juvenile

      Чувствуя сквозь сон странные телодвижения под боком, Чимин честно старается проснуться и дернуть руками, которые ощущаются тяжелым грузом и не слушаются от слова совсем. Мышцы покалывает так, словно множество иголок впилось в его тело, и Пак запоздало понимает, что его запястья привязаны к спинке кровати, а согревающего рядом тела нет. И, судя по холоду, уже давно.       Как сквозь толщу воды слышится скрежет крючков по карнизу, и в глаза бьет яркий солнечный свет. Чим морщится, извиваясь по постели, и с ужасом распахивает глаза, проснувшись от мысли, что он проспал. Стараясь привыкнуть к освещению, Пак продолжает морщиться и часто моргает, едва разглядев знакомую фигуру Чонгука. Парень сидит напротив него, зачем-то поставив стул посередине комнаты, и складывает руки на груди, принимая грозный вид. Если бы Пак не знал своего парня, он бы подумал, что тот собирается его убить. Или, как минимум, пытать. — Проснулся, — констатирует факт Чон, кривя губы в ухмылке. — Доброе утро, сладкий.       Последнее слово настолько пропитано ядом, что Пак невольно дергается и спешит подняться. Ему срочно нужно принять вертикальное положение и оказаться на одном уровне с Чонгуком, иначе ощущение слабости и беззащитности перед этим хищным взглядом сведет его в могилу. Однако желание подняться так и остается просто желанием, потому что скованные руки позволяют только дернуться вперед, но никак не сдвинуться с места. — Что происходит? — хриплый ото сна голос звучит так напугано, что Чонгук едва сдерживает усмешку. — Серьезный разговор, которого ты так хочешь избежать, — пожимает плечами Гук так, словно объясняет что-то элементарное. — И в каком же порно фильме ты видел такие разговоры? — намекая на собственную обездвиженность, Чимин вопросительно изгибает бровь и недовольно ерзает по постели.       Он старается хоть немного приподняться, ведь находиться сейчас ниже Чонгука неловко. Это давит психически, заставляет чувствовать себя уязвимым. — Хен, тебе лучше не знать, какие сюжеты в тех фильмах, что я смотрю, — смешно фыркает Гук, не сводя взгляд со старшего. — Потому что быть выдранным в зад тебе вряд ли понравится. — С чего вдруг такие разговоры? — не на шутку пугается Чимин, осознавая, что его парень все-таки способен на многое. И на пытки в том числе. — А как мне еще с тобой разговаривать, когда ты лжешь прямо мне в лицо? — неожиданно ледяной тон обрушивается на Чимина, отчего парень весь сжимается, напряженно глядя на младшего. — Я не врал тебе…       Тщетная попытка оправдаться или соврать тут же оказывается неудачной. Чонгук медленно, приковывая к себе взгляд карих глаз, поднимается со стула и встает так, что его широкая спина закрывает для Чимина солнце. От этого плечи Гука словно увеличиваются в размерах, становясь шире, а растрепанные волосы принимают какой-то безумный вид. Устрашает. — Да? Значит, твоя поездка в Китай — это не ложь? — кривит губы Чон, делая шаг в сторону прикованного и беззащитного Чимина. — Когда ты собирался мне сказать, что хочешь расстаться? Зачем для этого нужно было врать про командировку? Ведешь себя, как трус! — Откуда ты узнал? — ошарашенно выдыхает Пак, теперь пугаясь по-настоящему. — У Югема отец работает в органах, не составило проблем пробить твое имя по базам и узнать, что ты даже не бронировал билет, — фыркает Чон, раздражаясь из-за смены темы. — Не могу поверить, что ты так поступил. — А что мне оставалось делать? — тут же выкрикивает Чим, не собираясь молчать. Хотя следовало бы. — Только представь, что я испытал, увидев тебя такого побитого и растерянного. Я не мог сделать еще больнее! — Считаешь, что твоя ложь приятнее правды? — чуть ли не шипит Чонгук, явно выходя из себя. — Я не тот человек, кто будет питаться иллюзиями и прятаться от реальности! — Тогда вот тебе реальность, — повышает тон Чимин, зло сверкая глазами. — Мы не можем быть вместе! Хватит. Мне почти тридцать, блять, я уже должен думать о семье и детях, а не прятаться по углам с подростком. Общество никогда не примет такие отношения, особенно с разницей в возрасте почти в десять лет. — И почему же тебя это не волновало раньше? — обманчиво спокойным голосом спрашивает Чонгук, наклоняясь над Чимином и упираясь коленями в кровать для удобства. — Почему ты, черт, не думал, что скажут о тебе другие, когда соглашался встречаться со мной? Почему был таким счастливым, раз не хотел этого? — Я хотел, — перебивает его Пак, испуганно заглядывая в родные глаза. — Я люблю тебя, придурок малолетний. Даже не смей сомневаться в моих чувствах! — Правда? — криво усмехается Гук, ведя подушечками пальцев по щеке Чимина. — Твои поступки говорят об обратном.       