Невольницы

Джинни прижала семейную реликвию к груди: — Как он оказался у Малфоя? И кому из родственников принадлежал изначально? Намереваясь выяснить его историю, Джинни схватила с комода справочник — возможно описание медальона было в нем. От резкого движения закладка вылетела под ноги. Джинни проследила за падающим обрывком пергамента и заметила, что один из углов испачкан чернилами, словно на нем долго расписывали перо, а потом свернули лист вчетверо, чтобы спрятать кляксу. Просмотрев закладку на свет, Джинни увидела проступающие буквы. Текст был едва различим, а сам пергамент так сильно спрессовался между страниц, что Джинни с трудом удалось его развернуть. Разлепив слои, она разгладила лист — на нем повторялись уже знакомые фамилии из справочника, но больше половины оказались вычеркнуты с припиской «предатель крови». Под остальными значилось «истинно преданный». От священных двадцати восьми в списке осталось двенадцать семей. Бартемиус Крауч, Флавиус и Кендрик Эйвери, Эван Розье, Регулус и Беллатрикс Блэк, Гаспарус Нотт — неизвестный автор перечислял самых опасных Пожирателей смерти времен первой магической войны — Амикус и Алекто Кэрроу, Торфинн Роули, Тибериус Треверс, Корбан Яксли, Люциус Малфой, Рудольфус и Рабастан Лестрейндж и… Гидеон и Фабиан Прюитт. Охнув, Джинни чуть не выронила лист. От ужаса легкие сковало холодом. Неужели ее родственники поддерживали Темного Лорда? Вцепившись в медальон, она повторяла как заведенная:  — Это невозможно. Невозможно… Мама тысячу раз рассказывала, как храбро сражались ее братья, защищая район с маглорожденными. И что в память о них она выбрала имена Фреду и Джорджу. Заледеневшими пальцами Джинни погладила гравировку, очерчивая контур одной из букв, и вздрогнула от новой догадки. Медальон сделали из двух перстней, поэтому инициалы и были на разных половинках. «Г» и «Ф» означали «Гидеон» и «Фабиан». И вероятных причин, по которым украшения остались у Малфоя, было лишь две: или он снял перстни с убитых, или двое из рода Прюиттов действительно были Пожирателями и завещали реликвии соратнику. С громким всхлипом Джинни выронила лист и разрыдалась.

* * *

От наглости, с которой ее губы посмели произнести подобное кощунство, Малфой напрягся. Рабыня умудрилась поставить ему условие! — Ты никогда не увидишь сына, — прошипел он, останавливая ласкавшую его руку. И с садистским удовольствием отметил, что между бровей Грейнджер появилась едва заметная складка, а темные глаза расширились от возмущения. Она злилась. Старалась сдерживаться, но не могла. — Если ты в этом уверен, почему же не соглашаешься? От ее упрямства Драко рассвирепел. — Пошла вон! — схватив за запястья, он вытолкнул Грейнджер из ванны. Не отводя взгляда, Гермиона медленно поднялась с пола. Прилипшая сорочка повторяла каждый изгиб ее тела. — Исчезни, — сглотнул Малфой, стараясь не смотреть на съежившиеся от холода соски, которые мокрая ткань больше подчеркивала, чем скрывала. — Чего ты боишься? — Грейнджер и не думала подчиняться. — Ну же! — рявкнул он, запустив в нее первым, что попало под руку. Флакон с гелем со звоном врезался в мраморную отделку стены и разлетелся на куски, оставив после себя склизкое пятно. — Выметайся! — Драко трясло от ярости. Гермиона кинулась прочь, коря себя за чрезмерную импульсивность. Она не удивилась бы и непростительному заклинанию вслед, но в отличие от нее, Малфою удалось сдержаться. Оказавшись за дверью, Гермиона прижалась к ней спиной и закрыла глаза. Неужели она все-таки проиграла? Или это ее деспотичный «хозяин» капитулировал, понимая, что не справится? Условие било по его самолюбию, а Малфой не мог допустить и мысли, что кто-то усомнится в его авторитете. И уж тем более, если это сделает ненавистная ему грязнокровка. Отдышавшись, Гермиона подошла к креслу, на котором оставила платье. Не