Forever.

В голове было тысяча мыслей. Одна сменялась другой, разрывая сознание девочки своим обилием. Своей напыщенностью и излишним беспокойством. От каждого нового вопроса, рождавшегося в голове, сердце ускоряло ритм. В душе она чувствовала нарастающую тревогу. Ее не отпускала паника. Два тяжелых вдоха и легкие пронизывает боль. Острая, царапающая органы изнутри. Разрывающая. Такая большая, что медленно заполняет все тело. А мысли не уходят, только набирают силу, сжимая в своих когтях. Душат. Это никуда не уйдет. У нее в голове было много мыслей. Но она была пустой. Гермиона поднимается с постели. Утирает холодной ладонью мокрые глаза и натягивает на плечи махровое одеяло, осматривает мутным взглядом темную комнату. В этом году она впервые живет одна. На полке лежит конверт и недописанное письмо, адресованное Каролине, от которой она не слышала вестей уже больше недели. Миона кусает губу, силясь не закричать от кусающей кости боли в спине, поднимается. На ватных ногах с размытым слезами взглядом идет к столу. Берет перо и садится, прокручивая в голове последние два вопроса для нее. В секунды, которые она отдавала раздумьям о единственном близком друге, ее переставали волновать собственные проблемы. Она боялась терять, понимая, что расстояние и время делают свое дело. На бумаге остается жирное чернильное пятно, которое должно было стать точкой. Рука вздрагивает и шатенка бросает затею. Запечатывает как есть и откладывает до «лучших времен». До лучших мыслей в голове. Грейнджер подводит ярко-черным карандашом глаза и красит в два слоя ресницы, стоя у зеркала в одной школьной юбке. Нашептывает какие-то старые стихи под нос и рассматривает изгибы лица в отражении. Ее жрут демоны, переплетая хвосты и она плачет. Так тихо, как не делала этого еще никогда. Девушка бьется о стены собственного купола, но разбить не получается даже с сотой попытки. Гермиона стирает краску с глаз и губ, застегивает рубашку и выходит из комнаты на учебу, чувствуя липнущие на стенки мозга мысли. Они уничтожали. Драко Малфой крепко обнял ее, стоило ему только заметить девушку. Гермиона прокричала что-то еле связное, зажмуривая глаза, но прижалась в ответ, обвивая его талию руками. Он тянул ее фамилию, улыбаясь. В нос врезался стойкий запах сигарет, смешанный с мятной жвачкой. Импровизированная прическа из распущенных волос на голове Мионы была безнадежно испорчена, а стоило только шатенке выбраться из одних объятий, она попала в кольцо рук других. Астория не подходила близко и не прижимала сильно, делая это разве что из-за привычки или слова «надо». Так было принято в их маленьком обществе. И Гермиона, попадая в него, смеялась вместе со всеми. Глаза темноволосой девушки напротив горели, улыбаясь в ответ. Сама Пэнси же что-то без умолку говорила, сопровождая свои слова активными жестикуляциями, во всех красках передавая внутреннее недовольство. Гермиона только молча кивала, не снимая с лица широкую улыбку, иногда поглядывала на смеющуюся Асторию. Все это казалось нереальным. Еще полгода назад с упреком сверлящие ее на каждом повороте глаза, сейчас смягчились. Казалось, ничего и не было, но шатенка до сих пор не верила, что можно просто проглотить обиды, отбросить принципы и жить дальше. Каждый хранил это глубоко в себе. Частые взгляды, казались Мионе подозрительными не только от Джиневры, которая еще пять месяцев назад воротила от ее нос, но и ото всех. Девушке казалось, что в ней что-то высматривают, снова обсуждают за спиной все ее промахи, обильно поливая грязью. Она боялась, что вся эта доброта и вежливость, чрезмерная открытость снова окажутся лживой подделкой. Гермиона каждый день ждала жестокого удара в спину. Эти, гоняющие ее из угла в угол, чувства играли с ней дурные шутки. Даже сейчас, находясь в полном спокойствии среди тепло принемающих ее людей и от души смеясь от очередной шутки Тео, Грейнджер скребло изнутри чувство неправды. Все не может быть так просто, потому что иначе она бы не ощущала себя настолько ненужной. Настолько отстраненной от всей этой глухой толпы, заполненной красками. Ее никуда не звали. Никогда. Она была в компании, но не являлась ее частью. И осознание этого кололо сердце. Каждый ее вечер украшало Одиночество, многочисленные учебники, книги, тетради и кот. Каждый следующий вечер напоминал предыдущий…. К концу первого полугодия Миона разламывалась на куски. Однообразные дни приедались и вызывали скорее отвращение, чем удовольствие. Она больше не посещала уроки с тем рвением, как было еще в начале года, лишь послушно отсиживала, старалась вытерпеть, чтобы потом с чистой совестью уйти, закрывшись в комнате под теплым пледом ото всех