Бродяги

I

Тонкая стенка, не таящая ни малейшего шороха — из-за неё Джунхи слышит даже дыхание сына, не говоря уже о его голосе, за шёпотом скрывающим свои подростковые секреты. Дёрнула же нелёгкая пробудиться спозаранку поутру — вот и лежи теперь, отец, да теряй уши в обрывках чужого телефонного разговора. Оказывается, он даже не заметил, как у Бёнквана начал ломаться голос. Хрипит-петушится на все лады, смущённо осекается и полушепчет-полусмеётся в трубку. А также появилась дама сердца. На правах отца Джунхи должен бы дать ему совет, что делать и как себя вести в таких случаях — думает мужчина и с этими же мыслями благополучно проваливается обратно в мир сновидений. А после подрывается, исполненный решимости донести до сына азы полового воспитания, но Кван походу вовсе не разделяет его воодушевления — он сидит, уткнувшись в учебник, уделяя отцовским словам ноль внимания, фунт презрения. Джунхи видны только горящие уши низко склонённой светловолосой головы. Итак, на чём он остановился? Как привлечь внимание девушки и поднять себя в её глазах? И при случае пользоваться этими самыми… ну, Бён знает, не маленький же. Совсем большой уже, выросший из своей старой футболки и неожиданно раздавшийся в мальчишеских плечах. Хотя нынешняя молодёжь больше прошарена по тусовкам да наркоте, чем по отношениям. — Кто хоть она? Твоя одноклассница? Бёнкван закатывает глаза и с шумом вздыхает, ожесточённо вцепившись в светло-русые патлы и пиля взглядом таблицы в учебнике. Отец, бля. — Да какая разница? Ты хоть одну из моих одноклассниц знаешь в лицо вообще? Умышленная пика угодила точно по назначению. Единственное место в школе, которое когда-либо посещал Джунхи — это кабинет директора, чей порог он частенько околачивает после всяких дебошей, вытворенных Бёном. Никудышный папаша, который сейчас пытается взять бразды воспитания в руки. Бёнкван косится на электронный циферблат новеньких часов, подаренных ему отцом на день рожденья. Два двадцать, Джунхи скоро закончит свой старпёрский трёп и свалит на завод. Наконец-то. Учебник заброшен в угол. Бён выглядывает в окно тёмную отцовскую макушку и задёргивает штору. В зеркало на него строго пялится ярко-кареглазый мальчишка с сердито насупленными бровями и торчащими в стороны свежевымытыми волосами. «Ты можешь вести себя как угодно, но первое впечатление — самое важное. А оно касается твоего внешнего вида. Не ходи как бомж.» Голос бати настойчивым эхом продолжает звучать в голове. Бёнкван вздыхает и опасливо берётся за старую мамину плойку, которую он едва нашёл на самом верху чердачной этажерки и чуть не переломал себе рёбра, загремев с лестницы на пол. Несколько минут гусиного шипения, обожжённых пальцев и сомнительного качества укладки — хрен бы он подписался на такое скотство, не будь сегодняшний день очень важным для него. Ну типа свидания что ли. Двадцать первый маршрут вниз по рабочей улице и глазеющий на Бёнквана в отражении стекла странный малый с замазанными прыщами в худи, из-под которого острым колом выглядывает воротничок рубашки. Вырядился. Видели бы его школьные друганы, с которыми он бок о пиздился стенка на стенку в уличных махачах — позор, да и только! Однако парень сейчас слишком на измене, чтобы думать о подобной чепухе. Старое двухэтажное здание. Тяжёлая, долго неподдающаяся дверь внезапно легко распахивается, едва не врезаясь в лобешник мальчишки. — Привет! — Привет, — выдыхает парень. Отец может сколь угодно долго говорить об отношениях, и вроде на словах всё более-менее ясно, однако здесь есть небольшое но. Вернее, именно что большое НО. На три головы выше мальчишки и с косой саженью в плечах. Муза Бёна не носит косичек и платьев, она счастливая обладательница рыжеватой чёлки, небрежной откинутой с высокого лба, и наколок по всему телу, а также на одиннадцать лет старше своего воздыхателя. Сэюн — диджей лидсовских андеграундных тусовок, а ещё он младший брат Джунхи и родной дядя Бёнквана. Витиеватое комбо, мать его. — Чего пришёл? — На редкость сухо. Видимо, трезвый. Пока. Елозит заспанным равнодушным взглядом по лицу Бёна и запахивается в драную на локтях извечную косуху, поёживаясь. — Да так, — парень остервенело заскрёб в затылке, отчаянно выискивая за воротником рубашки более-менее очевидный повод для своего появления. — Помочь чем-нибудь. Батя ж опять какую-то фигню затеял со своим пабом.. А ты куда собрался? — За пивком. Я щас быстро, — говорит Сэюн, вскользь кивая ему и выходя во двор. Бёнкван только вздыхает, глядя вслед широкой спине. Всё как обычно. Внутри будущего спортбара творится чёрт те что: всё барахло вповалку, разломанные старые рамы валяются на полу вместе с инструментами, а над недогашенной бутылкой эля на столе зловеще кружит большая муха. Кван отгоняет цокотуху ранцем и осушает бутылку до донышка, нерешительно прислоняясь пересохшими от волнения губами к горлышку. Гадливо куксится от тухлой кислятины во рту — вчерашняя, вестимо. Как и его недоделанные неловкие чувства, с которыми он пришёл сюда к Сэюну. У того золотые руки, с помощью которых он несомненно превратит это место в конфетку, а также непостижимый нрав, который буквально сводит Квана с ума. Проще дойти своим умом до квантовой физики, нежели понять, когда и каким образом мальчишка оказался пойман в сети рыжеволосой чертовки по имени Сэюн.

