Только бы быть с тобой

      Не зря любовь меряют временем: только истинное чувство способно перебороть неуклонно копящиеся обиды, будет подпитывать сахаром терпение и не даст искрам поглотить достаточно короткий фитиль целиком. К слову, от моего фитиля остались жалкие крохи… Почему?.. Потому что Джулиан — эгоист!       Я смирился с необходимостью просыпаться посреди ночи и выдергивать онемевшую руку из-под его головы. Я достал второе одеяло, ведь в первое Джун заворачивается точно в кокон, умудряясь при этом раскидывать руки и ноги, словно морская звезда. Выгнать его обратно в отданную в его распоряжение спальню за два минувших месяца мне так и не удалось, а идея поменяться комнатами не принесла ровным счетом никаких плодов, потому как даже против собственного желания я просыпался рядом с Джулианом. Мои чувства к нему не угасли ни на йоту, однако рядом с «любвиометром» пробудилась вторая шкала, отображающая всю полноту моего раздражения.       — Джулиан, поднимайся! — в пятый раз крикнул я. Завтрак скакнул со сковороды на тарелки, и я помчался в комнату, к шкафу, чтобы найти другой галстук — заместо обляпанного подсолнечным маслом.       Моя постель представляла собой результат побоища, где среди рытвин, избороздивших простыню, затесался ватный рулет с начинкой из позевывающего Джулиана. Его волосы немного отросли — корни были темны, будто земля, из которой произрастали перья-растения всех цветов радуги. Столь же красив, сколь и невыносим…       — Вставай, иначе у меня не хватит времени подвезти тебя в школу! — Я шумно выдвинул ящик и пробежался пальцами по аккуратно свернутым галстукам. Плевать, пусть бирюзовый! — Джулиан, ты меня слышишь вообще?!       Из одеяльного свертка показались тонкие бледные руки. Пальцы сжались, как у потягивающегося после дремоты кота.       — Я тут подумал… — сонно промямлил Джун и укутался вновь. — Сегодня, пожалуй, пропущу… Давненько не прогуливал…       — Да ты издеваешься! — всплеснул руками я. — Я вчера трижды тебя спросил, пойдешь ли утром в школу: все три раза ты ответил, что да. На кой ляд я раньше вставал, хотя мог еще спать?!       — Ну что поделать… — получил я в ответ.       Все, фитиль окончился — БУМ! Подлетев к кровати, я перетащил кокон с вяло сопротивляющимся Джулианом на край, не без труда взвалил мальчишку к себе на плечо и отпустил только в гостиной, грубо швырнув на скрипнувший от усердия стул.       — Я все равно никуда не пойду, — надулся Джун, спрятав плечи под одеяло.       — Плевать. Просто поешь, раз уж я потратил время на готовку. Лично я перед работой мог перебиться и питьевым йогуртом.       Джун нехотя вытащил из-под своеобразной ватной накидки правую руку, с минуту поковырял вилкой поочередно яичницу, бекон и тост. Наконец, издав протяжный вздох, он уронил вилку на стол и поежился, как голубь в морозный денек.       — Разве ты не опаздываешь на работу?..       — Нет, из-за тебя я встал раньше. Теперь у меня в запасе полчаса.       — Не благодари, — ухмыльнулся Джулиан. Поймав мой рассерженный взгляд, он сделал губы бантиком и отстраненно уткнулся в тарелку.       — Раз уж остаешься дома, будь добр, приберись немного: протри пыль, вымой зеркало в ванной — и хватит, Бога ради, дышать на него и писать вульгарщину! Когда я выхожу из душа, не хочу на запотевшем стекле читать что бы то ни было или видеть твои «зарисовки». А если тянет делиться «накипевшим», я подарю тебе доску и смываемый маркер.       — Скучнейший ты человек… С чего я вообще должен что-то делать?       — С того, что ты здесь живешь, — озлобленно хрустнул мой тост.       — И раньше жил, но ты меня не доставал всякими домашними делами…       — Тогда ты сидел на моей шее временно, как я полагал. Теперь живешь со мной на постоянной основе. Ты не работаешь — и правильно, ведь иначе это отразилось бы на твоей и так не самой лучшей успеваемости; не добавляешь деньги в общую копилку, соответственно, должен приносить пользу иначе.       — Мне казалось, я с лихвой отрабатываю проживание — в постели, — обворожительно улыбнулся Джулиан, дотрагиваясь губами до поднятого с тарелки бекона. Игнорируй. Не дай себя отвлечь. Гни свою линию до победного конца.       — Я не один из твоих прошлых дружков, Юлиан. Мне оплата натурой не нужна; мы спим друг с другом, потому что влюблены…       — Мои чувства к привязчивому тебе еще не доказаны.       — …Так что, будь добр, помогай мне по дому, — невозмутимо закончил я. Маленький лгунишка, все в этой квартире знают, что у тебя на сердце…       Дверной звонок разразился комариным писком, и мои пальцы с уголком золотистого тоста замерли в дюйме от губ. Джулиан вытянул шею, словно мог видеть через металл, чем резко добавил себе сходства с черепахой, выглядывающей из ватного домика. Кто, черт побери, мог к нам прийти? Где я живу, знают только женщины, заходившие когда-то ко мне в гости «на чай», но со всеми ними я разорвал общение около двух месяцев назад. Никаких доставок на дом в ближайшее время быть не должно…       Бесшумно я поднялся со стула и так же беззвучно подоспел к двери. Один краткий взгляд в глазок вытянул мое лицо от крайней степени удивления. Под пальцами щелкнул замок, дверь своевольно распахнулась, и в гостиную к не менее пораженному Джулиану, завернутому в одеяло, впорхнула боевая худая женщина пятидесяти с хвостиком лет в легком свободном цветастом сарафане. Тончайший полиэстер десятка полупрозрачных слоев приталенной юбки волновался в такт ее шагов и переливов длинного темно-пшеничного каре. Как и прежде, на овальном лице был приемлемый минимум косметики; она не скрывала морщины, но подчеркивала юность глаз, контур истончившихся с возрастом губ.       Не спрашивая ни у кого позволения, незваная гостья присела на диван, по-хозяйски отодвинула журнальный столик, чтобы удобнее было втиснутым в босоножки ногам, и, сложив блестящие украшениями руки на коленях, ожидающе воззрела на меня.       Пока мой разум пребывал в кромешном шоке, тело положилось на автопилот: закрыло дверь, вернулось к столу и упало на стул. Только тогда я смог собраться с мыслями и извергнул, пожалуй, не самый животрепещущий вопрос:       — Как ты в этом вообще сюда добралась?.. На улице же холодина…       — На такси. В салоне было тепло. Пришлось перетерпеть считанные секунды ожидания машины возле аэропорта, а лапуля-таксист был так мил, что подвез меня к самым дверям твоего дома. Однако от горячего кофе я бы не отказалась. Милочка, — обратилась она к окончательно опешившему Джулиану, — будь так добра, приготовь. Без сахара, но с молоком, никаких сливок…       — Подожди, — вмешался я, совершенно ничего не понимая. — Когда ты решила улететь из Флориды?.. Почему мне не сказала? Мы же вчера с тобой только списывались…       — Я прочла твое последнее сообщение и сразу же заказала билет. Я написала тебе, что приеду, но ты, очевидно, уже пошел спать. Не проверял утром электронную почту? Милочка, вежливость требует от тебя встать и начать готовить мне кофе.       — Ч-что?.. — растерянно рассмеялся Джулиан. — Я не буду готовить кому бы то ни было кофе! Если не заметила, мне тут за лишние телодвижения не платят. Хочешь кофейку — спустись в кофейню. И я уж точно не «милочка». Я парень вообще-то!..       — А-а, — кратко и весьма фальшиво рассмеялась она, — ты одна из тех бедняжек, что чувствуют себя в другом поле? В молодости мне тоже казалось, что было бы неплохо отрастить член: мужчинам живется во многом проще. Но потом я открыла для себя тот многогранный восторг, что может дать только вагина, и все само собой сошло на нет. Каждому свое…       — Мама! — в ужасе вскричал я.       — Брендан, не будь дураком: если бы я не занималась сексом, тебя бы здесь не было. Итак, где мой согревающий кофе?       Она смотрела по очереди в наши одинаково округлившиеся глаза, уже мысленно повторяя про чертов напиток. Я не знал, что сказать, не знал, как реагировать; Я ЛЮБЛЮ СВОЮ МАТЬ! — но был бы бесконечно благодарен Всевышнему, если б он держал ее впредь во Флориде, где мы когда-то и попрощались. Джулиан, как и я, не рассчитывал начинать новый день с львиной порции стресса и негодования. Джун все никак не умолкал лишь за счет коптящейся под сердцем злости:       — Эй, у тебя что, зрение «минус восемь»? Каким местом я похож на девчонку?! У меня и голос-то мужской!       — Знавала я одну официанточку в конце восьмидесятых — у нее голосок был пониже.       Похоже, словесные аргументы у Джулиана иссякли. Уж слишком распалившись, он скинул до пояса одеяло и сверкнул голым торсом, местами расцвеченным моими засосами.       — Я — парень, — убедительно выпалил он, но переспорить мою мать было непросто:       — Серьезно? Я вижу сиськи. Маленькие, но они есть.       — Это мышцы!.. — вконец отчаялся Джулиан. — Хотите, член покажу?!       — Хорошо. А что мне показать тебе взамен? — непоколебимо парировала мать, и мы с Джулианом оба содрогнулись, побелев.       — О Господи! Ничего не надо, пожалуйста! — в крике ужаснулся мальчишка и вместе с одеялом умчался в нашу теперь уже с ним общую спальню.       — То-то же, — удовлетворенно хмыкнула мама и откинулась на спинку дивана.       — Вот зачем нужно было так над ним издеваться?..       — Ты с ним слишком мягок, Брендан, это не дело. Если хочешь держать подле себя такого человека, как этот обалдуй, то должен не давать слабины, всегда быть сильнее, увереннее, в чем-то развязнее него. Разок смутишься, оступишься — он сядет тебе на шею и свесит ножки, помяни мое слово.       — И что, ты за этим приехала?       — Нет, — с ложной скромностью улыбнулась она и закинула ногу на ногу. — Завтра у меня будет встреча с одним очень импозантным мужчиной. Мой багаж слегка запоздал, его доставят сюда через пару часов. Увидишь, какое я платье купила, — закачаешься!..       — И сколько твоему новому спутнику лет? — Я неловко поерзал на стуле.       — Тридцать шесть или тридцать восемь… Тридцать шесть! Тридцать восемь было предыдущему.       — О Боже, — случайно выдохнул я. — Такими темпами ты до моих сверстников доберешься…       — И мы с тобой начнем делить одних и тех же мужчин? — едко усмехнулась она.       О кофе с уходом Джулиана уже не было и речи, но, стараясь отдалиться от скользкого замечания, я подлетел к кофеварке и погрузился в процесс.       — Это не то, чем кажется… — Такой интонацией я не смог уверить бы даже себя… — Джулиан — единственное исключение из правил… Я не собираюсь переключаться на мужчин… Вообще ни на кого, если честно, — признался я, плеснув в кофе чуток молока.       Материн взгляд потеплел, мудрая полуулыбка растянула светло-красные губы.       — Смотри, чтобы не получилось, как у нас с твоим отцом, — к моему разочарованию, сказала она.       Я обернулся, вгляделся в ее ничуть не изменившееся лицо и поднес чашку кофе к дивану.       — Я-то думал, ты сейчас что-нибудь милое, душевное изречешь — с таким-то одухотворенным выражением…       — Такое и сказала, — кивнула она и сделала щедрый глоток. — Собираешься идти на работу? Видя твой костюм, я бы также предположила «на похороны», но, нет, я хорошо тебя воспитала: ты бы не оскорбил покойника этим омерзительным голубым галстуком.       — Он бирюзовый, — только и нашел, что сказать, я.       — А бирюзовый что, в этом штате розовый? Голубой — он везде голубой. Понимай мои слова как хочешь…       — Та-а-ак, — мужаясь, выдохнул я и поскорее направился к двери. Сомнительной материнской любовью я насытился на долгие годы вперед! Семейную встречу пора было заканчивать! — А ты… надолго ко мне?       Получилось далеко не так тонко и тактично, как я рассчитывал, но мама прекрасно меня поняла:       — Не волнуйся, я не буду совать нос в ваши дела — все мое время будет подарено горячему итало-американцу! Я тихо-мирно дождусь твоего возвращения с работы, как и доставки своего багажа, далее ты, надеюсь, угостишь меня ужином, и я поеду в отель.       — Прекрасно. Не думай, что я тебе не рад… — поспешил добавить я, вступая в черные остроносые ботинки.       — Что, не поменяешь галстук? — скисла мать, и этим выразительным кривлянием облегчила мне уход.       — Моя жизнь, моя квартира, мой галстук.       — Принимается, — по-адвокатски кивнула она.