хотелось надевать его на мокрое тело, но все полотенца лежали на тумбе у раковины, а возвращаться в ванную в ближайшие полчаса было чревато последствиями. Отжав подол сорочки, Гермиона потянулась к платью, но взять не успела — дверь распахнулась, и в спальне появился Малфой в наспех накинутом шелковом халате. И замер, встретившись с ней взглядом. Его гнев почти утих — купился на заверения, что никчемной стерве никогда его не переиграть. Но стоило увидеть ее лицо, как сомнения вернулись. Так и не завязав расшитый серебром пояс, Драко остановился на пороге, решая, что делать дальше. «Дементор тебя поцелуй, Грейнджер. Прекрати так смотреть на меня». Гермиона посторонилась, и он среагировал на это движение, в четыре шага преодолев разделявшее их расстояние. Она попятилась, скорее инстинктивно, чем в очередной попытке разозлить, и отступала, пока не уперлась спиной в подпорку кровати. Не говоря ни слова, Малфой приблизился и медленно поднял руку. Гермиона зажмурилась, ожидая пощечины, но его ладонь лишь сдавила шею. Сначала легко, потом чуть сильнее — Малфой словно проверял, когда у нее закончится выдержка. Любое сопротивление он воспринял бы как новый вызов, оставалось лишь терпеть. — Докажи, Грейнджер. Давление на горло ослабло, и Гермиона удивленно распахнула глаза. Ей же это не послышалось? В ответ на немой вопрос, губы Малфоя растянулись в знакомой усмешке. — Докажи, что мне понравится, — он рывком опрокинул ее на кровать. Голова и плечи утонули в мягких подушках, и пока Гермиона соображала, как ей дальше себя вести, Малфой навалился сверху. Нужно его поцеловать? Или дождаться приказа? — Так ты… согласен на сделку? — на всякий случай уточнила она, все еще не понимая, куда деть руки. — Напрасно торгуешься, — Малфой медленно провел ладонью по ее бедру, спускаясь к колену, чтобы задрать сорочку. — Все равно будет так, как я скажу. Он снова злился, и Гермиона не придумала ничего лучше, чем осторожно его обнять. Мышцы спины заметно напряглись под пальцами — Малфой задержал дыхание. — Просто дай мне надежду, — она робко коснулась его щеки. Ее голос казался искренним, и Драко на миг опешил. Он ждал, что Грейнджер будет выкручиваться и юлить, заставляя пообещать, а она просто попросила. Неужели сломалась? Или это очередная уловка, и хитрая дрянь пыталась его обмануть? Смотрела без упрямого вызова и маняще приоткрывала губы, чтобы усыпить бдительность. «Ну же, Грейнджер, только попробуй поставить мне условие, и я тебя придушу». — Пожалуйста, — прошептала она, обхватив его лицо ладонями. «Уступи мне в этой малости». Гермиона не надеялась, что Малфой поймет, и тем более озвучит, что было ей так необходимо, но раздражение в его взгляде все же стало угасать. — Пожалуйста, — еще тише повторила она, облизав пересохшие губы. Драко поклялся бы чистокровностью Салазара, что Грейнджер намеренно сводит его с ума. Ее бесстыжий рот провоцировал. Казалось, мерзавка знает, что стоит лишь создать видимость согласия, и он потеряет контроль. Вопьется в эти блестящие губы и будет терзать их так долго, пока в груди не закончится воздух. Проклятое наваждение! — Я сделаю все, что ты скажешь, — Гермиона подалась вперед, но вместо поцелуя в лицо прилетела издевка. — Тогда повторяй: я хочу, чтобы ты заставил меня кончить, — Малфой смотрел на нее с насмешкой. До скрежета зубов захотелось ему врезать. Не влепить девчачью пощечину, а хорошенько замахнуться и с хрустом впечатать костяшки пальцев в скулу, чтобы точно остался синяк. Или разбить нос, как на третьем курсе, когда Малфой, скуля, убегал к Хогвартсу. Но эмоции были непозволительной роскошью в ее положении. Вдох — не поддаваться порыву, выдох — прийти в себя. Новый вдох — у нее есть цель, выдох — нужно продолжить начатое. — Почему тебе необходимо, чтобы я казалась грязной? — рука Гермионы так и не сжалась