Ветра пустынь

И тут наступает тот самый подходящий момент для того, чтобы начать длинную, сложную и запутанную историю, коей является биография Гэри Анвина. Начать стоит с той семьи, которая сыграла в его жизни самую главную роль. Члены этой семьи не связаны с Гэри никаким кровным родством и когда-то давно, когда его ещё не было на свете, были кочевниками-скотоводами Западной Сахары. По причине волнений, связанных с территориальными спорами между Марокко и Сахарской Республикой, эта семья на какое-то время осела в лагерях сахарских беженцев в городе Тиндуфе, что в Алжире, а ещё через какое-то время переселилась в Марокко – в место, находящееся совсем рядом с границей между Марокко и Алжиром и полностью обосновались там, занявшись скотоводством и сельским хозяйством уже вне кочевого режима. Эта семья была большой, но из её всей нас интересует один младший сын. Его звали Амир, у него было два старших брата, здоровых, сильных и помогающих отцу в уходе за скотом, посадках и сборах урожая, и прочих делах фермы. Он же с детства не отличался крепким здоровьем и больше времени проводил с матерью. С позволения мужа она научила младшего сына грамоте и письму, основам математики, рисования – а дальше Амир, оказавшийся жадным до знаний, учился уже сам, добывая книги в самых мыслимых и немыслимых местах, рисуя на всех доступных поверхностях всеми подручными средствами. Школы в месте, где они жили, не было, но неполное среднее образование он получил – каждый день ездил на велосипеде в школу – час туда, и час обратно. Больших возможностей относительно образования в округе просто не было. В Танжер он уезжает, когда ему исполняется шестнадцать – по сути, едет в никуда – без денег даже на обратную дорогу. Но ночевать на улице, за исключением первых нескольких дней, ему не приходится – волею судеб (а на самом деле, благодаря своей убедительности, упорству и какой-никакой, но образованности) он устраивается в антикварную лавку на условиях, выгодных и для себя – ему дают работу, крошечную комнатушку над лавкой и столь же крошечное жалование, которого должно хватать на еду, и для работодателя – эксцентричного типа лет сорока, который получает себе в меру образованного помощника за бесценок. Работа с кучей ценного старья, которая начинается с приведения в порядок пыльного, запущенного рукописного реестра и перебора не менее пыльных древних книг, большинство из которых не представляют ценности, неожиданно приходится Амиру по вкусу. Через два года, к восемнадцати годам, он кое-что смыслит в антиквариате и иногда допускается к мелким работам по реставрации, а в его комнатушке становится всё больше книг и принадлежностей для рисования. К двадцати годам он живёт в собственной небольшой квартирке, может на глаз отличить антикварную вещь от хлама, реставрировать старые книжные издания и картины, и большую часть времени заменяет в лавке её непосредственного хозяина, который теперь, вырастив себе достойного помощника, катается по миру и охотится за разными баснословно дорогими безделицами. Тогда же, в двадцать лет, в какой-то из особенно жарких дней, едва ли не засыпая над книгой, он знакомится с Адель. Её родители были берберами и переехали из Марокко во Францию, где она родилась и выросла. Она училась на антрополога, была на последнем курсе, потому что закончила школу экстерном, и начинала писать диссертацию. Она искала одну конкретную книгу и у них в лавке такой не было – слишком «современная» по их меркам, но Амир смог подсказать, где девушка, скорее всего, может найти что-то подобное. Через неделю она вернулась, чтобы его поблагодарить. Он поинтересовался, чем она занимается – из искреннего интереса. Так сложилось, что их разговор затянулся на три часа, а вечером, закрывая лавку, Амир предложил Адель встретится завтра, чтобы прогуляться по местам, в которых могут быть книги по интересующей её тематике. Их роман происходил не так быстро, но бурно, они виделись не так часто, но использовали время вместе сполна. Действительно быстро всё начало меняться через три года – Адель защитила кандидатскую, поступила в докторантуру, родила их первого сына