***

      Давненько у меня не было таких трудных рабочих дней, и мучения мои в который раз были связаны совсем не с выполнением профессиональных обязанностей.       С самого детства я знал, насколько прямолинейная и упрямая женщина — моя мать. С момента знакомства с Джулианом я также имел представление о его твердолобости, на собственной шкуре испытал его грубость, полнейшую беспардонность без малейшего намека на такт. С ужасом я осознавал снова и снова, что дома — в заметно ограниченном пространстве — я оставил наедине Джулиана и мою маму… Дикого своевольного кота и никогда не сдающуюся ядовитую змею… Страшно было представить, кто из них и по какой причине сломается первым!       Так что дотерпеть до окончания рабочего дня я не смог, а сказался больным и раньше оставил рабочее место. По пути домой меня засосали две пробки, и в этой рядовой мелочи я видел дурной знак, на душе скреблись кошки. Мама — и Джулиан… Мама — и Джулиан… Неконтролируемый лесной пожар — и землетрясение… Припарковав машину на подземной парковке, я стремглав бросился к лифту, поторапливал кабину, нервничая в ней, оцарапал ключами замок. Я влетел в квартиру подобно волшебному вихрю — чтобы замереть, столкнувшись воочию с картиной, дожить до которой я уж и не мечтал!       Нависшее над журнальным столиком лицо Джулиана было так сильно разогрето удушающей яростью, что на покрасневших щеках можно было жарить бекон. Бормоча под нос: «Старая ведьма…», он усиленно тер тряпкой стол под бдительным оком стоящей над ним надсмотрщицы. Квартира сияла — от чистоты блестела каждая поверхность! Даже от дверной ручки и теперь моей ладони веяло полевой свежестью.       — Не на гоночной трассе, милочка. Мельче делай тряпкой круги. И не сдирай полировку — нежнее.       — Надоедливая карга… — проскрежетал Джулиан, однако все же выполнил ее указания.       — Карга, которая знает, в отличие от тебя, как нужно делать все правильно.       — Что тут… происходит? — осторожно поинтересовался я. Говорить громко было несколько боязно: не дай Бог, вспугну «идеальную женушку», жаждущую крови и отмщения.       Я думал, что измученный честным трудом Джулиан встретит меня досадой, оскорбленностью, злостью, но вместо голодного пламени в его глазах отразились облегчение и мелькнувшая в отдалении радость. Одно то, что я — не моя мать, давало ему повод для ликования.       — Лучше б я в школу пошел, — жалобно произнес он, и женщина над ним восторжествовала:       — Смотри-ка, умная девочка! С журнальным столиком все. Вымой раковину — и на сегодня закончим.       Чуть влажная тряпка упала мне в ноги; шепчущий впечатляющий перечень оскорблений, Джулиан вышел вон из гостиной. Он не пожелал оглянуться, потому не увидел, с какой нежной горделивой улыбкой его проводила взглядом моя мать. Удовлетворенно вздохнув, она примостилась на краешке дивана и пригласила сесть меня.       — Не слишком ли ты его изводишь? Он — избалованная принцесса, не стоит его так резко ломать.       — От работы по дому еще никто не умирал. Да и так он будет больше ценить тебя: любовь, как и забота, познается в сравнении.       Ее слова не выходили у меня из головы и во время превосходного домашнего обеда на троих, порой очень даже неловкого, и после прощания с матерью. Мы проводили ее до такси, я накрыл ее плечи теплой кофтой, несмотря на шаблонные отказы и пустые отговорки. Любовь и правда познается в сравнении?.. Взрослая жизнь без прямого участия этой непростой в общении женщины не вызывала у меня трудностей, я прекрасно справлялся и сам. Вот только теперь, через тройку часов, проведенных в лучах искренней материнской улыбки, я ощущал последние годы лишенными красок, прожитыми механически — лишь бы не умереть. В лифте я украдкой смотрел на Джулиана, до сих пор не понимающего, как кому-то удалось подчинить его дикий нрав. До него мои дни также походили на предысторию: череду мало отличающихся друг от друга фрагментов скучной, обыденной жизни, не имеющих реального веса, потому что самая интересная часть моей личной истории началась с этого красивого задумчивого лица.       