Forever.

25 июня. Пустота. Вчера я давилась слезами, а желание написать несколько слов, просто чтобы рассказать, как тяжело засыпается уже вторую ночь, разрывало внутренние органы. Лежала на белом покрывале, с головой завернувшись в одеяло, и ненавидела весь мир за равнодушие к целой вселенной, которая прямо в это мгновение переворачивалась в груди. Ледяные осколки воспоминаний разрезали черепную коробку на части, пуская язычки боли по позвонкам. Оно подбиралось прямо к сердцу. Надо было потерять, чтобы понять. Все. До последнего слова. Теперь сложно осознавать, что кто-то, а не ты. У меня странное чувство отрешенности, точно я нахожусь за стеклом. Прозрачным, но непреодолимым, разбить которое невозможно и невозможно оказаться там, по другую сторону. Как могу, создаю иллюзию нормальности, но утром, только открыв глаза, читаю три написанных им строчки, и снова накрывает… «Я просто не хочу отпускать тебя.» Я тоже не хочу. Слова в сонной голове всплывают сами по себе, но я не отвечаю ничего. Я засыпаю с мыслями о нем, просыпаюсь с мыслями о нем. Стараюсь не думать об этом днем, но все еще бережно держу его образ во снах. Я отмечала каждую нашу встречу в календаре. Их было чертовски мало — двадцать две. А еще я посвятила сорок семь страниц его имени. Я, наверное, переживу. Он, наверное, переживёт. У него кусающее язык имя. Такое нескладное. Он стал моей маленькой сумасшедшей мечтой. Он пропитан темнотой насквозь. Несчитанное количество неровных углов в его характере, о которые я билась на протяжении двух месяцев и двадцати трёх дней, оставили синяки на мягкой коже. Я знаю, его обволакивает густой туман и не подпускает ближе, не позволяет понять. А я теряюсь в ощущениях. Точнее…терялась… Помню, меня терзали сомнения, рвущие душу на куски, и временами делалось настолько тяжело, что казалось, будет проще оборвать связь навсегда. Для меня он был похож на призрака. Я знала в нем все и не знала ничего одновременно. Иногда, смотря ему в глаза, приходилось видеть пустоту. Абсолютно чужие цвета и неродные запахи, холодные прикосновения. В такие моменты хотелось бежать от него. Бежать от лжи, которую он заливал в меня литрами, от невнятных слов и несвязных действий, выброшенных, словно, случайно. Он не догадывался, а я да. Пока только однажды я ощутила безопасность, наряду с необъятным спокойствием, после начав ненавидеть себя за мысли, что могу покинуть его. Сама подойти и, глядя в глаза, честно признаться — «не люблю». Это определенно было ложью, потому что я что-то чувствовала. У меня не получалось объяснить это в словах и я встречала открытое непонимание, протест, словно люди знали наверняка за меня — я его не люблю. И это ещё больше отравляло сознание. Знаешь, он был тихим омутом, покоем дьяволов, но, честно, это лишь привлекало внимание. Мне нравилось, когда, рассматривая его образ, внутри передергивало от торчащих наружу «недостатков», «проблем», но они принимались сами по себе. И было неприятно слышать грубые слова на его счёт… Странно, я до сих пор готова защищать его. 21 июня. «Я тебе изменил.» И вот тут меня накрыло дрожью, а холод покрыл в два слоя ладони. В миг воздуха в легких стало не хватать. Хотелось поговорить с ним, заглянуть в глаза и одновременно никогда больше не вспоминать. Трясло ровно три минуты и мне от чего-то не хотелось плакать…просто в этом нет смысла. Просто в один момент все слова становятся пустотой. Сказанные обещания оказываются забытыми, а воспоминания блекнут и обнуляются все проведенные вместе часы. Надламывается что-то важнее костей. Из вскрытых вен вместе с кровью начинает вытирать сумасшествие. Волнами накрывает истерика и становится сложно дышать. Помню, как судорожно хваталась за белую ткань покрывала, комкая в пальцах, пытаясь выбраться. Удержаться. Дрожь. Слезы. Смех. Он выбрал не меня. Четыре часа воспоминания яркими вспышками били по нервным клеткам. Я закрывала глаза в попытках уснуть, видела в темноте тишину наших встреч у реки с рубиновыми закатами. Мне бы хотелось ненавидеть его. 23 июня. Грудь до краев заполнял шипящий гнев и безразличие, когда я шла на эту грёбанную встречу в два часа после полудня. Но его глаза делают невероятные вещи. Глаза цвета холодного металла разрывали черновики гнева в клочья. Я не могла сказать ни слова. И не могла объяснить, какого черта пропала эта гордость и уверенность в себе. Стояла в паре шагов от него и не могла подобрать слов. Ничего. Абсолютная звенящая тишина. Внутри закипала злость, но я молчала в ответ. Он виноват. Он раскаивается. Я была уверена, правда, видела это во взгляде. В самой темной комнате его души разбивала стены его совесть. Что ж, оказалась слишком мала, слишком добра и, наверное, слаба. В груди, кажется, сломалась система, потому что я готова простить ему все. И я боялась подойти ближе, но подходила. Он обнимал так сильно, что под кожей сжимались легкие в ребрах, а я ласково касалась спины, плеч и шеи, успокаивая. — Ты любишь меня? — полушепотом, хриплым от слез голосом, спрашивает он, смотрит прямо в глаза. — Да, — выдыхаю в его