в кулак. Услышав вопрос, Драко изменился в лице. Проклятая стерва снова его анализировала. Даже будучи зависимой, она не сдавалась и настойчиво лезла к нему в голову… или в душу? — Просто повторяй, Грейнджер. — Так я буду похожа на продажных девиц из Лютного переулка, верно? Развязных, не возражающих, стремящихся угодить… «Таких, которые никогда не оспорят право купившего их мужчины». Догадку она благоразумно оставила при себе, но Малфой считал намек между строк. — Хочешь, чтобы я отдал тебя Фенриру? Он быстро укоротит твой язык, — его голос звучал равнодушно, но Гермиону не обмануло наигранное спокойствие. Она и сама понимала, что копнула слишком глубоко. — Грейнджер, я не буду ждать вечность. Гермиона убеждала себя, что слова ничего не изменят, но решилась их произнести, только когда Малфой приподнялся на локтях, намереваясь встать. — Я хочу, чтобы ты… заставил меня кончить, — она не узнала собственный шепот. Губы Драко изогнулись в хищной улыбке: — Заставлю. И не один раз. Сорочка затрещала по швам. Малфой не стал церемониться и снимать ее, просто разорвал. С трусами пришлось повозиться дольше — ткань оказалась плотнее батиста. Он приспустил их к коленям и нетерпеливым рывком стянул ниже, к лодыжкам. Пока Грейнджер прикрывала обнажившуюся грудь, Драко насмешливо смотрел в потемневшие от безысходности глаза: — Раздень меня. Происходящее казалось Гермионе неправдоподобно осязаемым сном. Не просто унизительным — отвратным. Малфою удалось сделать так, что она действительно чувствовала себя грязной. Освобождая его плечи от халата, она поняла, что обратного пути нет. Но самым противным было осознание, что придется играть роль довольной шлюхи. Не отталкивать, а отвечать на поцелуи, изображать, что ее заводят ласки, ласкать в ответ. И делать это настолько правдоподобно, чтобы Малфой не усомнился в ее желании. «Ради сына». Гермиона даже не поморщилась, почувствовав, как горячая ладонь сжала ее грудь. И почти искренне застонала, когда язык коснулся соска. А когда его прикусили зубы, вскрикнула, не притворяясь. Не от боли — от бессилия. Малфой воспринял ее реакцию иначе. — Понравиться должно мне, Грейнджер, — самодовольно напомнил он. Конечно, мнительный гад не мог ее не поддеть. — Ты же хочешь увидеть сына? — продолжал издеваться он. — Так постарайся. Потому что пока я не вижу ни намека на рвение… На середине фразы Гермиона подалась вперед и поцеловала Малфоя, лишь бы он заткнулся — ей и без язвительных комментариев было сложно сосредоточиться. И легко толкнула в грудь, чтобы опрокинуть на спину. Тот со смешком оторвался от ее губ и снова припечатал к матрасу: — И не мечтай. Скорее Мерлин в гробу перевернется, чем Малфой позволит грязнокровке оказаться сверху. Он почти допустил эту оплошность в ванной, но теперь никто не помешает контролировать ситуацию. Тяжело дыша, Грейнджер лежала под ним и не предпринимала попыток освободиться — образец смирения, не иначе. Удерживая за запястья, Малфой наклонился к ее груди, втянул сосок в рот и легко прихватил зубами. Запрокинув голову, Грейнджер застонала в голос. Драко повторил манипуляцию со вторым соском и услышал новый всхлип. Такой не сымитировать даже лучшей шлюхе в борделе Лютного. От мысли, что ее ласкает Малфой, Гермиону трясло. Он делал с ней то, что она разрешала только Рону. И упивался покорностью, зная, что сопротивления не будет — никто другой не умел так мастерски втаптывать в грязь остатки ее самоуважения. Гермиона хотелось взвыть от собственной беспомощности. Даже когда Малфой ее насиловал, она не чувствовала такого унижения. «Не анализировать. Не думать. Притвориться и забыть». Она твердила это как заклинание, вот только с притворством никак не складывалось — ненависть душила логику. Гермиона все еще пыталась совладать с собой, когда шею обожгло горячее дыхание: — Расслабься, Грейнджер. И, возможно, понравится нам двоим. Малфой перехватил ее запястья одной рукой, а второй медленно провел по внутренней поверхности бедра, заставляя инстинктивно сжать колени. И еле слышно охнуть от проникающих в нее пальцев. Сгорая от стыда, она послушно раздвинула ноги, позволяя Малфою толкнуться глубже. Увлажнившись, пальцы не встретили сопротивления, и Гермиона в досаде зажмурилась, чтобы не видеть устремленного на нее торжествующего взгляда. Она не должна была так отреагировать! Не должна была и не хотела, но тело почему-то отказывалось слушать разум. И самое страшное, она не представляла, как это прекратить. Дыхание сбилось, волоски на шее встали дыбом, а бедра инстинктивно подались навстречу настойчивой руке Малфоя. Драко не отпускало ощущение, что за ужином в его бокале каким-то таинственным способом оказался Феликс Фелицис. Иной причины происходящего он придумать не мог. Кто же знал, что фригидная сучка умеет так распаляться? И так сладко стонать? Он чуть не кончил, когда она неосознанно прижалась к нему, насаживаясь на его пальцы. Податливая. Тугая. И восхитительно горячая. Такой он хотел ее с той самой ночи в Годриковой лощине. Не в силах сдерживаться, Драко убрал пальцы. И когда Грейнджер осмелилась открыть глаза, решив, что все закончилось, вонзился в нее так яростно, что она вскрикнула. Лучше бы в Малфое снова проснулся зверь — хищный, агрессивный и безжалостный. Так она хотя бы ненавидела его, а не себя. И чувствовала боль, а не приятно щемящую тяжесть внизу живота, которая усиливалась с каждым ритмичным выпадом. Не прекращая всаживаться, Малфой шептал ей на ухо скабрезности, от которых пылали щеки. Прикусывал нежную кожу на шее, от чего та покрывалась мурашками. Сжимал грудь, и распухшие соски твердели от малейшего прикосновения. Большим унижением мог стать лишь оргазм, но, хвала Мерлину, Малфой кончил первым. И, тяжело дыша, откинулся на подушки. Едва он отстранился, Гермиона прикрылась остатками сорочки и попыталась сбежать на диван, но ее остановила сильная рука, капканом сжавшая запястье. — Не вздумай, Грейнджер. Мы только начали.

* * *

Джинни проснулась разбитой. Всю ночь она пыталась найти в справочниках доказательство о причастности Прюиттов к лагерю Пожирателей, и прервалась лишь под утро, когда ее сморил сон. Информации о братьях матери — ни подробной, ни скудной — не было ни в одном фолианте, даже в новейшей истории магической Англии они упоминались вскользь, в то время как остальные последователи Темного Лорда или числились среди погибших, или входили в почетный список награжденных. Мысль, что ее семья не запятнала себя, успокоила Джинни. Правда, ненадолго — ведь она станет первой из Прюиттов и Уизли, кто добровольно примет Метку. С тоской Джинни прохаживалась из угла в угол, пока домовик не принес завтрак. А когда она без аппетита размазала овсянку по тарелке и едва пригубила чай, появился снова и с поклоном сообщил, что гостью хозяина ожидают для продолжения обучения. И без того плохо начавшийся день стал в разы хуже. Алекто в обтягивающем черном платье ждала у камина, нетерпеливо постукивая пальцами по завиткам на полке с колдографиями. Возле ног Пожирательницы приткнулась мятая коробка, а в открытом футляре на журнальном столике лежала… волшебная палочка! Та самая, которую отобрали у Джинни во время ареста. Удивленно моргнув, она замерла на пороге — неужели ей снова позволят колдовать? — Чего стоишь? Бери, — Алекто равнодушно кивнула в сторону палочки и мыском туфли перевернула коробку на бок. Тихо поскуливая, на ковер выкатился лохматый щенок и принялся осматриваться. Джинни ахнула от умиления, но наклониться и погладить не успела — на лестнице появился Люциус. — Возьми палочку, Джиневра, — приказал он, с ленцой опираясь на перила. — Пора проверить, какой у тебя получится Круциатус.