глубинное, древнее, сам фундамент разума, того самого разума, забитого кучей ненужных и глупых слов, не позволяет добраться до одного-единственного, но такого безгранично важного. Из этого омута мыслей он вытянул себя буквально силой, пытаясь отрезвить взбудораженное сознание материями более приземленного толка.       Откуда она пришла? За всё это время ему не встречалось ни единой живой души, только комнаты, безликие комнаты и коридоры, заполненные белым ничем. Это существо такой же пленник обстоятельств, что и он сам? У неё есть имя. Она его помнит. Слишком много вопросов. Ему невыносимо хотелось разом вывалить на и без того обескураженную девушку их все.       – Откуда ты пришла? Все комнаты пусты. – всё это казалось более чем подозрительным. Это место, этот лабиринт фактически выплюнул в его жизнь это существо, очевидно, знающее гораздо больше, чем может показаться. Растерянность – да и что с того, вдруг наигранная? Нет, она не введёт его в заблуждение! Нельзя терять бдительность!       – Ты знаешь своё имя. Ты пришла извне. Ты связанна с этим местом? Как? Отвечай!       От этих вопросов, нет, требовательного рявканья, существо, похоже, окончательно смутилось и еле удержалось от того, чтобы сделать шаг назад. Слова складывались в приказы сами собой, естественно и непринуждённо, но в то же время пугали. Ощущение чужеродности собственного голоса гораздо слабее проявляло себя в записях монологов, теперь же ему казалось, будто он всего лишь наблюдатель, лишь частично контролирующий речевой аппарат. Но ведь он хотел именно этого? Допроса? Неужели он не контролирует и собственный разум, а, если так, что вообще осталось?..       – Я не знаю, как сюда попала… Очнулась здесь. Не помнила даже имени. Что-то вернулось. Воспоминания.       Не следовало на неё так накидываться. Возможно, она такой же узник лабиринта, как и он, собирающий самого себя по кусочкам. Пускай и с большим успехом. Неужели он разучился разговаривать за эти дни? И если так общаться не правильно, то как правильно? Он забыл или никогда и не знал?       – Стойте… Вы не помните свое имя? - спросила она.       – Имя? Да. Да... Оно есть у всех. Я могу вспомнить лишь цифры, очень важные, но... – он раздраженно замотал головой, как бы откидывая неверное предположение. В его голове был так много всего, бессмысленные номера, коды сложного состава, которые и произнести-то было невозможно.       Генетический вариант, идентификационный код, какие-то постоянные координаты, всё это казалось таким важным поначалу, но на деле не имело никакой ценности. Ничто из этого не определяло его самого.       – Нет, нет, они не могут быть именем. Не могу его найти. Давно забыл. – на время запутавшись в собственных мыслях, он беззвучно двигал губами, будто пытаясь добыть нужное из воздуха. Да кому вообще придёт в голову считать себя набором цифр? Все эти сменяющиеся одной-двумя буквами коды лишь ярлыки. Нет. Всегда был только он. Он и остальные.       – Но я должен вспомнить. Ты! Ты помнишь больше. Кто... Я?       Его, практически не отдающего себе отчёта, буквально подкидывало на дьявольских горках. Вот он менторским тоном проводит допрос существа, что если не сильнее, то уж точно проворнее и быстрее его самого, а вот умоляюще вглядывается в эти янтарные глаза с надеждой ухватиться хотя бы за что-то.       – Я не знаю кто ты, я впервые тебя вижу. Насколько я помню… - призналась она.       Он мысленно махнул на ничего не ведающую девушку рукой. Надеясь на хоть крохотную зацепку, он вынужден был признать, что от такого же пленника ему ничего не добиться. Да и правда, откуда ей знать? Выбор слов, впрочем, немного настораживал. Чувство некоторой… вторичности периодически являлось и ему, словно вся эта потеря памяти случалась с ним и ранее, возможно, в совсем другое время и в совсем другом месте. Повисла неловкая тишина, которую захотелось поскорее заполнить. Похоже, от него настороженно ожидали следующего хода. Какая-то часть его робко напоминала о том, что, возможно, стоит попытаться замять своё недавнее поведение, снять градус напряжения и… А, впрочем, он понятия не имел, как это правильно делать, так что решил перейти к более внимательному изучению своего новоприобретённого собеседника. После непродолжительного разглядывания существа что, казалось, состоит из одних только пёстрых полосок, он пришёл к незамысловатому выводу:       – Ты выглядишь не так как я.       