Он больно сжимает скулы парня пальцами, притягивая его лицо ближе, и смотрит в увеличившиеся от испуга глаза таким внимательным и цепляющим взглядом, словно пытается найти в них ответ. — Я просто устал, — несмотря на неприятные ощущения из-за крепкой хватки, Пак все же находит в себе силы продолжать этот неприятный разговор. — Устал прятаться и скрываться. Хочу уже спокойных отношений, которые не будут вызывать критику. — И после этого ты смеешь говорить мне о любви? — грустно усмехается Чон, отталкивая его лицо так, словно это что-то неприятное. — Конченный трус. — Заткнись, — выплевывает Чим, брыкнувшись на постели так, чтобы задеть младшего хотя бы ногой.       И в следующую секунду он жалеет об этом, оказавшись прижатым к кровати чужим телом. Чонгук усаживается на его бедра, сковывая своими, и смотрит непроницаемым взглядом, вызывая неприятные мурашки, что сбегают вниз по спине. — Нет, хен, это ты закрой свой рот, — Чонгук упирается руками в подушку, по обе стороны от головы и поднятых рук Чимина, и нависает над ним скалой. — У меня тоже есть слабости, о которых ты даже не имеешь представления. Я боялся, что ты будешь считать меня ребенком, что будешь вечно упрекать из-за моего возраста. Это невыносимо, когда любимый человек смотрит так, словно ты — всего лишь неразвитое существо, не способное на взрослые поступки. Я, блять, в это время переступал через себя и пытался выглядеть в твоих глазах взрослее. Я собственноручно отказывался от своих интересов, от своей молодости, чтобы как можно быстрее повзрослеть, чтобы быть достойным тебя. Мне приходилось терпеть твои выходки, постоянное нытье о твоем возрасте и беспочвенные упреки.       В комнате повисает гробовая тишина, пока Чонгук переводит дыхание и собирается с мыслями. Пак смотрит на него во все глаза, пытаясь вспомнить хоть один момент из того, что назвал ему Чон, и с ужасом осознает его правоту. Еще ни разу за эти почти два года Гук не заставил сомневаться в своем выборе, он вел себя по-настоящему прилежно и отличался от своих сверстников правильными поступками, хотя все должно было быть наоборот. Чонгук должен был влипать в неприятности, которые разгребал бы Чимин или Хосок. Он должен был проводить время с друзьями где-нибудь в клубах или интернет-кафе, увлекаться современными компьютерными играми, забывать про Пака из-за других интересов и не помогать ему с делами по дому или учебой и работой. Чонгук должен все еще быть ребенком без обязанностей и забот. — Я, блять, разве виноват, что младше тебя на девять лет? Скажи мне, в чем моя ошибка, где я провинился? Что не так, твою мать? — срывается на крик Чонгук, прожигая Чимина взглядом, переполненным яростью и болью. — Почему ты так трясешься из-за моего возраста? Почему волнуешься о чужом мнении, когда все, что тебя должно волновать — это желание собственного сердца? Полюбив тебя, я знал, на что иду. Я готов был ко всем трудностям, прекрасно осознавал, что рано или поздно придется рассказать друзьям, что придется поссориться с родными и выдержать град критики со стороны общества. А вот ты… Ты поступил импульсивно, надеясь, что я быстро устану от тебя и закончу наши отношения. Прости, хен, я не смогу отказаться от того, кого люблю всем сердцем, как бы ты этого не хотел. И единственное, чего я не ожидал — это твоей трусости. В свои двадцать семь лет ты ведешь себя намного глупее, чем подростки в четырнадцать. — Да как ты смеешь, — давясь возмущением, Чимин вновь дергается и шипит сквозь зубы из-за неприятного трения