Forever.

«Мне иногда кажется, что, если идти к психологу, она откроет столько проблем во мне.» Девушка улыбнулась своим воспоминаниям. Словам, которые она сказала пару дней назад подруге, а сразу после записалась на прием к самому дорогому специалисту Лондона. Просто потому что о нем говорят, как о самом лучшем, способным вытащить из самой тяжелой депрессии. Просто потому что к нему буквально за руку привела Джинни. Она снова усмехнулась. По телу пробежало тепло от камина, треснули дрова. Девушка обернулась, смотря на языки пламени и жар, исходящий от огня. Старый камин, на котором стоял небольшой чайник и две большие чашки, рядом шкаф с книгами и корзинками печений и булочек в сахарной пудре. Белый тюль и тяжёлые темно-бордовые портьеры, скрывающие за собой огни города. Небольшая комната казалась Гермионе другой вселенной. Словно из другого времени мебель и аура, впитавшаяся в стены, тоже. Приглушённый свет высоко под потолком и теплый лучи, проходящие через абажур цвета светлого песка. Слишком подходило под мироощущение. Слишком, что Гермионе не хотелось признавать той мысли, что кто-то сидел в этом кресле до нее. Также пил чай или кофе с зефирками, говорил о своих личных проблемах, всю душу наизнанку выворачивал. Таких как она, наверное, было несколько десятков. Это было, кажется, не хорошо. Но девушке хотелось думать, что она первая, кто с восторгом подмечает интерьер. — Что для вас уют, мистер Малфой? — вдруг задаёт она вопрос, отрываясь от разбора марок, которыми была обклеена настольная лампа. Девочка подняла на него глаза и приняла в руки кружку с чаем и корзинку с печеньем. Вместе с паром от жидкости струился приятный запах трав, что смешивался с ароматом мягких печений. Себе он сделал кофе. — Тоже, что и для вас, как я погляжу, — улыбнувшись, ответил молодой человек. — Иначе бы вы не рассматривали все с таким неподдельным интересном и не заворачивались бы в плед так сильно, — кивнул он на серое клетчатое шерстяное одеяло, которое девушка прижимала к себе. Гермиона ответила ему улыбкой. Заёрзала на кресле, забираясь на него с ногами, подворачивая их под себя, укрывая пледом. — Что вас беспокоит, мисс Грейнджер? — задал вопрос психолог, усаживаясь напротив нее за свой стол. — Думаю, что я не в порядке, — медленно отвечает шатенка. Каждое слово звучит из ее уст растянуто, а большие паузы заполняются тишиной и улыбкой. Девушка греет ладони о горячую кружку, рассматривая рисунок, что состоит из переплетений толстых линий коричневого, песочного и черного цветов. Молодой человек рассматривает свою пациентку. Грубая ткань черных джинсов, широкая длинная рубашка, в которой прячется девушка, создает иллюзию безопасности и умиротворения. — Как вы поняли это? — Я осознала, что обманываю себя, — чуть громче сказала она и подняла на собеседника глаза. Улыбнулась. Пожала плечами, подбирая слова или убеждая себя в правильности слов. — Возможно, я бы продолжала это делать, но кто-то внутри меня сидит и дёргает за ниточки, заставляя тихо нервничать. Я не могу сказать, что конкретно не так, потому что во мне слов, красок, эмоций и чувств, мыслей слишком много. Они разлетаются по всему телу и затрагивают нервные клетки. Очень сложно в душе. Вы понимаете меня, мистер Малфой? — спрашивает девочка. Замечает, что его взгляд стал тяжелее. Словно он пытался пробраться глубже, увидеть что-то кроме несобранных мыслей и хаотичных движений. Он кивает. Заплетенные в две небрежные косички темные волосы — внешне кажется, что она действительно спокойна. Но глубокие почти черные пятна под глазами и красные глаза выдают несчитанное количество бессонных ночей. С воем, плачем навзрыд и чашками кофе по утрам. В ней жил беспорядок и были разломаны несущие стены. Драко Малфой все понимал. Поэтому он отводит глаза и начинает копаться в бумагах на столе. Перекладывает сверху донизу исписанные разных цветов чернилами листы пергамента и наконец находит правильный. Гермиона следит за действиями мужчины, пытаясь угадать, какую из тысячи