Устремив настороженный взгляд единственного глаза, он ожидал весьма развернутый ответ, предполагая пролить свет не только на происхождение существа, но и возможно получить описание себя со стороны. По правде говоря, он имел смутное представление собственного вида, обладая совершенно никакой гибкостью. Место не располагало мало-мальски зеркальными поверхностями. По правде говоря, до последнего момента оно вообще почти ничего не располагало.       – Со мной что-то не так?       – Да. Ты не как я. Ты неправильная. – он сделал паузу, пытаясь сформулировать объяснение хотя бы для себя. И потерпел неудачу. Основной характеристикой, как ему казалось на первый взгляд, было наличие у существа густой шерсти. У него же самого шерсти не было. Наверное. Зачем в этом месте такой волосяной покров? Не греет, только собирает телесные жидкости. Не функционально. А ещё шерсть вызывает ассоциации с пушистыми мелкими тварями. Неразумными, а, значит, не такими как он. Её голова, возможно, содержит меньше слов. Он не был уверен в том, что это плохо. Громоздкие слова и цифры в его голове только мешались. Возможно, поэтому-то существу и удалось вспомнить своё имя? Непонятно.       – Я неправильная?!       С другой стороны… С другой стороны, тело девушки было явно более приспособленным к перемещению в пространстве. А ещё оно было симметричным. Умеренно длинные, пропорциональные торсу конечности потенциально позволяли преодолевать большие расстояния. Такими темпами она могла обойти уже сотню комнат. Девушка просто стояла, изменив позу на несколько более агрессивную, но в её силуэте уже можно было угадать грацию. Грацию хищника Назначение пятой конечности, впрочем, оставалось неясным.       – Я абсолютно правильная.       – Или это со мной что-то не так? Я не в порядке? Нет, не может быть такого. Нет. Не знаю.       Искреннее возмущение существа волновало его, погруженного в размышления, крайне мало. В одном она была совершенно права. Несмотря на излишне буйный рост волосяного покрова, создающего ассоциацию с каким-то смутно знакомом ушастым зверем, существо отличалось поразительной целостностью. Слаженные, легкие движения, гармоничные формы, подходящий голос. Про себя же он такого сказать не мог. Чувство неправильности въелось глубоко в подкорку, оставляя с неугасающим чувством лишения чего-то чрезвычайно важного.       Было ещё кое-что. Сейчас, под взором девушки, чувство небезопасной открытости сменилось довольно странной убежденностью в том, что сейчас он пребывает в совершенно неподобающем виде. Не то, чтобы он нуждался в прикрытии выборочных частей тела тканью. Это не имело смысла, ведь в помещении сохранялась неизменная комфортная температура. А ещё эта убежденность странным образом резонировала с чувством собственной неправильности в целом. Что его интересовало на практике, так это то, откуда ей удалось добыть подобные элементы облика. То, что они являлись частью организма существа, было весьма маловероятным.       – На тебе... Вещи. Одежда. Но все комнаты пусты. Где ты её нашла? Здесь ничего нет.       – Комнаты…, - начала она, - Они не всегда пусты. Здесь можно найти все необходимое… Многое из необходимого… Если захотеть. Подумать об этом. Еду, одежду, лекарства… И не спрашивай меня, откуда все это берется. Я не знаю. Просто появляется и все.       Он окинул сбивчивого рассказчика крайне скептическим взглядом и уже готов был начать спорить, но тут его осенило. Это кажущееся фантастикой объяснение необычайно ровно накладывалось на всё необъяснимое с чем ему уже пришлось столкнуться. Взять то же кассетное устройство записи звука с отчего-то знакомым принципом работы. Оно, похоже, появилось для удовлетворения потребностей, только вот не физических. Без этих несчастных кассет, вполне возможно, ему предстояло пережить эту встречу в куда как более скверном расположении духа. Про появившиеся по мановению ока средства по избавлению от базовых нужд и говорить было нечего.       У него появилась Идея.       – А как надо, ну… Правильно захотеть?