Forever.

      2 октября 2003, четверг. — Ты приходишь сюда каждый четверг, а так и не научилась начинать разговор, — растянувшись в косой улыбке, усмехнулся он. Подняв на нее глаза, парень протянул к ней ладонь, приглашая войти. И Гермиона ответила на его улыбку своей. Такой же широкой, доброй, настоящей. Собрав волю в кулак, она все же дотронулась до калитки. Руки дрожали, а сердце отбивало быстрый темп, движения были несмелыми, рваными. Он был прав! На исходе третий год, а она все также мнется в молчании, приходя сюда. — Красивое платье, Грейнджер, — заметил он, невесомо проведя ладонью по спине девушки. Сегодня в длинном черном, как он и любил. Броский макияж с густо подведенными глазами и смольные идеально прямые волосы. Высоко поднятая голова и твердая, грациозная походка. Миона изменилась с того времени, научилась с достоинством переживать трудности жизни. Она могла постоять не только за себя, но и за сына. За фамилию. За него самого. Казалось, пистолет в ее руке не дрогнет. Он все никак не мог привыкнуть, взгляд скользил по ее телу, рассматривал, словно в первый раз. Но ему это нравилось — не запоминать. Нравилось, каждую неделю смотреть, как его милая маленькая Миона, превращается в леди… Ее не было два месяца. Шесть недель они не встречались ровно в пять вечера. Шесть четвергов подряд, Гермиона готовила его любимый пирог и съедала один кусочек в одиночестве за чашкой черного чая. — Семь кусочков для тебя, — растянулась в доброй улыбке Грейнджер, ставя на стол тарелку. Он спрыгивает на сырую землю и усаживается на деревянную поверхность над с сидящей на скамье девушкой. Смотрит прямо в глаза, касаясь щеки. Проводит невидимую линию по шее до ключиц. Берет за руку, сжимая в холодной ладони ее пальцы так крепко, чтобы Гермиона почувствовала. Хоть что-то! И, кажется, она чувствует. Нервно ежится и скомкано улыбается, затаивая дыхание. Поднимает на него блестящие от слез, но такие до дрожи изумительные карие глаза. Смотрит пронзительно, заглядывая в самое дно его серых теплых глаз. Она слишком долго жила без него! Гермиона кивает. Глотает слезы, заставляя его сжимать ее ладонь сильнее. Почувствовать еще. Он утирает мокрые щеки подушечками пальцев и целует в макушку, а Грейнджер обхватывает плечи руками, вырывая ладонь. Задыхается в громком плаче. Двадцать семь дней — непереносимо долго! Она впервые такая: слабая, беззащитная, потерянная и настоящая. Только здесь черноволосая девушка позволяет себе это. Только рядом с ним отпускает своих демонов и рыдает навзрыд. Просто потому что хочется! Он знает это. И поэтому позволяет, садится рядом на шаткую скамью и прижимает к себе. Старается согреть пустотой и шепчет что-то неразборчивое и тихое. И все о любви. Миона просто слушает, пытается укрыться в его объятиях и привыкнуть к щекочущему чувству по телу. Считает до десяти дважды и делает глубокий вдох. Протяжный тяжелый выдох. Крепко закрывает глаза, наконец-то, четко ощущая тяжесть его ладони на своем плече, размеренное дыхание и еле заметное тепло. Успокаивается. Унимает дрожь и слезы. Открывает глаза, глядя на то, как он съедает один кусочек за другим. Улыбается, когда он протягивает один ей, говоря, что они должны сделать это вместе. Как раньше. Необходимо не прерывать традицию. И наверстывать прошлые шесть встреч. — Как вы съездили, Гермиона? — вдруг спрашивает он. Берет в ладони ее черные пушистые волосы, перебирая. Пропуская сквозь пальцы и наслаждаясь сбитым дыханием. Миона