методик применит на ней психолог. Молодой человек протягивает ей пергамент. Гермиона следит за касанием их рук. Скомкано улыбается, когда понимает, что стук сердца пульсирует по телу. — Прошу вас ответить на эти вопросы, Гермиона, — говорит Малфой, указывая на список. Объясняет, когда Грейнджер начинает изучать документ. — Мне бы хотелось узнать вас чуть ближе… — Вы будете использовать на мне заклинание Легилименс? — уточняет девушка, когда доходит до середины «соглашения», что ей требовалось подписать. Она смотрит на мужчину. Он кивает. Миона сомневается всего несколько секунд, а потом оставляет на столе чашку чая. Принимает из рук мистера Малфоя перо и ставит подпись в трех местах. Аккуратные переплетения линий и чуть дрожащие ладони. — Прекрасно, — шепчет шатенка, отрываясь от пергамента. Глаза скользят ниже, читая вопросы. — Прекрасно, — еще тише повторяет Малфой, откидываясь на спинку кресла. Глаза ведут по изгибам тела девушки. Она удобнее устраивается в кресле и расслабляется в теплоте камина. — Преступай, — говорит он. Миона кивает, смотрит внимательно в самую непроходимую глубь его глаз. Читает по губам: легилименс. Отводит глаза. Слишком не комфортно под таким явным взглядом чужого человека. Перестает подходить под настроение уют и тепло огня. Глубокий вдох, почти до боли в горле и легких, Гермиона пытается сосредоточиться на важном. Важном для ее, кажется. — Как ты себя чувствуешь? — гласит первый вопрос из списка. «Я спокойна и внутри меня расцветают цветы.» — ей думается, что такой ответ вполне бы подошёл ещё три месяца назад, в мае, но только не сегодня. Не когда ее грудная клетка разрывается, а она чувствует себя маленьким потерявшимся котёнком. Хочется сбежать от этого гребанного мира в другую галактику. Хочется забиться в угол и плакать, поэтому слова на листе складываются медленно, дрожащей рукой. — Умираю. Это либо пройдет к завтрашнему утру, либо не пройдет никогда. — маленькая капелька, наполненная солью, падает на листок. Растекается по бумаге, впитывает в себя чернила. Они расползаются, подобно змеям в разные стороны, переплетаясь, также, как и эмоции внутри нее. Она погибает. Зелёные глаза, отливающие синевой неба. Девушка утирает слезы на мягких щеках. Она задохнулась в ощущениях тогда, задыхается и сейчас. Почти кожей чувствует прикосновения его пальцев и взгляд, пропускающий сквозь нее разряды электрического тока. Она испугалась тогда такого напора, который чувствовался и без всяких прикосновений. Девушка точно повторяет изгибы его эмоций, а он считывает ее по глазам, по вздохам и касаниям. Его невозможно обмануть. Это все было. Их поцелуи были жадными, почти животными. Тело к телу, так неумело, но приятно до судорог по рукам. Накрывает волна мурашек и ей приходится сильнее сжать, опуская голову слишком низко. Девушка почти носом касается листа и всхлипывает. Дышит тяжело. Не плачет, но не понимает. Возможно ли вообще так сильно скучать по кому-то? Ей так хочется снова увидеть. Глаза в глаза и чтобы смятением по проводам между ними. Ей так хочется снова коснуться. Обнять. Крепко, чтобы чувствовать жар кожи, дыхание и сердцебиение. Поцеловать. Так неправильно, но желанно и неважно. Она скучает. Впервые по-настоящему. До тихого воя в подушку. До сломанных нервов в мечтах о прикосновениях и словах, о тепле и взгляде. Это то, что не даёт смирно сидеть на месте с гордо поднятой головой и прямой спиной. Это то, что отдается зудом на предплечьях и внутренних органах. Это называется привязанность. Не только эмоциональная, но и физическая. На уровне прикосновений. Или выше, потому что ей кажется, что он тоже что-то чувствует. Идентичное ей, непонятное и приятное. Девушка слышала это в его голосе, читала между строчек в письмах. В них обоих есть это большое приятное тепло, которое разрушает. Поэтому он без слов останавливает и ее, и себя, расчерчивает границы. Так нужно. Так правильно для жизней обоих. Но она все равно ненавидит, потому что одно его слово разрывает все ее листы