Подранок

      – Перебью ублюдков… Всех до единого… – процедил Вернон, с болью и гневом обводя глазами потолок столовой.       Как только они с Яской вернулись из Каэдвена, Роше сразу распорядился оповестить троих заговорщиков из лагеря Хенсельта о встрече. Знакомца, которому Вернон хотел доверить Яску, увы, недавно убили при странных обстоятельствах. Он работал в разведке, так что Роше не удивился такому исходу. Только помянул его стопкой водки в одном из трактиров, как и свои расчёты на более быстрое попадание Мортейн к Наталису.       Три дня было потрачено темерским командиром, чтобы узнать о настроениях каэдвенского народа и заручиться поддержкой некоторых высокопоставленных лиц. Большинство людей ненавидели Детмольда и мечтали о том, что кто-нибудь отважится свернуть ему шею.       Хотя Вернон не мог в доме на холме предложить каэдвенским предателям крупной денежной суммы, необходимо было любым путём склонить их к убийству королевского чародея. Роше, предварительно спрятав Яску в доме на холме, напоминал дворянам-заговорщикам, что, если король узнает об их участии в заговоре, им придётся несладко. Он перешёл на шантаж. Заговорщики не поддавались угрозам и предупреждали, чтобы он не запугивал их и не забывал, что перед ним дворяне.       В самый разгар переговоров в дом вошёл ведьмак, узнавший о месте встречи заговорщиков от Лютика. Появлению ведьмака в доме над обрывом никто из присутствующих не обрадовался. Дворяне сразу отказались сотрудничать с Верноном, раз заговор перестал быть тайным: если знает Геральт, могут знать и другие. Все они покинули дом и ушли к Вергену сражаться вместе с королём, которого только что были готовы предать.       Белый Волк потребовал некоторых объяснений, и Вернон был вынужден рассказать ему о плане Фольтеста насчёт Детмольда. Пока он объяснял, зачем нужен был заговор, Яска выбралась из укрытия в подвале дома.       Вернон ещё не был в лагере после возвращения. Геральт рассказал ему, что Детмольд рехнулся: хватает всех по малейшему подозрению, пытает, вешает, — после того, как Хенсельт разозлился на него за то, что заговор в лагере ещё не пресечён. Даже приказал арестовать троих дворян, в том числе Кирима из Каингорна — того, кто знал о том, что Роше стоял у истоков заговора. Командир Синих Полосок поторопился в лагерь предупредить ребят об опасности: им несдобровать, если Кирим расскажет о том, что заговор организован Роше.       В лагере Синих Полосок была устроена засада, с которой Геральт, Роше и Яска быстро расправились. Недалеко ошивалась девица лёгкого поведения, Вернон спросил у неё, куда все подевались. Она честно рассказала, что всех бойцов Синих Полосок Детмольд пригласил в каэдвенскую столовую на пир. Кажется, пир устроили в честь поимки организатора какого-то заговора. Только сейчас столовая уже пуста: все ушли на штурм Вергена.       В каэдвенском лагере Роше, Геральт и Яска наткнулись на ещё одну засаду, но и с ней расправились быстро. Вернон с подготовленным мечом вбежал в лагерную столовую первым.       Все Синие Полоски, кроме Бьянки, висели на перегородках потолка столовой. Девушка глухо плакала в углу между лавками. Увидев своих, она кинулась Геральту на шею.       – Бьянка, ты в порядке? – поинтересовался Геральт, отставив её от себя.       – Д-да.       – Что тут произошло? – спросил Роше.       – Детмольд позвал всех на пир, – тяжело начала Бьянка. – Сказал, что король благодарен нам за помощь в раскрытии заговора. Что припас для нас печёного поросёнка и две бочки вина… Он сказал, что Вернон вернулся с особого задания в Каэдвене и что король собирается его наградить. Сказал, что я должна при этом присутствовать. Ребята пошли пировать, а я в королевский шатёр…       Конечно, никакого Вернона там не было. Как дальше рассказала Бьянка, Детмольд кричал, как сумасшедшая обезьяна, радовался, что всех повесит и отомстит за Флотзам и заговор. Бьянка умоляла короля отменить приказ о казни ребят, говорила, что они просто выполняли свои поручения. Хенсельт сказал, что если она будет послушной, может, он кого-то и помилует…              Бойцы Синих Полосок по дороге в лагерь сделали небольшой привал подальше от исследованных ущелий и развели костёр. Похолодало. Издалека раздавались приглушённые крики воинов и лязг мечей в призрачной мгле.        Синие Полоски поужинали и почему-то приуныли. Вылазка оказалась удачной, было что рассказать Роше и Геральту. Только покоя она почему-то не принесла.       Вдалеке вспорхнула и громко закричала какая-то птица. Силас вздрогнул и посмурнел.        – Это сыч. Нехорошо.        – С чего это? – спросила его Бьянка.        – Ты сама из деревни, знаешь примету: сыч к смерти кричит.        – К твоей, что ль?       – Силас, вот ты, ***, мужик здоровый, а в какие-то всё побасёнки бабские веришь! – пристыдил его Тринадцатый и рассмеялся. – Сыч кричит, ***!       – Братцы, а мне вот мыши ночью портки прогрызли, – полушутя, полусерьёзно сказал Чижик. – Я аж проснулся от того, что какая-то мохнатая *** по мне лазит.       Силас ещё больше посмурнел.       – Примета ещё хуже...       – Да тут этих мышей больше, чем воинов Каэдвена и Вергена вместе взятых, да с призраками! – Тринадцатый начал злиться. – Что, ежели мыша по мне проползла да какая-то *** в небе вскрикнула – я помирать должен? Чушь!       – Негоже всяким приметам верить, – согласился с Тринадцатым Фенн. – Только от самого солдата зависит, жив он будет или сдохнет. Э, Коротышка, а ты чего загрузился?        Боец поднял на Фенна глаза, выйдя из задумчивости.       – Да чё-то детишки вспоминаются. Как они там без меня?        – Да что с вами всеми сегодня? – рассердилась Бьянка. – Как не свои!        – Я младшему обещал коня деревянного вырезать и меч. Вот вернусь домой – эх, разойдутся руки! Сто лет окромя коротких мечей своих никаких струментов в руках не держал, курва. Аж по локоть руки чешутся.        – Вернешься – почешешь. А с женой — не только руки, – подмигнув, грязно намекнул Овен, и бойцы расхохотались.       – Домой они тут собрались, – проворчал Фенн. – А убивца кто ловить будет? Один Роше с ведьмаком?        – А ну их, этих убивцев, сидят уже, как пиявка в гузне! – сорвался Иго. – Ходишь тут, утопцев собой дразнишь, дрянь всякую жрёшь, а всё ради чего? А? Я, может, всю жизнь мечтал всяких мамзелей рисовать, а в итоге гоняюсь тут за тем, кто короля пришил. Короля не вернёшь, а жизнь, ***, мимо идёт. И так жизнь коротка, а короли, ***, ещё и воюют всё время и нас заставляют.       – Рисуй себе своих мамзелей, кто те не даёт! – ответил Иго Фенн и поучительно поднял вверх палец. – А дело государственное превыше быть должно. Меня тоже вон в родном городе ждёт бой на руках с Кобом Толсторуким, и ничё – сижу тут с вами, отговариваю от того, чтоб сыча слушать.       Силас вздохнул на последнее замечание.       Рикард тоже проникся духом представлений о жизни после спецзадания.       – А я вот бабу одну никак не забуду в вызимском борделе. Ух! Горяча, зараза. Как убивца поймаем, женюсь на ней, холера б её взяла! Иначе дураком буду. Чтоб только моя такая баба была!       – Ежели она от болезни какой «этой самой» не загнётся, – подшутил Коротышка.        – Ты сам от неё быстрее загнёшься! – огрызнулся Рикард, у которого товарищ отравил сладкую мечту о другой жизни. – Мимо жены-то по всяким девкам бегаючи!       – Как все из нас, – попытался оправдаться Коротышка и посмотрел на девушек. – Ну, кроме Яски и Бьянки, конечно.       – Вот, кстати, Яска, – вдруг насел Тринадцатый. – Вот появилась она тут, ходит с нами, раны нам мажет, учим мы её мечом махать, а ничего ж мы про неё, ***, знать не знаем. Что ты за особа такая, что командир за тобой, как пастух за овечкой, ходит?       Мортейн и самой было неловко, что ребята, сами с душой нараспашку, мало знают про неё, и в то же время не могла много про себя рассказать. Поэтому решила говорить так: правду, но без важных подробностей.       – Командир помогает мне… Я владею, к несчастью, одной важной информацией, за которой охотятся. Я всех вас полюбила, как родных, но не могу я вам этой информации раскрыть, чтобы не подставлять вас…       – Это, ***, ладно, пытать не будем, раз нельзя. Родом-то ты откуда? И как тебя во Флотзам занесло?       – Я действительно из дворянского рода, как думал Лютик.. Я не могу сказать, чья именно я дочь, но это человек, верный Темерии, за что и пострадал... Это он передал мне информацию, за которой идёт охота. Во Флотзам я попала, чтобы заработать денег и добраться до адресата.       Заявлению о благородном происхождении Яски кто не поверил, кто удивился.       – Вот те и здрасьте, – протянул Силас. – Это что ж, я на первой разминке знатной барышне в нос заехал? Тогда понятно, чего ты драться вообще не умела.       – Дворянка? И чтоб так запросто с нами? – засомневался Шеридан. – Они ж, эти дворяне, на нас, ***, даже глядеть брезгуют, не то чтоб говорить да раны нам лечить.        – Когда-то я сама думала, что принадлежу к какому-то особому, исключительному сословию, – призналась Яска. – Не знала я тогда, что среди простых людей встречаются такие хорошие, как вы.       Фенн вспомнил про себя, как однажды зло позабавился с дочкой одного герцога, обвинённого в государственной измене.       – Тоже мне, хорошие... – со вздохом сказал он.        Каждому стало и приятно от слов Яски, и грустно: всем почему-то вспоминались грехи за душой, большие и не очень.       – Хорошие... что ж жизнь у нас тогда собачья, раз мы хорошие? – спросила Бьянка, не отрывая глаз от костра.        – Если бы я знала... – с сожалением ответила Яска.       На минуту все замолчали. Никто никогда не ответит на этот вопрос.       –И ничего не собачья! Буду детям своим рассказывать, как перед нами знатная барышня с мечами плясала! – воодушевился вдруг Коротышка. – Пусть знают! Эх, жаль, Лютика нет здесь – повторили бы... А так брынчать некому.       – А спеть можем, – пробасил Силас. На душе было паршиво после крика сыча, поэтому по деревенской привычке захотелось петь. Боец сел, как-то горестно опершись на кулак, и затянул нескладно, но от души:       Мать когда-то сына провожала,        Да ему напутствие давала:        – Ты, сынок, идёшь на землю к чёрным,        Солнце их черно, как крылья ворона.        Ты не пей воды их родниковой:        Горькой сажей сядет она в горле.        Ты не ешь на их полях пшеницу:        Вражьим хлебом просто отравиться.        Не теряй, сынок, отцовского меча,        Хоть от крови битва горяча.        Будь, мой сын, ты смелым и проворным        И неси одну погибель чёрным!       Песня была короткая, но Силас ухитрился растянуть её чуть не до баллады.        – Тоску тут развели, – вздохнул Овен, который, впрочем, пением тоже проникся.        – А что, братцы, как думаете: быть войне с чёрными или нет? – спросил всех Чижик.       – Могёт быть, – утверждал Силас. – Иначе чего они, курвы такие, повсюду шастают, вынюхивают? Вон и к Хренсельту пожаловали – с чего б вдруг?       – Дружиться предлагают, ясен ***, – добавил Фенн. – Хенсельт хоть и паскуда, но мужик авторитетный и нильфам под зад сапогом залепить может неслабо. С таким им воевать несподручно.       – Засиделись мы тут, – Бьянка встала и размяла затекшие ноги. – Так до утра можно пропеть и проболтать, а нам ещё надо успеть Яску проводить и в лагерь вернуться.       – Да, пора, – согласился Зенан, тоже встал и поправил меч в ножнах. – А с нильфами... поживём – увидим.              Яска вспоминала каждое слово бойцов Синих Полосок, подходя к каждому из них и обнимая за ноги. Хотя до неё и доносились разговор Бьянки и Геральта и ругань Роше, ей казалось, что в столовой тихо-тихо, она даже слышала ветер, который покачивал повешенных, и скрип перекладин, на которых они висели. На Вернона она не в силах была глядеть: ей даже подумать было больно о том, что он может сейчас чувствовать. Потерять весь отряд, оставив его всего на три дня... Каково было Бьянке, которая пошла на близость с королём, чтобы спасти хоть кого-то из своих? Яска понимала, что никогда не решилась бы на то, на что решилась её сестра по оружию.        А она сама жива. Почему? Почему она, слабый бездарный Подранок, жива? Почему они, опытные смелые воины, должны сейчас висеть перед ней? Где справедливость?       Яска, обнимавшая сапоги Шеридана, сползла на землю, опустила руки и прикрыла глаза, готовые заплакать. Она даже не успела сказать бойцам спасибо за помощь… За всё, чему они её научили. Мелитэле, почему не кольнуло её тогда, на последней вылазке, что она больше не увидит их?       Она не знала, что Синих Полосок перед повешением допрашивал Детмольд. Спрашивал про неё и документы, которые она несла Наталису. Не знала, что никто из бойцов ничего не выдал…       Бьянка просила Роше и Геральта не ходить к королю. Детмольд только и ждёт, чтобы Вернон начал мстить.       – Скоро дождётся, – пообещал Роше. Гнев начал брать верх.       Геральт тоже начал отговаривать его от мщения, на что Роше поклялся убить каждого каэдвенца, который встретится им на пути.       – Это самоубийство, – наконец сказал ему Белый Волк.       – Насрать. Всё, что я любил, умерло в этом шатре. Моя страна распадается на части. Моих друзей убили. Я хочу крови!       – Я тоже, – горячо говорила командиру Бьянка. – Ты не представляешь, как я хочу крови. Я до сих пор чувствую смрад этой туши. Но я выдержу, потому что иначе они победят. Если ты бросишься в одиночку на целую армию, ты умрёшь. Только ты.       Геральт уговорил Вернона двигаться в Верген через ущелья. Там они найдут Шеалу, которая, как стало ему известно, заказала убийство Демавенда, и убийцу короля. Роше согласился, но всё равно был намерен убить каждого встречного каэдвенца.       Бьянкой командир больше не хотел рисковать: он отправил её с Яской на «Персифаль», чтобы они с матросами подвели его в безопасное место, откуда можно уплыть в Лок Муинне. Именно в этом городе должна была решиться судьба стран Севера: туда стекались чародеи, мечтающие о воссоздании Капитула, и владыки северных королевств. Туда же направился и Лето, как узнал ведьмак, проходя путь воспоминаний одного из убийц королей. Туда должен был прибыть и Ян Наталис как представитель Темерии. Впрочем, Яска была слишком потрясена смертью ребят, чтобы обрадоваться этому факту.       Было решено встретиться в затоне реки за лагерем. Сам Вернон и Геральт отправились в Верген.       Белый Волк сомневался, что Хенсельт мог просто так взять и отпустить Бьянку, и даже сказал об этом Роше, но тот принял слова в штыки. Он верил Бьянке как себе.