и переехала в Марокко. У них всё получалось как-то совсем не так, как было принято в арабском обществе того времени – взять хотя бы то, что поженились они уже после рождения ребёнка - но, видимо, они оба умело мимикрировали под среду. Они переехали в квартиру побольше. Адель готовилась к защите научной работы и получению докторской степени по истории, ездила по конференциям, выступала с докладами, писала статьи, участвовала в раскопках – причем по половине мероприятий она ездила с сыном. Забеременела во второй раз, через три года с небольшим после рождения первого ребёнка у них родился второй сын. Адель защитила докторскую. Они снова переехали в квартиру ещё больших размеров. Прежний хозяин лавки ушел на покой, поручив ведение своего дела Амиру, потому что, как он говорил, тот был единственным, кому он мог это доверить, потому что сам его всему научил. Наличие двух детей не помешало Адель продолжать разъезжать по миру, а Амиру – расширять своё дело. Это было не сложно – они были или все вместе, или дети были с Адель, или с Амиром, или во Франции, у родителей Адель – там они обычно проводили всё лето. Они были довольно необычной для этих мест, легкой на подъём, красивой и счастливой семьёй. Адель, конечно, часто в шуточной манере говорила о том, что не отказалась бы и от дочки, но когда у них, после шестилетнего перерыва и немалого числа попыток рождается третий сын – окрылена счастьем не меньшим, чем была бы, если бы родилась девочка. С рождением третьего ребёнка в их жизни пришло много перемен, много трудностей, горечи и слёз – но и много счастья. Адель понимала, что к третьему сыну она испытывает ещё большую любовь, чем к двум другим – это была любовь требовательная, почти что мучительная. Адель не знала до этого, что любить своего ребёнка может быть так тяжело. Только потом она думает о том, что, возможно, какая-то её часть знала, что произойдёт и поэтому она пыталась отдать этому ребёнку как можно больше себя. В тысяча девятьсот девяносто седьмом на границе с Алжиром снова начались волнения. Радикальные исламисты никогда ещё не заходили так далеко на запад, выбирая своими целями районы с большей плотностью населения, но в последнее время наблюдалась тенденция их рассредотачивания к границам. На территориях, где вели хозяйство родители Амира, в этом году разыгралась засуха – воду приходилось экономить, но в условиях жесткой экономии вести хозяйство было в разы тяжелее – но это была плата за то, чтобы не остаться без урожая и уберечь небольшое поголовье скота. В добавок к этому, не так давно погиб один из старших братьев Амира – средний по старшинству в семье. Становилось слишком тяжело – когда стало очевидно, что без хоть какой-то помощи они не справятся, мать Амира сама позвонила им. Отец его о помощи просить не любил, и более того – не умел. Адель наотрез отказалась брать сыновей с собой. Муж её понял. Его мать… как это не удивительно, но поняла тоже. Мальчики пытались спорить. -Вы побудете у бабушки и дедушки в Лионе. Слышать ничего не хочу. Если что-то случится с вами… вы же должны понимать, что я не выдержу. Мальчики, которые слыли теми ещё спорщиками, сейчас не смогли сказать ни слова наперекор. Чуть больше месяца назад умер их младший брат. Младший сын Адель. Их маленький львёнок. Третья беременность далась Адель куда тяжелее, чем две предыдущих, ребёнок родился раньше срока, совсем крохотным, но кричал так, как не кричал ни один из её сыновей, которые рождались раза в два более упитанными. Акушерка тогда искренне посмеялась такому задору. -Привет, львёнок, - сказала Адель, когда младенца дали ей на руки. Он тут же успокоился. Каким же он был крохотным! Тем не менее, общим решением – её, мужа и старших сыновей - они назвали этого кроху Леоном. Со здоровьем у Лео не ладилось – он неважно видел, медленно рос, плохо ел и болел в общей сложности примерно по пять месяцев в году. Заболевал быстро, выздоравливал долго и тяжело. На лечение болезней уходило много времени, средств и нервов. Были использованы, кажется, уже все подходы. Его оберегали от любого ветерка. Его вообще прекращали оберегать от капризов