с выдуманными историями, заставляя писать новую. Там, где нет его. Голова идёт кругом, когда девушка поднимает ее. Перед глазами черные пятна и серая рябь. Пальцы снова скользят по щекам, а рукавом рубашки она стирает слезы с носа и шеи. Дышит глубоко, пытаясь сосредоточится на вопросах. — Слова, сказанные тебе, которые ты никак не можешь забыть? — второй вопрос, сразу раздвигающий границы, потому что, ей кажется, ответ слишком личный. — «Я не считаю это изменой, потому что мы не спали». — появляются на листе ровные буквы. Ее снова передёргивает, перо в пальцах сжимается сильнее, что костяшки белеют. Точка после скобок растекается и девочка откладывает перо. Ей хочется взять мразь за волосы и лбом приложить о металлический столб или щеками провести по асфальту, изуродовать, оставляя длинные кровавые полосы. Гермиона чернилами ставит еще несколько точек. Как под гипнозом, смотря сквозь лист, но в упор на свой же ответ. Два месяца назад она стояла, сжигаемая теплотой солнечных лучей, перед ним и хотела выстрелить в висок. После этой и ещё ряда фраз, которые заставили сомневаться во вменяемости человека напротив. Стояла, все такая наполненная гневом, но в итоге — ничего. Пустота внутри, его блестящие от слез глаза и объятия. Он прижимал ее к себе слишком крепко, молил о прощении, а она дрожала, шепча о спокойствии. А минутами спустя была на голову ебанутой дурой. Она снова выбрала не себя. Девушка касается подушечкой указательного пальца черной капли и на коже остаётся след. Следующий палец. Потом ещё один. Она не смогла сказать, как плохо. Как больно от его слов и поступков. Она не смогла уйти. Она ничерта не смогла для себя. — Хорошо относишься к людям? — это был по счету третий вопрос в списке, ответ на который приходит незамедлительно. — Я оправдаю любого, если он, по моему мнению, этого заслуживает. — появляются слова с неровными буквами на листе. Она растягивается в широкой улыбке, проводит пальцами по завёрнутому хвостику прописной буквы «з», скошенной вправо «я», а в мыслях скользят забытые цвета и вкусы. Грохотом раздается в голове чужой шепот. Через время кажется, что никогда не существовавший в ее жизни, потому что детально образ в груди она так и не сохранила. Только обрывки колких фраз с приторным «моя». И эти карие глаза, отражающие переливы полуденного солнца. С яркими лучиками, что играли с ниточками девичьей души. Помнит…украшенное искорками дневного светила озеро и чуть холодный дождь, больно ударяющийся о кожу. Она цеплялась за его плечи и спину, а он шептал клятвы до гроба и веру. Она цеплялась… Вспоминая об этом, хочется рассмеяться так глупо и громко, взвыть. Разодрать руки в кровь. Она цеплялась. Он говорил. Она цеплялась, но хотелось оттолкнуть. Нырнуть в озеро и отмыться. Ее передергивает. Она снова ощущает слабость в коленях и ядовитую слизь, скатывающуюся по горлу. Осталась только ненависть к себе и прозрачный отпечаток имени на языке. Девушка кусает губу, рисуя на листе жирный круг черными чернилами. Натягивает вокруг себя купол. Но как не защищается, призрачный образ обретает плоть. Становится таким ярким и четким, близким до невозможности, что, кажется, можно коснуться. Он открывает все ее замки и сбрасывает цепи, разламывает ее бетонные стены, среди ночи касаясь сердца. Глубокие карие глаза, цвета благородного темного янтаря. Манящие за собой на дно океана. Малышке не убежать от него. Его укусы не заживают. Дыхание срывается, дрожь по коже, как тогда, в темном помещении со свистящем через открытое окно ветром. Тихо и близко. Оркестр чертят в ее глазах играл неизвестную ранее композицию. Еще шаг и она могла коснуться губ. Ей хотелось коснуться губ и плевать, что на светлой коже въевшиеся синие пятна. Ей хотелось коснуться, об этом простила им потрепанная душа. Горячие крупные слезы по щекам, но она идет с гордо поднятой головой. Для него «живая мишень», всем остальным казалось, она — предмет его обожания. Пальцы повторяют скольжение буквы «у» по бумаге. Она беззвучно