II

Возможно, это случилось на одном из душных летних рейвов этого года, когда Сэюн, обычно диджеящий на сцене, внезапно оставил вертушки и вклинился в толпу, ломаясь в диком кислотном танце. На улице воняло костром и косяками с приторно-тошной наркотой, от которой у Квана перехватывало дыхание и мозг сжимался в нано-галлюциногенную узорную губку, а посреди залитой режущим светом площадки словно в замедленной съёмке под долбящее по мозгам техно самозабвенно танцевал угашенный в говно Сэюн. Раскованный в движениях и гибкий как кошка, он нарочно ломал себя в перемалывающих плотную атмосферу угара битах, странно чутко каждой мышцей своего тела реагируя на малейшее изменение звука из старых, из последних сил выблёвывающих механику шума колонок. Через несколько минут его, в разодранной майке, обнажающей татуировку на груди, уже уносили на плечах приятели, а Бёнкван всё ещё продолжал как зачарованный пялиться на сцену, сидя на земле. В его голове самым волшебным образом сложились те недостающие данные, из которых он, кажется, смог сложить уравнение настоящей музыки — которую раньше не понимал и не любил. С тех пор он старался не пропускать ни одного сэюновского сета. Однако был и ещё один момент, который… —..Эй, — по спине Бёнквана гулко хлопнула ладонь. — Я вернулся. Сэюн взбирается на стол прямо в своих пыльных берцах и закуривает. Протягивает пачку мальчишке, приподнимая ржавую бровь: — Будешь? — Похоже, он уже догнался по дороге. Выдыхает дым через нос, лениво прикрывая глаза с по-девчачьи длинными ресницами. Он довольно миловидный, несмотря на пробивающуюся на шершавом подбородке светлую щетину и синюшные полумесяцы под глазами — извечные спутники ночных тусовщиков. За отворотом помятой рубашки аккурат в лунке ключицы темнеет свежий засос. Бёнкван агрессивно вздыхает и отводит любопытствующий взгляд. — Нет, я уже. Вообще Сэюн классный и очень демократичный, при нём можно даже выпить, не говоря уже о сигах или косяках, которыми он делится с Бёном при удобном случае. Не ругает за прогулы в школе, считает парня вполне взрослым человеком, и вообще к нему можно обратиться по любому вопросу. Но… — Как знаешь. Ахх бля... — Сэюн с хрустом потягивается, вскидывая вверх руки, встаёт на стол во весь рост. — Как же ничего нихуя не хочется делать, — с присвистом говорит он, выдыхая дым через небрежно сложенную уточку красивых губ, и от этого звука целая толпа мурашек хором марширует по спине Бёнквана. Если уж на то пошло, то эти губы он также хорошо помнит. Месячной давности ссора с отцом и ночь в клубе, куда Бёна пустили по одному одобрительному кивку головой Сэюна, разнузданные девицы, запах проспиртованного пота и гашиша — всё закрутилось в одну шумную, бьющую по мозгам карусель, откуда ошалевший Бён вывалился в какую-то комнатушку потише и удрыхся на пол-ночи, проснувшись от гула сирен снаружи и людского гомона внутри. Клуб практически опустел — остались лишь самые слабые человеческие звенья, лежащие кто где, а на прожжённом сигами диванчике в углу расслабленно дрых его дядя, используя в качестве подушки полное бедро проститутки, что растеклась тестом по дивану вниз, кудлатым париком обметая загаженный пол. «Сэюн, вставай! Легавые щас будут здесь!» Для доходчивости потряс за плечо, тут же получая нехилого плеска по лицу — накуренный Сэюн не вставая вышвырнул из-под себя руку, засандалив Бёну прямёхонько по сопатке. «Отъебись.» Ну ты и гандон! Пацан ахнул и схватился за расквашенный нос, намереваясь сделать ноги до приезда копов и кинув здесь этого мудилу неблагодарного — но не тут-то было. Тот уже сидит в более-менее вертикальном положении, железной хваткой вцепившись ему в руку. Показывает пальцем на кровавую соплю, свисающую с подбородка Квана, и тупо ржёт, запрокинув голову. А вот что происходило дальше мальчишка помнит как в тумане, потому что за бессвязным мусором каких-то фраз его голову внезапно обхватывают пальцы, не позволяя двинуться с места, а чужой язык распечатывает губы, разжимает зубы и наводит умелого шороха внутри, воришкой сметая девственность со рта парня. Сэюн высасывает весь кислород из лёгких Бёна до капли, самодовольно отстраняясь только когда небольшие кулаки начинают колошматить ему по груди, а губу прошивает тупая боль. Мальчишка так зол и, что уж там — действительно напуган, что он готов не только покусать обидчика, но и плюнуть в эту бесстыжую харю, но вместо активной мести какое-то время просто тупо таращится на Сэюна. Тот безмятежно улыбается, не обращая внимания на прокушенную губу — невинный агнец с улыбкой, источающей особые наркотические флюиды, на которые как-то неосознанно и практически моментально подсаживается неопытный в этих делах Бёнкван. Он тает в мете чужого взгляда, когда влажные губы напротив снова распахиваются: — А ты симпатичный.. Отсосёшь?