Только бы быть с тобой

      Как самый настоящий влюбленный идиот, я не был зол на Джулиана. Я спустил всех собак на глупого себя, а прекрасно отыгравшего свою партию мальчишку оправдывал: ведь это именно я повелся на его откровенность, по наивной дурости заглотил его показную уязвимость точно рыбешка, совершившая последнюю в своей жизни ошибку — попавшаяся на рыбацкий крючок. Подобно проткнувшему плоть металлу, мое абсурдное чувство к Джулиану доставляло отныне лишь боль, тянуло прочь из воды, где я, бессильный, задыхающийся, обжигающий внутренности, буду барахтаться в ледяной смеси из страха и физических мук… Ну не идиот ли я?.. История супружества моих родителей должна была хоть чему-то меня научить, и до последнего — до обморока в аквапарке — я был уверен, что любви просто не существует: людей объединяет привязанность, удобство, сексуальное желание, а далее они уже, как истинные лицемеры, убеждают самих себя в наличии пламенных чувств. Но я смотрел в его глаза… впитывал его слезы по мне каждой эфемерной клеточкой души…       Тупица…       Найденная на шкафу камера намертво приросла к моей ладони. Я оставил в комнате стул, и думать забыл про цветочный горшок и покоящийся в его земле ключ… Озираясь с сонным прищуром, я пытался вычленить звук собственных шагов, шум машин внизу по ту сторону оконного стекла. Ничего… Меня окружал только воздух, сухой и холодный, обжигающий лед, перепачканный кровью и чешуей… Ступая словно не до конца ожившее каменное изваяние, я добрался до кухни и сел за стол. Взгляд уперся в узкую коробку, перевязанную шелковой лентой: совсем недавно я был счастлив, приобретая подарок для Джулиана, теперь же былое воодушевление казалось неуместным ребячеством.       — Чего сидим? — как ни в чем не бывало подскочил Джулиан. Моя голова отказывалась подниматься, взгляд — отрываться от стола. Боковым зрением я видел размытое сплетение красок на месте Джулиана, чувствовал в его мелодичном задиристом голосе широчайшую улыбку, кою ненавидел так яростно, как хотел бы уметь ненавидеть его…       Что я вообще могу ему сказать? Не хочу устраивать драму, тем более что она ни к чему хорошему не приведет… Я был бы рад подольше не видеть мальчишку, да только ему некуда пойти. Не могу же я выбросить его на улицу… Снять, что ли, номер в отеле?..       Мои молчание и неподвижность сподвигнули Джулиана осмотреть стол. Знакомая ему камера привлекла куда больше внимания, чем лежащий рядом презент. Секунду-другую Джуну не удавалось произнести ни слова; беззвучно он раскрывал рот, но все звуки стопорились в горле, слипались в один неозвучиваемый ком. Наконец, когда напряжение Джулиана переросло всевозможные границы, он выпалил шаблонное: «Я могу объяснить!», однако никого продолжения за тем не последовало. Разочарованный взор я неторопливо поднял к его прекрасному побледневшему лицу.       — Не стоит, я думаю…       …и так все понятно… Я мог бы закончить мысль вслух — да голос подвел, посерев и пораженчески дрогнув.       — Нет, ты… ты не понимаешь! — сжал кулаки от натуги Джун. — Это… Я не…       — Не хотел раздобыть на меня компромат? — усмехнувшись, подсказал я, и Джулиан окончательно растерялся. Так оно всегда и бывает, когда шаткий замок из лжи начинают разносить по кирпичику… — Я слышал тот твой разговор в школьном туалете. И видел то, что видеть точно не хотел…       Какого черта?! Что это, ревность взыграла?.. Даже после того, как открылась вся фальшь «влюбленности» Джулиана?..       — Ты хотел освободиться от правил, установленных мною, хотел делать все, что только заблагорассудится. Поздравляю, Юлиан, твоя взяла. Развел самонадеянного взрослого, заснял все, что нужно для обретения абсолютной независимости. — Громко взвизгнул стул, когда я встал из-за стола, уперевшись в столешницу обеими руками. Я нуждался пусть даже в такой — в материальной опоре, дабы не дать развеяться остаткам достоинства. — Чего же теперь пожелаешь, угрожая мне сроком за секс с несовершеннолетним? Подарить тебе квартиру? Выписать чек на кругленькую сумму?       — Ты что, — отшатнулся Джулиан, — считаешь, что я для этого вчера под тебя лег?..       — О, пусто, Юлиан! — не выдержал я. Мои руки всплеснулись сами собой, но не изобразили и половины высоты, на которую внутри вздымались волны ярости. — Камера, черт бы ее побрал! Не получится сыграть в невинность! Или ты считаешь, что я настолько круглый идиот, что не приму во внимание собственные ошибки, совершенные — фигурально — только что?!       — И про какие же ошибки идет речь?! — выкрикнул Джулиан мне в лицо. Его волосы чуть прибавили в объеме, как будто наэлектризовывались от его оскорбленности: я раскусил планы мальчишки раньше, чем он рассчитывал, так что, несмотря на однозначную победу, Джун явно ощутил укол, пришедшийся в раздутую гордость. Откуда еще, в ином случае, браться этому возмущенному выражению?       — Я не хочу об этом говорить, — уверенно отрезал я. Произнесенные мною мысленно слова про драму не были пусты: ну выговоримся мы с Джулианом, выпустим наружу все накипевшие предъявы — а дальше-то что? Сказанные колкости никуда не исчезнут, выплеснутый негатив зависнет в воздухе на долгие-долгие недели, если вообще не навсегда.       Я отцепился от столешницы, твердо двинулся в сторону спальни; Джулиан, точно надоедливая болонка, мельтешил под ногами, раскидывал руки передо мной, но все его попытки затормозить меня были тщетны. Мне нужно в комнату! Мне нужно в комнату, иначе я наговорю такого, о чем буду потом сожалеть!       — И что, даже не станешь слушать моих оправданий?! — заголосил Джулиан уже у самой двери.       — Ты ничего не говоришь.       — Потому что ты лицемер, понял?! Потому что ты все это время вел себя так, словно относишься ко мне по-другому, не так, как другие! Доверяешь мне!..       — И во что это чертово доверие для меня вылилось?! — вновь прорвало меня, и с грохотом выстрела я захлопнул дверь в спальню, оставив Джулиана за ней. Все повторялось, только в отличие от вчерашнего дня, сегодня толстый слой дерева служил мне защитой, а не препятствием.       — …Разве ты не должен и в этой ситуации продолжать в меня верить?! — кричал из коридора Джулиан, все никак не унимаясь. Хватит, просто уйди! Я же ударю тебя в самое сердце, не сумею сдержаться!.. — Но не-е-ет, ты, ни секунды не сопротивляясь — зуб даю! — поверил в то, что я использовал тебя! Потому что ты — поганый лжец, как и все остальные! Не было никакого доверия!!! И заботы никакой не было!!! Ты притворялся, чтобы получить свое! Другие скоты хотя бы метили только трахнуть меня! А ты дальше пошел, как настоящий садист! В голову залез своими сладкими речами! Всю душу наизнанку вывернул! И теперь выставляешь меня мразью за попытку подстраховаться?!..       А вот и оно… признание, которого я ждал, но в то же время и не хотел никогда слышать… Скажи он, что установил камеру давно и забыл, я поверил бы в это?.. Взглянув в «честные» золотые глаза — да, вероятнее всего. Я идиот. Я — слепой и тупой: я не отличаю честность Джулиана от лживости; видел ли его откровенность когда-нибудь? Или всякое его слово, всякое животрепещущее признание насквозь пропитано ложью? Минувшей ночью и предшествующим ей вечером я чистосердечно полагал, что познакомился с истинным Джулианом, эмоционально травмированным светлым ребенком, защитившимся прочной коркой неразбавленной грубости и удушающего слушателей хамства. Существует ли такой Джулиан?..       — Брендан?.. — послышалось из-за двери, низко — на уровне пояса. Значит, Джун съехал на пол и приник щекой к двери. Очередной ход, чтобы меня разжалобить?.. Не понимаю…       Я боялся — боялся — ему отвечать. По собственной воле отказавшись от голоса, я пыхтел в потолок, лишь бы только не пустить наружу тираду, объясняющую Джулиану мою позицию, раскрывающую все потревоженные его поступком чувства, но и словесно стреляющую ему по коленям. Да, он воткнул мне нож в спину и, возможно — Я НЕ ЗНАЮ! — продолжает вспарывать кожу сейчас, поет самую лживую песню из всех! — но я не хочу больше делать ему больно! Не хочу подтачивать его самооценку, заставлять чувствовать себя плохо… Вчера, прижимаясь к нему всем телом, утопая в его нежности и возбуждающем отсутствии скромности, я думал о том, насколько же сильно желаю прибрать Джулиана к рукам, стать единственным владельцем этой своеобразной пороховой бочки: динамичного, вечно изменчивого коктейля из вспыльчивости, своевольности, языкастости, но вместе с тем