все чувствует. — Россия замечательная, — невольно улыбаясь, тихо отвечает Грейнджер. — Знаешь, это словно другой мир: язык, люди, менталитет, кино и театр, другие прекрасные города и музеи, другая история и литература. Кажется, что даже небо другое! — смеясь рассказывает она. Утирает неоткуда взявшиеся слезы и тянется к его рукам на своих плечах. Чувствует теплую пустоту на щеках. Гермиона хотела, чтобы он тоже видел, гулял по тем улицам и спектаклям под руку с ней. — Я прочла столько невероятных книг, — шепчет девушка. — Ты должна обязательно прочесть мне что-нибудь в следующую нашу встречу, — усмехается он, крепко целуя в макушку. Гермиона поднимает на него голову и быстро кивает, улыбаясь и сглатывая ком слез. Он снова усаживается на стол, скрестив ноги. Растянулся в широкой улыбке. Смотрел в глубь ее глаз, искал там воспоминания. Гермиона отвечала на этот взгляд, который снился ей каждую ночь, заставляя просыпаться в слезах от собственных криков. Рисовала подобие улыбки. Снова плакала, но продолжала: — Нарцисса, кажется, все не может оправится, — совсем беззвучно, тяжело выдохнув. Она взяла его ладони в свои. Попыталась почувствовать. — Я убиралась в поместье после приезда и… — Моя комната так никем и не тронута, — продолжил за Грейнджер он. Косо усмехнулся, закатывая глаза. Гермиона быстро закивала, громко всхлипывая. Задыхаясь, она начала судорожно хватать воздух ртом. Опять ощутила сжимающее ее грудь чувство, словно львиные лапы царапают сердце. Открываются старые раны! И оттуда начинает хлестать кровь. Миона опустила голову на стол, захлебываясь в горячих, жгучих слезах. Адски больно. Плечи судорожно дрожали, а горло рвал рвущийся наружу крик. Гермиону душила невидимая вина. Бремя, которое она несла в одиночку давила на голову, пополам ломало. Если бы не их редкие встречи, она бы сошла с ума. Сама себя бы потопила! Он гладил ее по спутавшимся длинным волосам, молчал. Безмолвно отдавал ей свою силу. Гермиона была на пороге истерики. А его в клочья рвало от того, какой он видел ее. Ничего не мог сделать. — Ты знаешь, Гермиона, она никогда не оправится… — Если я потеряю и ее, я… — Не потеряешь, Грейнджер, — строго оборвал он. — Если будешь сильной, — мягко произнес, поднимая ее голову. Беря ее лицо в ладони и вглядываясь в карий цвет. Ища там достопочтенную аристократку, с наглостью смотрящую на окружающих. Искал любимую девушку, сильнее которой на всем белом свете не сыскать. — Я не могу, — прокричала Гермиона, заглядывая в мокрыми, красными и до одури злыми глазами в его серые. Такие бескрайние, как темные дождевые облака в голубом небе. Смотрит с вызовом, читая в его взгляде ответ. Такой же наигранно, не по-настоящему злой и ненавистный. Его ответ был правильным! И она знала! — Должна, Миона, — шепотом произносит он. — Ради моей матери, ради сына, ради себя! — говорит четко, сжимая ее плечи. Внушает, кажется, правильные вещи. А Грейнджер снова чувствует то забытое, унесенное годами чувство во всем теле. Ее цунами накрывает дрожь, а руки начинают трястись. Она мотает головой, опуская взгляд. Он убеждает ее — она сильная, только Миона уверенна в обратном. Сильный он! Всегда таковым был. — Как Николас? — неожиданно, спрашивает он. Добивает девушку, заставляя вскрикнуть. Парень спускается со стола и отходит на десяток шагов. Садится на холодную землю, откидываясь на решетку забора. Запрокидывает голову назад, больно ударяясь о метал. Не чувствует ничего. Он сильный, Гермиона убеждала