Я слишком долго тянул, страхуясь от опасений. Не имеет смысла жить с человеком, не доверяя ему, подсознательно делая из него врага номер один. Так что когда Джулиан вышел из душа, перекинув сырое полотенце через плечо, на обеденном столе его ожидал один из двух бокалов, наполненных мутной, непроглядной желтой газировкой.       — Ну и что это такое? — весело спросил он, оставляя полотенце на спинке стула. Капли воды неосязаемо скатывались по его шее, сорвавшись с кончиков волос, и исчезали за широким воротом светлой футболки.       — То, что я откладывал целых два месяца. — Я встал из-за стола, протянул Джулиану бокал, взял свой: как-то нелепо — пить что-то, от чего потом не закружится голова. — Выпей со мной.       — Газировки?..       — Ты несовершеннолетний. Скажи «спасибо», что еще не налил молока.       Очаровательно усмехнувшись, он принял бокал и поднес его к лицу, чтобы лопающиеся пузырьки щекотали в носу.       — И что за особенный повод?       — Скажем так… выпьем за исчезновение недоверия.       Джулиан встрепенулся, поднял на меня удивленные глаза. Его рука опустилась к груди — в бокале тихо что-то звякнуло за завесой газировки, но Джун не обратил внимания на звук.       — Ты серьезно?..       — Серьезно. Выпей — и поймешь, к чему я веду.       Не особо осторожничая, Джун опрокинул бокал, и нечто небольшое металлическое звонко ударилось о его зубы. Бокал со стуком вернулся на стол. Джун неразборчиво прорычал пару нелестных фраз и выплюнул на ладонь ключ.       — Ты… больной, что ли? Я же мог подавиться!.. Ты даришь мне ключ?..       Я подал Джулиану салфетку, но тот, ошарашенный, не шевельнулся, так что и ключ, и его руку я вытер сам.       — Я дарю тебе ключ как средство для отпирания этой квартиры; как символ моего доверия; как символ того, что это место полноправно может называться и твоим домом тоже. Три подарка в одном. Потеряешь — уши надеру, — пригрозил я и залпом выпил свою газировку. Шипучка и вкус апельсина разливались по языку, запах цитрусового геля для душа услаждал нюх…       Я не был способен отвести взор от лица Джулиана, а он, в свою очередь, не мог оторваться от лежащего на ладони ключа. Я дал ему тридцать секунд, дольше натягивать внутренний поводок просто не вышло. Я дотронулся до его нежных щек, заставил взглянуть мне в глаза. Дожили: ревную к неодушевленному предмету, который сам подарил… Уже второй раз… Я тянулся к желанным губам, но одергивал себя сам: Джулиан должен был ответить, хотел — я чувствовал это, интуитивно считывал с его тела.       — Я… удалил видео месяц назад… — тяжело сглотнул он и в следующий миг рассмеялся: — Но решил записать новое, потому что твоя мать — что-то с чем-то!..       — Не надо.       — …чего?..       — Превращать это в шутку. Я сам подобным грешил… Если б я сразу признался, когда осознал свои чувства к тебе, не было бы той ссоры, недоверия и недопонимания в принципе. Но я дал задний ход, не воспользовался шансом поговорить по душам и в итоге все усложнил. Не делай того же. Если есть что сказать, говори.       Над столом клубилось молчание. Джулиан казался напуганным и вдохновленным, его пальцы мягко погладили меня по груди, намеренно задевая каждую пуговицу белой сорочки.       — Я пока не хочу говорить этого вслух…       — И что же в таком случае делать? Есть другие варианты?       — Сам догадайся… — прошептал он.       Мы целовали друг друга, двигаясь к спальне. Ключ, с которым Джулиан не захотел распрощаться, до боли вдавился мне в кожу плеча, но мягкость губ Джулиана и ласковость рук, обнимающих меня страстно и требовательно, стоили любых мук. Не отпуская его из объятий ни на секунду, я закрыл дверь спиной, и раздавшийся глухой деревянный стук ознаменовал новую главу в нашей жизни — общей, какой отныне была эта спальня.