ласковости, хрупкости, непередаваемой красоты… Я хотел и хочу до сих пор оберегать его, помочь лесному волку — освободить лапу, попавшую в ржавый капкан. Дикий зверь может раздробить зубами мне руку во время моих идеалистических попыток спасти его — и этого я до дрожи у сердца боюсь…       Я не слышал, когда Джулиан сдался и ушел; мою внезапную дремоту прямо под дверью не потревожил звук его шагов. Я проснулся, надо думать, по прошествии нескольких часов. Через плотно закрытый стеклопакет в спальню пробивалась тьма, от пола разило холодом — поясница ныла. Ломаной походкой я выбрался из личного убежища, вслепую пошел по неосвещенному коридору, очерчивая кончиками пальцев шершавые стены. Не формируя в голове такой мысли, я все же планировал свернуть направо, на кухню, но сделал пару лишних шагов. Я мог остановиться, уперевшись в стену, выросшую впереди, мог вернуться и дойти-таки до полок с алкоголем, кои сильно — как никогда прежде! — манили меня. Однако, протолкнув здравый смысл поглубже в глотку, я повернул налево — к двери в комнату Джулиана. Разговаривать, не видя его лица, не было абсолютно никакого желания. Я поднес руку к двери, стукнул костяшками, как неожиданно та с тихим скрипом неторопливо открылась.       Постель была в спешке помята, все ящики комода — выдвинуты и пусты. В комнате, помимо легкого беспорядка, не осталось следов пребывания Джулиана. Он сбежал из этой квартиры. Он сбежал от меня…

***

      Все мои желания с раннего детства сбывались особенным, весьма пакостным образом и традиционно оставляли меня в дураках.       В семь лет на свой день рождения я попросил, чтобы родители не ругались и всегда были счастливы: надо отдать должное, ссоры действительно сошли на нет — потому что мать с отцом перестали бывать рядом друг с другом и нашли каждый свое индивидуальное счастье в любовниках и любовницах…       В старших классах, насильно обращенный взглядом к грядущему будущему, я молил Небеса дать мне такую работу, делать которую мне б было чрезвычайно легко. Оставляя заказ на Божьем столе, я не предусмотрел крайне важный аспект — смертную скуку…       Я хотел множество сексуальных побед, кучу прекраснейших женщин: мне сказали «Получи, распишись! Но без эмоциональной привязки секс будет сер и обыденен — точно зубы почистить!» По вине незрелой озабоченности я не слушал курьера и поставил корявую подпись.       В тот самый день, когда Джулиан оказался на пороге моего дома, я готов был душу продать, лишь бы ядовитая, язвительная гиря была снята с моей бедной шеи. А теперь рад заплатить ту же цену, только б повернуть время вспять…       Прошла практически неделя. Самая удушливая неделя из всех. Вне родных стен мне было легко и свободно, потому как на театральное, откровенно наигранное облегчение я закрывал глаза, дабы дышать полной грудью как раньше. Дома же… Со стола никуда не делась коробка, опоясанная шелковой лентой; комод так и не втянул назад ящики, царапающие глаза пустотой; дверь не пожелала закрыться, и ее редкий певучий скрип на сквозняке наполнял мое сердце тоской. Готовка не доставляла былого удовлетворения, стеклянные ТВ-шоу не развлекали, книги выплевывали меня на грубую почву реальности, отказываясь погружать в забытье. У меня была ломка. Катастрофически мне не хватало того яда, который ежедневно — ежечасно впрыскивал в мои вены Джун. А ведь он где-то там, у дружков, к которым грозился сбежать в самом-самом начале… весело проводит время в позах, что и вообразить я вот так слету не смогу… Подтаявший лед треснул в низком бокале, и я выпил оставшуюся половину одним махом. Из приглушенной автоматной очереди разномастных голосов вынырнул знакомый, приветливый, женский:       — И что за повод так пить? Празднуешь или поминаешь?       