металла наручников о кожу. — Какого черта ты вообще связал меня? — Если бы я этого не сделал, ты бы уже давно сбежал, — безрадостно хмыкает Чон, сжимая пальцами подушку под ладонью. — Скажи… Твое поведение в последнее время как-то связано с твоим желанием расстаться? — Да, — буркает Пак, отводя взгляд и поглаживая пальцами кольца на собственных запястьях от волнения. — Как только я начал больше времени проводить в кругу взрослых людей, я начал понимать многие вещи. Раньше у меня даже мысли не было, что наши отношения неправильны. А по сути, я — извращенец, совращающий подростка. — Если ты забыл, то это именно я склонял тебя к сексу, — усмехается Чон, не сводя со старшего взгляд. — И не понимаю, в чем проблема. Через несколько месяцев мне будет девятнадцать. — Но от этого разница в нашем возрасте не уменьшится, — грустно улыбается Пак и находит в себе силы посмотреть на Чонгука. — Прости, пожалуйста, за ложь и то, что тебе пришлось пережить из-за меня за этот месяц. Я боялся причинить тебе боль. — Поэтому делал больно каждый день? — ерничает Гук, поджимая на мгновение разбитые губы. — Угораздило же меня полюбить такого придурка.       Младший выпрямляется, отстраняясь от Чимина, и складывает руки на груди, словно боится теперь касаться Пака. Избегает, как мусор или грязь. И от этого Паку чуть ли не плакать хочется. Несмотря на свое решение прекратить тайные отношения, Чим действительно любит Чонгука всем своим сердцем: эти темные глаза, эту нежную улыбку и эти ласковые касания навсегда останутся в его памяти. Он не сможет отказаться от Гука, никогда не сможет. Но и оставаться ему парнем после всего, что сделал, тоже не получится. И дело тут даже не во мнении общества, а в собственном самочувствии Пака. Как теперь смотреть в глаза того, кто все это время менялся ради него, пока он сам ни черта не сделал для этих отношений? — Почему ты молчал? — севшим голосом выдыхает Чим, когда гнетущая тишина затягивается. — Столько времени ничего мне не говорил. — Говорю же: не хотел выглядеть слабым ребенком, не способным справиться даже с собственными заскоками. Боялся осуждения, ведь все мои мысли могли оказаться глупыми и выдуманными. Ты бы тогда разочаровался во мне, — устало выдыхает Чонгук, нервным движением ероша свои и без того потрепанные волосы. — К тому же, ты ужасно уставал в последнее время. Я списывал все на это, боясь даже подумать о том, что ты бросишь меня.       Пак впервые в жизни чувствует такую раздирающую изнутри боль, что слезы сами просятся пролиться. Делать Чонгуку больно — это самое последнее, о чем он мог только думать, и сейчас Чимин борется сам с собой. Если откинуть все предрассудки и представить, что нет никакой разницы в возрасте, что нет никакой ненависти к людям с нетрадиционной ориентацией, то Чимин не представляет себе жизнь без Гука. Ведь этот парень — часть его, его любовь, отдушина, жизнь, его дом. Без Чонгука квартира опустеет, по ночам будет холодно, а с утра вряд ли захочется просыпаться. И от этого сердце рвется на части. Потому что реальность — ужасная сука, не щадящая никого. И даже если Пак в действительности готов отказаться от возможности создать семью и родить детей, то справиться с давлением общества он явно не в силах. Даже пытаться не хочется, исход и так ясен. Одного взгляда на Гука хватает, чтобы понять, как сильно люди ненавидят тех, кто отличается от них. — Ты будешь счастлив, если уйдешь от меня? — и этот взгляд, которым Гук одаривает его после своего вопроса, выворачивает всю душу наизнанку.       Слова младшего заставляют всерьез задуматься. Будет ли он счастлив, если оторвет частичку себя и выкинет ее? Вряд ли. Но сможет ли он продолжать эту игру, ежедневно чувствуя себя эмоционально вымотанным и психически нездоровым? Ответ очевиден. Это рано или поздно приведет их к точно такому же разговору. — Да? — неуверенно выдыхает Пак, боясь сейчас прервать зрительный контакт и осознать, что Чонгук больше никогда не появится в его жизни. — Но я не смогу жить без тебя. — Хочется просто выебать тебя, — рычит Чон, со всей силы ударяя кулаком в подушку, прямо рядом с лицом старшего. — Сколько можно уже? Скажи мне прямо в глаза, чего ты хочешь. Я устал подстраиваться под тебя, устал думать за двоих и терпеть твои выебоны. — Тогда почему все еще терпишь? — обиженно поджав губы, Чим старательно игнорирует дрожь от страха в собственном теле. — Сколько мне еще повторить? — вновь заводится Чон, злясь на старшего. — Люблю тебя, сука. Настолько люблю, что готов даже отпустить, лишь бы ты был счастлив.       