с чашкой чая в руках. Она не чувствовала себя одинокой, считала, что все ее в этой жизни устраивает. До тех пор, пока не начинала задумываться. Как правило, такие мысли никогда не доводили до хороших выводов, только до тихих всхлипов в туалете и больной головы по утрам. Недавно ей сказали, что она слишком хорошая и чистая: никогда не садится дальше второй парты, никогда не опаздывает и не грубит преподавателям, никогда не списывает, никогда не приходит не подготовленной, никогда не прогуливает, старается никогда не получать ниже четверки, никогда не приходит на всеобщую попойку и вообще никуда не ходит. Было слишком много этих «никогда». И это выбивало из нее ком слез, который она покорно проглатывала, маскируя широкой улыбкой. Она запомнила эти слова, которые с того самого момента стали выделять, вешать на плечи тяжелые ярлыки, в которых и без того была вся шея шатенки. Гермиона Грейнджер вызывала только жалость, ведь каждому казалось, что так не живут нормальные люди. Девушка видела косые взгляды и тихие перешептывания. Ее обходили стороной, даже когда по утрам обнимали при встрече. «Странная» — говорили они, а она вскоре начала верить. Потерялась в себе, в вечных подозрениях и внутренней панике, которая не хотела униматься, только распространялась по сердцу быстрее, словно опухоль. Девушка не забывала, как бы не хотела забыть. Никому не нужная. Никому не интересная. Одиночка поневоле. Перестали спасать даже книги. На ее груди горячими буквами выжгли клеймо, которое она не могла свести не ледяной водой, не частыми разговорами с «друзьями». Она боялась называть так даже Гарри! Сейчас они были чужими друг другу. Даже несмотря на то, что каждая их встреча и разговор доказывали — Миона может доверять ему…. Хотелось почувствовать разрывающее изнутри счастье. То самое, о котором без умолку твердили «подруги». Осточертело тупо улыбаться, когда другие девочки говорили о своих мальчиках. Самых милых и пушистых, добрых и любящий, какими бы мразями они не являлись. Приторно, что хотелось проблеваться. Шатенка устала слушать чужие проблемы, кивать в ответ, словно что-то понимала. Устала заботливо гладить по спине и шептать успокаивающие слова на ушко. Она ведь ничерта не понимала. А Гермионе тоже хотелось, чтобы слушали, чтобы любили просто так, невзирая на всех ее демонов в голове, чтобы прижимали в толпе поближе и целовали в макушку, чтобы разбивали сердце и устраивали сцены ревности, чтобы предавали. Наблюдая за всем этим со стороны, сжималось сердце и в какой-то момент Миону начало выворачивать наизнанку от сопливых романов и «дешевых» мелодрам. Душа просила живых красок всех оттенков. Гермиона Грейнджер не знала, что значит сгорать от любви и чувствовать себя любимой мужчиной. Сейчас она больше не смотрела влюбленными глазами и не бегала, пытаясь что-то доказать. Быть привычной дурой перестало быть весело… Ночами девушка почти не спала и только сидела на холодном подоконнике, глядя за окно на падающие хлопья снега. Временами выходила под открытое небо. Расправляла руки в стороны и кружилась, чувствуя, как снежинки усыпали ее щеки и голову. Это придавало умиротворения, снова позволяло перенестись в детскую сказку, которой так не хватало сейчас, когда ей уже семнадцать. «Так мало лет и такие напущенные глобальные проблемы и беспочвенные переживания. Гермионе бы думать о будущем…» — кто знает, может в тридцать лет Грейнджер действительно будет задумываться на года вперед, а еще о работе, деньгах, квартире и семье с детьми, но сейчас…ее не отпускало чувство. Такое, которые она не могла описать ничем…. Снегопады ночами, но Зима не радовала днем. Теплый, пропитанный влагой воздух примянал сугробы, смешивая в них грязь и слякоть. Впервые зима в декабре была похожа на раннюю весну. Скользкий лед под ногами, голые корявые деревья и остатки снега, медленно превращающегося в воду. Миона смотрела на пейзажи, окружавшие ее, с недовольством. Убивала даже погода. Душа просила Рождества. Ёлки и золотых огней в гирлянде, развешанной на стене ее маленькой комнаты, приглушенного света и теплого пледа. Как годами ранее, Гермиона бы наложила в тарелку любимого угощения и налила бы в бокал напитка, который бы не имел ни грамма алкоголя. В этом году, Грейнджер уверенна, в голове промелькнули бы слова Астории, стоило бы ей только прикоснуться губами к стеклу бокала. Слишком правильная. Не способная рисковать, даже в такой мелочи — выпить и выкурить одну сигарету без ведома родителей. Снова сжимаются кулаки и хочется разорвать это чувство в груди к чертям. В этом году часто хотелось напиться, но она не делала этого. Ни один раз. Даже когда появлялся случай. Просто