Не снимая теплой улыбки, Лесли присела за покоцанный квадратный стол. Здесь, в окопе из дешевой мягкой мебели, она разделила со мной бутылку и длиннющую беседу ни о чем. В отличие от прежней взрослой жизни, я не улыбался из-под палки, только бы не выдать слабину, а был угнетен, тих — естественен. Думается, Лесли раскусила бы меня и так, вооруженная всевидящей интуицией, что свойственна тонко чувствующей женской натуре. Для галочки ли, от сердца ли, Лесли посоветовала мне все ей рассказать, и идея эта казалась отличной! Да только как возможно передать на невесомых хлипких словах, что вся моя жизнь снова и снова — при малейшем воспоминании о Джулиане — разваливается на куски?.. Как рвутся тончайшие нити, связывающие мою субъективную реальность в единое полотно…       Я заплатил за нас двоих, накинул куртку, но застегнули ее женские руки. Они же душили меня в нежных объятиях вокруг ребер. На улице, под мерцающей вывеской бара, Лесли целовала меня в шею, согревала дыханием. Впервые мне нечем было ей ответить — ни одной искры…       — Это… случаем… не из-за того ли юноши, за которым ты присматривал?       — Глупости говоришь, — отмахнулся я, поправив воротник. Не стоит обманываться: я не сумел ее провести — уж слишком ярко свет уличного фонаря отразился в ее живых, игриво прищуренных глазах.       — Тогда, я так понимаю, сегодня — нет?.. — спросила она, и легкий ветер взволновал ее шелковистые светлые волосы.       — Сегодня — нет, — твердо ответил я. — И завтра — нет. И послезавтра, и через неделю, и через год… Пора мне завязывать с легкомыслием… браться за ум, — угрюмо подвел я итог и, махнув недоверчиво глядящей мне вслед Лесли, направился в сторону дома.       — Таким ты мне нравишься больше! — раздалось позади.       — Каким? — крикнул я через плечо.       — Честным, Брендан, честным!       — Спокойной ночи, Лэсс…

***

      Сунув руки под мышки, привалившись к стенке кабины, я был в полушаге от глубокого стоячего сна, когда двери, звякнув, раскрылись. Я вышел из лифта, шатаясь, долго не мог сфокусировать взгляд: весь выпитый почти залпом алкоголь благополучно добрался до мозга. Несколько секунд я упорно видел перед дверью квартиры горящий разноцветным заревом металл, пока последний не обратился в легкий серебряный пуховик. Яркая копна шевельнулась — Джулиан отнял лицо от коленей; на щеках отпечаталась жесткая ткань.       Я глядел на него, разомкнув обветренные губы, и не знал, что сказать. Он терзался по той же причине, однако предпочел действие бездействию. Джун резко встал — я не шелохнулся, а стоило! — ведь мою левую скулу поразил слабый, но все-таки болезненный удар. По инерции я начал пятиться, как вдруг пальцы Джулиана смяли мою куртку на груди: мальчишка удержал меня от пьяного падения и замер, опустив лицо. Разметавшиеся пестрые пряди закрывали его лоб и глаза; приглядевшись, я мог увидеть только губы, сжавшиеся до двух бледных полос.       — Сукин ты сын… — тряхнул он меня. — Как я тебя ненавижу…       Хотел бы я ненавидеть тебя…       — …Тебе хоть интересно, где я пропадал?.. Заметил вообще, что меня рядом нет?!..       Джулиан, я скучал… Я скучал!.. Ну же, губы, шевелитесь! Голос, звучи!       — …Я был у шестерых человек, шесть раз напрашивался к наименее ушлым придуркам остаться с ночевкой — и в итоге сбегал от них, едва темнело, отсыпался днем, потому что ночью пришлось бы трахом оплачивать проживание… Со всеми ними я уже ранее спал! Лица красивы, тела — зашибись, в моем вкусе, «Заверните, пожалуйста!», н-но… — Джун тряхнул меня еще раз, как бы черпая из моего головокружения силы. — …когда они дотрагивались до меня, я мигом вспоминал тебя, и мне становилось мерзко…       — Я… я не понял, это оскорбление?..       — Да иди ты в задницу! — вспылил Джулиан. Пламенно он оттолкнул меня, и не ухватись я чисто машинально за перила, покатился б по лестнице. Джун вцепился во всклокоченные волосы, стал нарезать по лестничной площадке круг за кругом, словно обезумевший взаперти зверь. — Я тут тебе душу изливаю… Ты совсем тупой, раз не понимаешь, о чем я говорю!       — Я не тупой — я пьяный. Сделай скидку… — пробормотал я, усаживаясь прямо на пол. Упереться затылком в перила удалось со второго раза: в первый голова попала меж двух вертикальных планок, и я чуть не отдал концы, почувствовав, что падаю вниз.       — Ты что-то сделал, — продолжал накручивать круги Джулиан, усиливая мою дезориентацию, — это ты виноват! Я бы жил себе спокойно и дальше, купался бы в умопомрачительном сексе с утра до ночи и с ночи до утра! Спал бы, с кем хотел! Жил бы, где хотел! Но ты влез в мою голову, ты влез в мою жизнь, все что можно перелопатил! Я эти шесть дней сам не свой: я не могу есть, не могу пить, не могу спать, не подумав, мать твою, о тебе! И все бы ничего, если б я думал о сексе, но ту ночь я вспоминаю в последнюю очередь…       — Ну вот, кажись, опять оскорбление…       — …а вместо этого в голове твоя дурацкая еда, твои идиотские слова и ужимки, твои поступки дебильные! Весь долбанный ты! — рыкнул Джулиан львом напоследок.       — Так, выходит, — счастливо осклабился я, — ты влюблен в меня, Джулиан?       В следующую же секунду затвердевшие от ярости руки дернули меня за грудки, и я потонул в золотых глазах Джулиана, будто неопытный школьник…       — Да ни за что я в такого никчемного человека, как ты, не влюблюсь!..       — А вот я люблю тебя.       — Правда?.. — В одно неповторимое мгновение вся защита — грязь и агрессия — схлынула с его растерянного лица. Лица, которое я… да… и правда люблю… Вместе с чувствами и мимикой изменился также контекст его действий: Джулиан больше не сжимал мою куртку как вцепившийся в утреннюю газету пес, он держался за меня, за единственную доступную опору, чтобы не потеряться в холоде и темноте.       — Правда-правда, — как можно тише ответил я, но Джулиан все расслышал, потому как кончик его носа практически касался моего. — Только я не доверяю тебе… До камеры по глупости своей доверял…       — Думаешь, я верю всей этой твоей хорошести?.. Не было бы тогда никакой камеры… Я не собирался первым использовать компромат — только если бы ты бесчестно со мной обошелся… Все, кого я считал более-менее сносными, в итоге оказывались скотами… С чего вдруг ты должен быть исключением?..       — Резонно. Я думаю так же в отношении тебя.       Его бедра ослабли, Джулиан опустился поверх моих ног, не прекращая мучать измятую куртку.       — И что в таком случае делать?.. На недоверии ничего построить нельзя?.. — В его голосе зияла надежда, тонкая, слабая, гаснущая с каждой минутой.       — Можно, если недоверие превратить в пакт, — внезапно озарился я мудрой идеей, и Джулиан вопросительно посмотрел мне в глаза. — В случае моего предательства, если сделаю тебе невообразимо больно, ты используешь свой компромат — только один! Больше «домашнее видео» снимать не надо!       — А если я тебя предам?.. — усомнился Джулиан в собственной честности.       — Я усложню жизнь тебе. Сдам дядюшке Киму или твоей матери… Какие-то неравноценные угрозы выходят: разочарование мамочки на одной чаше весов — и полиция на другой…       — Я могу донести на тебя моей матери, — улыбнулся Джун, утерев влажные ресницы. — Но ты подумай, что лучше: отец ведь сперва сбежал от нее и уже потом от властей.       Смешок Джулиана был чист, мелодичен и наполнял мой хмельной рассудок свежестью леса. Нежно я обхватил Джуна вокруг пояса и прижался щекой к его вздрогнувшей груди. Глухой сердечный ритм смешивался с остатками аромата апельсинового геля — им еще пахла одежда Джулиана, но уже не он сам, скитавшийся по чужим домам, пользовавшийся чужим душем… оставшийся моим несмотря ни на что… Его пальцы нерешительно зарылись в мои волосы; кожа была холодна, как если бы в течение всего разговора Джун стоял на морозном ветру.       Какое-то время мы просидели на лестничной клетке, после, не раздевшись толком, завалились в постель. Утром я мало что помнил, по крайней мере сначала. Чуть с ума не сошел, обнаружив обнаженного Джулиана, передавившего до коликов мою левую руку своей головой. Пол моей спальни был устлан нашей одеждой, у ножки левой прикроватной тумбочки валялся использованный презерватив; нам обоим не мешало сходить в душ; у меня болела подбитая Джуном скула, ныли свежие царапины на плечах — и погружение в этот пульсирующий жар порозовевших полос рисовал подо мной стонущего вовсю Джулиана: его ноги были сведены за моей поясницей, пальцы вжимались в кожу ногтями, красочные волосы разметались по наволочке, губы набухли от бессчетного количества поцелуев… В хаосе и беспорядке я видел идиллию, в выматывающем все нервы сорванце — единственный существующий рай…       Я не знаю, когда научусь доверять ему и когда для самого Джулиана стану надежной опорой. Но зато на все сто я уверен в одном: я готов бесконечно долго прикладывать усилия, пока Джулиан делает то же, — чтобы быть вместе с ним. Потому что рядом друг с другом мы становимся лучше.