губы, забыв подумать над правильностью слов. — Ты веришь мне? — задает еще один вопрос он, а я тихо киваю, чувствую мокрые следы на щеках. Я обхватила ладонями его лицо, догадываясь до последнего слога о содержании его слов. — Такого больше не повториться, — клянется он, но верить не хочется. Я судорожно мотаю головой, желая откреститься от его слов, не слышать. Я хочу быть с ним, но верить уже не получается. И отпускать не хотелось, и день на пике своего солнца катился глубоко в бездну. Мне необходим он. Но верить уже не получается. Ниточками обвязаны все мои запястья, а я продолжаю просить у него ещё одну прогулку у озера. Значит, что нарочно привязываю нам обоим ещё по одной ниточки. Я наблюдаю за тем, как он курит, пытаюсь запомнить вкус его сигарет и невесомые изгибы дыма, что я люблю слизывать языком с тяжелого воздуха и его губ. Дым, которым даже кожа и волосы пропахли. Он просил никогда не отпускать его ладони, а я цеплялась за шею сильнее. Мы сидели на скамейке и разговаривали, и смеялись искренне. Он целовал меня. Обнимал, а я желала раствориться в нем, время обращая в вечность. И все казалось таким привычным и сумасшедшим, с катушек поехавшим одновременно. Иллюзия правильного, словно ничего не было — он не изменял, а я не разочаровывалась. Уходящее за горизонт солнце наблюдало за искрившимся между взглядами огнями. Наверное, мы были свободными. Наверное, были вместе, хотя в его глазах корявым почерком читалось сожаление и отчаяние. Уверена, в моих тоже. Печаль. Она накрыла, как только захлопнулась дверь квартиры. Из груди вырвался крик, разрывая мягкую ткань горла изнутри. Помню, я дышала слишком тяжело, глубоко вбирая чистый воздух, и он царапал легкие. Я в который раз умираю, топя себя в ванне, до краев наполненной горячей водой, раздираю руки в кровь. Двери закрыты и только запах воды напоминает о наших встречах, рисуя в голове картинки украшенного переливами солнца озера и чуть холодный дождь. Это правильнее. Возможно, я была готова принять все в нем, но измену по определению нет. И я сказала, что не хочу иметь с ним ничего общего, потому что так правильно. Я знаю наверняка, мне хорошо с ним в какой-то определённый момент: вот там в пустом дворе на скамейке, где я повторяю ему на ушко «мой хороший», а он обнимает, целует, лежит на моих ногах и мы смеемся. Но я не хочу мараться о его проблемы. Мне тяжело рядом с ним. Вчера днём я не была разбита горем и, казалось, что легко смогу отпустить, потому что, была уверена — чувств нет. Но почему-то липкими пальцами трогала грусть. 24 июня. Должно было стать легче, если заменить один океан другим. Мне так нравится забираться на старые многоэтажки, где необъятный город помещался на ладони. Нравится выходить на балкон этажа над крышей и ловить потоки прохладного ветра, который шепотом на ухо подталкивал расправить руки и лететь вместе с ним в облака. Там меня отпускали проблемы, а голову падало вечернее небо, позволяя раствориться. Там закат был так близко, что хотелось коснуться золотых лучей уходящего дня. Там была моя замена. Я знала всю корысть своего желания, но думала, что готова принять ее в себе. Он целовал губы небрежно, с нарастающим в теле неприятным сумасшествием, оставляя мокрые следы языка. Я чувствовала в груди дискомфорт. Это все было не то. Не те поцелуи, прикосновения, не тот запах и вкус губ. Парень сильнее сжимал ладонями грудь, второй рукой ласково поглаживая изгибы бедер, а я задыхалась в отвращении. Смотрела на пейзаж города, освещенного солнцем и голубые цвета неба, вспоминая его. Невольно сравнивая замену с моим неподдельным. Признавать не хотелось, но…отвратительно…тело ломало от боли, а душу от безысходности. Это не было похоже на страсть, скорее на насилие. Я думала, что он принесет отвлечение, но кожу покрывала липкая жижа в местах его касаний. С силой толкнув его в грудь, я отошла на пару шагов, задыхаясь, сжимаясь всем телом. Хотелось отмыться. Зелёные глаза, отливающие небесной синевой, казались стеклянными. В них сквозило возбуждение. Парень дышал тяжело, слишком громко, надрывисто…хотелось проблеваться, чтобы изнутри вытекла эта грязь, которой он наполнил мои легкие, вливая вместе с поцелуями. Был мерзкий вкус на языке, но почему-то слова я оставила в сторонке и…подошла ближе, почти вырвала из него этот чертов поцелуй. Еще таила надежду, что не любила! Да, позволяла прижимать мое тело к стене сильнее. Он тёрся о живот пахом, а я поддавалась, изгибаясь в спине. Так пошло и грубо до отвращения…но, черт его побрал, я продолжала, хотя внутри по кускам пожирала боль. Грязная. Я пыталась обмануть себя, но, стоя вечером потом под холодным душем, глаза и щеки заливались слезами, оставляя красные пятна на лице. Оказалось, мне не идёт эта расшатанность. Мне она просто не сдалась. Я не хочу гулять и целовать всех без разбора. В голове и все и ничего. Внутри меня что-то опустело и стало холодно телу и в рёбрам в груди. Просто воспоминания играют злую шутку с моей душой. «Я очень хочу вернуться к тебе.» Горло снова начинает больно скрести от крика. Дура.