Стараясь не обижаться на грубые слова, так и срывающиеся с любимых губ, Чимин прикрывает глаза и прикусывает губу. Не хватало ему еще прямо сейчас расплакаться. Не время показывать свою боль, нужно уже наконец решиться и позволить Чонгуку закончить то, что он начал. — Я нашел работу, — уже спокойнее продолжает Гук, явно с трудом взяв себя в руки.       Он наклоняется к лицу Пака и мягко касается его губ своими, лишая воздуха и заставляя распахнуть глаза в неверии. — Хотел накопить денег и подарить тебе незабываемое путешествие, — грустно улыбаясь, Чонгук оставляет короткий поцелуй в уголке чужих губ, не в силах перестать касаться Чимина. — Не знал, что мой парень настолько не уверен во мне и в наших чувствах, что готов отказаться от них, лишь бы получить чужое одобрение.       Даже если Пак и хочет возразить, ему нечем. Он понимает это лучше Чонгука, который уже расстегивает его руки, позволяя опустить их. Его длинные пальцы бережно и нежно касаются затекших мышц, разгоняя кровь и принося покалывающие ощущения движениями своих ладоней. — Перестань, — надломленным голосом просит Пак, приковывая к себе растерянный взгляд Чона, который явно не ожидал блеска влаги в карих глазах старшего. — Я знаю, что я конченный урод, но я ничего не могу с этим поделать. Да, черт, да! Я буду счастлив, если мы расстанемся. Доволен? — Этого достаточно, — кивает Чон, криво усмехаясь. — Прости за то, что заставил тебя страдать.       И, не сказав больше ни слова, он поднимается с постели, подхватывая с пола собранную сумку со своими вещами. Чим торопливо усаживается, растерянно оглядывая младшего, и проглатывает собственную истерику, с диким ужасом понимая, что все, Чонгук больше не вернется. — Ты — не мой Чимин, — вдруг произносит он, прежде чем покинуть комнату. — Мой Чимин не смог бы сделать мне больно, потому что любит меня. Он не трус, прячущий голову в песок. Позвонишь, когда мой Чимин вернется.       После этого он выходит из комнаты, а Паку остается лишь ошарашенно смотреть на то место, где минутами ранее стояла любовь его жизни. В голове что-то щелкает, когда он осознает произошедшее, и, путаясь в одеяле, парень вылетает в коридор, чтобы успеть. Он нагоняет Чонгука уже в дверях, врезается грудью в его спину и обвивает руками поперек живота, тычась носом в его плечо. — Пообещай не исчезать, — просит он, сильнее сжимая Гука в объятиях, когда тот пытается вырваться. — Пообещай быть рядом!       Последние слова проносятся эхом по лестничной площадке, ведь Чонгук уже успел открыть дверь и сделать первый шаг из квартиры. От вскрика старшего Чон замирает на месте, боясь даже вдохнуть, и сильнее перехватывает пальцами ручку сумки. — Не путай меня с собой, я не бегу от проблем, — усмехается он спустя минуту, все же высвобождаясь из рук старшего и поворачиваясь к нему лицом. Он по-дружески хлопает Пака по плечу, мол, держись, парень, и делает еще шаг, отстраняясь. — Хен, ты уже как полтора часа опаздываешь на работу. Не забудь поесть в обед и следи за собой.       Взмахнув рукой на прощание, Чонгук оборачивается и неспешным шагом направляется к лестнице, не желая дожидаться лифта. Дверь с тихим скрипом закрывается, отрезая Чимина от мира, и он буквально валится на пол, оседая прямо посредине коридора.       Душу разрывает от боли, сердце уже даже не делает попыток выжить, а лицо влажнеет от слез. Вот так, даже не моргнув, Гук отказался от своего слабого и зависимого от общественного мнения парня, оставляя его с собственными чертями наедине.       И, вроде, должно стать легче. Ведь Пак добился того, о чем грезил несколько дней. Но почему-то нет. Ни черта не легче.