потому что девушка не способна переступить, через выстроенное в ней кирпичиками воспитание… Гермиона сжимает в своих пальцах ладонь юной Мирославы, сидящей рядом. Милой светловолосой девочке, которая пришла в их общество только в этом году, сразу приковывая внимание шатенки и влюбляя в себя. Блондинка льнет к Мионе всем телом, касаясь щекой ее щеки. Так нежно-нежно трется, словно кошка, разливая по телу Гермионы потоки теплоты. Мира — та, кто любит алкоголь в любых его проявлениях. Она не курит и не кидает таблетки, зато грязно пьет русскую водку, смешивая с коньяком. Ей свойственна излишняя худоба, которая скорее украшает, чем добавляет уродства. У нее сожженные от частой покраски волосы, искренняя любовь и самые красивые глаза. Она знает, что такое лютая головная боль на утро и жажда опустошить залпом графин воды, знает, как не помнить события вечера и блевать, выворачивая себя. А еще она та, которую Грейнджер не боится называть подругой. Подобно родной Каролине. Миона перебирает в ладони длинные музыкальные пальцы, рассматривая черный маникюр. Слушает о последствиях вчерашнего алкогольного вечера Хоуп, расплывается в улыбке, впервые не чувствуя отрешенности. — Выебщик, — высоким литературным языком отмечает Мира, просверливая глазами оголенный торс Забини. Шатенка поворачивает голову, начинает повторять скольжение взгляда за подругой. Закусывает щеку изнутри. Чувствует, как Хоуп сжимает ее ладонь и острые ногти впиваются в ее кожу. Носом светловолосая утыкается в шею Грейнджер и беззвучно смеется. Блейз натягивает футболку и обращает внимание на их взгляды, подмигивает. Девушка растягивается в мягкой улыбке, кивает. Она чувствует тяжесть тела Миры, ее холодные руки и тепло, которое она носила с собой. Внутри рождались воспоминания дома. Миона вспоминала о скором рождестве, внутри разгоралось желание увидеть всех своих родных за шумным праздничным столом. Мирослава Хоуп напоминала ей о новогоднем доме и тепле. Когда девушка прижимается к ней со спины, кладя руки на талию, а голову на плечо, Гермионе хочется оставаться так. Это было умиротворением... Он принес в их общую башню котенка. Маленького, рыжего и до мурашек милого котенка. У Гермионы внутри сжалась душа, когда она услышала, как ласково Малфой называл его Чучелом. Улыбнулась, видя, как малыш забирался в одеяло и сладко мурчал. Вытягивался всем телом, прикрывая глазки. У него были большие, налитые чернотой глаза и уши, которые почему-то сразу цепляли внимание. Он принес бездомного котенка и этот поступок заставил сердце Мионы снова трепетать. В животе снова распускались цветы, щекоча мягкими лепестками кости и царапая шипами кожу. Грейнджер заново влюблялась в этого засранца, улыбалась, слыша его пьяный голос. Он говорил смазано, разбавляя речь нецензурной бранью. Драко Малфой поселил в их общей гостиной котенка. И хоть в этом поступке не было ничего странного, героического, но Миона увидела… Чучело, не сразу нашедшее общий язык с Глотиком, сейчас усердно теребило длинное ухо большого кота. Он жил с ними уже три месяца и заметно подрос, был ласков с Гермионой, которую, кажется, считал второй матерью и безгранично любил Драко. Рыжее Чучело скрашивало одинокие вечера шатенки и делало их совместные дни с Малфоем более сносными. Девушка гнала прочь мысли о любви, понимая, что это слишком большое слово для ее лет и положения в их теплом обществе. Она не знала, что такое любовь. Не могла заставить себя поверить в волшебство — любовь. Гермиона Грейнджер была знакома с Драко Малфоем. За столько лет они и ненавидели, и дружили, и были друг другу никем, и цеплялись пальцами. Они пережили многое. Девушка часто ворошила их прошлое и утирала слезы, успокаивая трясущиеся руки, вспоминала, сколько раз прощала и желала убить себя молодую. Шатенка любила уничтожать себя из-за него. Но нервные клетки восстанавливаются. Все забывается. На фоне тяжелых дней все мысли отступают на второй план. В особенно плохие часы она всегда пишет родной Каролине, а потом с нетерпением ждет ответа. Раны тихо зарастают, а синяки заживают. Темными вечерами Гермионе всегда остается только не позволять дьяволам поедать ее изнутри, сажать на короткий поводок всех змей и затыкать «шептунов». Пытаться хорошо спать ночью. Каждое утро ей остается только заливать в себя пару кружек минеральной воды и закидывать несколько пластинок жевательной резинки между зубов. Она остро чувствовала голод, но быстро привыкла справляться. Терпеть, наслаждаясь редкими объятиями Драко, сомневаться, но верить «любимым девочкам» и целовать щеку Мирославы. Она справится.

«Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать». Л.Н. Толстой.