его в этом с восемьдесят седьмого года. И продолжает это делать. Каждую их встречу! — На прошлой неделе ему исполнилось три, — тихо отвечает Миона, не поднимая головы. С трудом выдавливает каждое слово. Заставляет голос не дрожать, но в конце концов все же срывается. Он кидает свою голову на колени, зарывая пальцы в платиновые растрепанные волосы. Он помнит Ника маленьким мальчиком, которому было два дня отроду. Помнит его глаза. Серые — как у него самого. Громкий плач ночами и смех. Он пытается изо всех сил сохранить это в потертой памяти. Только с каждым разом получается все хуже. И это разъедает изнутри… Гермиона решается поднять заплаканный туманный взгляд и сталкивается с отчаянием. Таким большим, что заполняет все тело парня без остатка. Они не сводят друг с друга глаз. Тяжело дыша, сидя в пятнадцати шагах. Он продал бы душу дьяволу, лишь бы еще раз прикоснуться к ее алым губам, почувствовать, как отвечает ее тело. Податливо прогибается в спине, желая быть ближе. Она бы горела в аду, лишь бы… — Вот бы повернуть время вспять, — произносит он. Его голос хрипит, немного дрожит. Каждое слово дается с несуществующей болью. Гермиону бьет истерика от этих слов. Слезы катятся из уголков глаз большими каплями. Она всхлипывает, утирая рукавами раскрасневшиеся щеки. Пытается сдержать рвущийся из сердца крик, но не получается. Ни ради себя. Ни ради него. Все это слишком для них обоих. Она кричит протяжно, почти воет, рвя глотку. Воспоминания накрывают ее высокой, неоткуда взявшейся волной и Грейнджер не устает плакать. Кричит, оттягивая волосы и тяжело дышит. Сжимает ладони в кулаки, пытаясь заглушить внутреннюю боль, внешней. Кричит. Звонко. Опустошая себя. — Держись, Гермиона, — ударяет в сознание его голос.       Она слушает шелест листвы. Молчит. Все еще головой лежа на холодном, грязном столе. Здесь тихо, даже птиц нет. Здесь нет ничего. Здесь только пустота, к которой привыкаешь ни сразу и голос ветра. Начинает темнеть и на главной дороге один за другим загораются фонари. Ветер все еще шумит листвой. Успокаивает. Мионе больше не хочется плакать или кричать, дрожь отступает. Ей спокойно. Глаза начинают закрываться, Гермиона ощущает подступ сна. Поднимает голову. Невольно улыбается. Она одна. Темноволосая девушка поднимается со скамейки, убирает тарелку и протирает стол. Достает из сумки маленький букет цветов. Улыбается подходя к надгробному камню. «Драко Люциус Малфой. 5 июня 1980 — 5 октября 2000» — в который раз читает надпись аккуратными буквами. Тихо всхлипывает, садясь и оставляя на земле букет полевых цветов. — Твоя мама вырастила их сама, Драко, — произносит Гермиона, поднимаясь. Тяжело выдыхает, сжимая в руках ремешки сумки. — Для тебя. Николас заболел от такой мокрой и холодной погоды в Лондоне, — не скрывая улыбку, усмехнулась девушка. Заправила мешающую черную прядь за ухо. — Пришлось оставить Ника дома с ней, но обещаю, Малфой, ты встретишься с ним, — шепчет Гермиона. Несмело выходит за калитку, закрывая ее. «Может когда-нибудь. Обязательно.» — И да, Драко, — вспоминает, хватаясь ладонью за холодной забор. — Я уже давно не Грейнджер, — шутливо замечает она, поднимая темные глаза. Он сидит на надгробном камне, весело улыбаясь. Глаза все еще красные, а на щеках видны мокрые подтеки, но он спокоен. Как и она. Миона отвечает ему улыбкой, кивает. — Ступай, моя милая, миссис Малфой, — говорит негромко Драко. И она отступает, идет в сторону главной дороги. К воротам кладбища.