смеется. Но Гермиона видела его покошенные глаза и смазанный взгляд. Ее сердце, такое по-настоящему молодое, нежное таяло, когда эти карие глаза становились такими искренними и молящими. Она подчинялась им. Он человечнее любого из ее окружения. Тогда у нее под глазами были впалые синяки, а внутри красным раскрашены ниточки. Бледная кожа. Тело не слушалось, ровно, как и разум, обезумевший от горя. Он оставил ее ровно на пять дней и только тихо спрашивал о состоянии здоровья. В ее глазах сияла благодарность. «Изменил тебе». Девочка тихо вскрикивает и кончик пера ломается. Падает на пол. Нечаянные слова в голове. Снова, как и тогда, вокруг нее стирается весь смысл. Просто в одно мгновение все слова, обещания, взгляды, поцелуи, часы — пустота. Стирается понимание действительности. Перестают подходить оправдания. Перестают существовать чувства. Смеются над ухом демоны. Он — ничто. Никогда. Так случается, что три слова превращают прошлое в пыль. Расставляют все на свои места и самый прекрасный человек перед тобой снимает маску. Появляется истинная сущность и ты молишься духам и просишь проклятий у Сатаны. Три слова и говорить о прощении не получается. Ты нагло врешь, потому что задето что-то важнее костей и кожи. Что-то под ребрами. Так случается, что один взгляд дарит веру. Стирает все зверства, и ты больше не может ненавидеть, потому что этот взгляд купил тысячу вторых шансов. И каждый раз ощущая боль от гнусных слов, ядом прожигающих глотку, замазывая синяки на теле, вспоминаешь то хорошее и невольно прощаешь все. А улыбка приходит сама. Добрые, кричащие за правду, становятся подлыми тварями. Самые на голову поехавшие оказываются самыми неподдельными. Малфой отвлекает ее тихим шепотом. Она вздрагивает и поднимает на него голову со смазанной картинкой во взгляде. Молодой человек протягивает Гермионе новое перо. Мысли сплетают длинные хвосты, и девушка наконец переходит к следующему вопросу. Пять слов под номером четыре звучат символично. — Что тебя больше всего раздражает? — Я сама, если не копаться в деталях. — появляется в графе ответа. Рука срывается и «х» размазывается длинной линией по листу. Шатенка снова позволяет себе потонуть в мимолетных мыслях. Еще выводит из себя, с ноги настежь открывая дверь, привычка, провожающая ее на поезд в прошлое. Уже рисуя на бумаге она думает, что ей пора бы уже отпустить, но так тянет в это проклятое прошлое. Снова ворошить осиные гнезда. Разрывать нити зашитых колотых ран. Снова тонуть в слезах и пачкаться в чужой крови. Заманчивое предложение. Улыбка снова озаряет ее лицо. В прошлом была девичья боль, но и вдохновение с карими глазами, внутри которых по неаккуратности разлили горячий чай. Такие вечно сонные и немного покошенные. Внутренние органы сжимаются от воспоминаний теплых рук, мягких объятий и запаха декабрьского мороза. Тот голос, имеющий свои ноты на листе. Имя складывается ровными печатными буквами. Ее колит что-то под ребром, потому что, она убеждена, что ее имени он уже не вспоминает. Есть что-то забавное в ответе девушки. Она не понимает, что, но сама взяться и разрезать корень привычки, что глубоко вросся в ее кости и сердце, не может. Еще одно вдохновение. Грейнджер задерживает дыхание. Карие глаза, не пропускающие свет и вкус из-за плотного слоя краски. Странно, но кисть не оставила даже разводов в его взгляде. Непонимание, но ладони и запястья были обвязаны десятками красных ниточек так сильно, что подушечки пальцев холодели и отливали синевой с фиолетовым. Сейчас она закрывает глаза. Открывает и замечает интересующийся взгляд Драко Малфоя. Опускается над листом из ста четырех вопросов. Что ж, поводов вспомнить старые имена будет много. Взгляд цепляется за следующий вопрос. — Какие цветом глаза? — тот, что под номером пять со странным откликом в ее голове. — Какие цветом глаза будут следующие в моей жизни? Обводит вопросительный знак повторно и поднимает голову. Гермиона сталкивается взглядом с глазами цвета, раскаленного ядовитого свинца. Улыбается.