погоды. Пытались побыть где-то посередине этих двух состояний. Исполняли все назначения врачей. Давали лекарства, которые продавались в Марокко. Доставали французские и английские лекарства. Пробовали средства народной медицины. В каждом из случаев если положительный эффект и был, то был он незначительным и крайне нестабильным. И, казалось бы, самое время сдавать позиции и поддаваться отчаянию, но… Но у этого мальчишки был просто удивительный характер. Он всегда стойко терпел все процедуры и послушно пил горькие лекарства, морщился, конечно, иногда хныкал, но уже через пять минут хохотал невозможно заразительно от проделанной маленькой шалости или просто над чем-то, что показалось ему забавным. Он излучал любовь. Мог улыбнуться любому самому хмурому прохожему – и тот невольно улыбался в ответ. Заставлял Ади – строгую маму Ади, которую обычно такими штучками было не пронять – буквально таять от тех моментов, когда он подбегал, тянул руки к ней, заявляя: -Мама, обниматься! И почти плакать потом, когда он, сидя у неё на руках и обнимая за шею, шептал ей на ухо свои смешные комплименты и признания. По вечерам он юлой крутился по дому, отрывая всех домашних от дел, отвлекая и виртуозным приёмом какими-то выводя каждого по очереди в гостиную – и, когда все были в сборе, обнимал всех сразу и радостно верещал, когда они поднимали его в восемь рук под самый потолок. Добавьте к этому пшеничного цвета кудри, едва-едва смуглую кожу, светлые глаза в обрамлении длинных белых ресниц – и станет ясно, почему все были от него без ума. Ади не читала ему книг на ночь. Он сам выдумывал истории и рассказывал их ей. Про корабли, летающие в облаках, плавающих под водой котов и принцесс, сражающихся на мечах друг с другом за право быть с драконом. Он любил рисовать, сидеть в ванной, полной пены и пытаться налепить эту пену на все стены и поверхности вокруг, сидеть рядом с папой, пока тот работает, и молча, еле дыша наблюдать за тем, что он делает, играть в прятки с братьями и выпрашивать у мамы мороженое. Два месяца назад его увезли в больницу с жаром и подозрением на пневмонию. Диагноз подтвердили и начали лечение, но через несколько дней болезнь дала осложнения на сердце. А ещё через несколько дней, ночью он совсем перестал дышать. Врачи еле вытянули его и подключили к аппарату ИВЛ. Врач, который наблюдал и лечил Леона практически с того момента, как тот родился, попросил Адель пройти с ним в кабинет. Он налил ей стакан воды и протянул блистер успокоительного. Адель съела сразу две. Она уже знала, что сейчас услышит. Больше всего на свете она не хотела этого слышать. Осложнение на лёгкие. Дыхательная недостаточность. Неделя, может, две. Следить за состоянием и когда придёт время, начать держать на морфине. Чтобы не было больно. Леон умер через восемь дней после этого разговора. Заворочался в кровати посередине своего обычного теперь дневного сна, открыл глаза, сонно посмотрел на Ади. С видимым усилием протянул к ней руку. Тоненькую, бледную ручонку, перевязанную после капельниц. Адель выдохнула и обняла его, чтобы услышать его привычное ласковое лепетание, которое постепенно перешло в размеренное дыхание. А потом наступила тишина. *** Дом, который Амир помнил гудящим ульем, вечно полным детьми, разговорами, смехом, беготнёй и запахами еды, встречал их тишиной, полумраком и домочадцами, снующими из комнаты в комнату так тихо, будто они не люди вовсе, а призраки. Это было пугающе. Особенно учитывая тот факт, что несколько лет назад отец и родной дядя Амира решили объединить хозяйство – и сейчас и сам дом, и угодья были почти в два раза больше, чем в последний раз, когда он тут был, и тут было куда более людно, но так тихо. Отец, и раньше немногословный, стал совсем молчалив. О том, как именно погиб брат, Амир узнаёт от дяди – и понимает, почему отец молчит. Потому что его брат пересёк границу с Алжиром, присоединился к радикальным исламистам и умер в ходе учинённой ими террористической атаки. Абсурдно, но в этой скорбной атмосфере Адель стала понемногу приходить в себя – здесь, в доме, где ничего не напоминало о Леоне, было легче - за незамысловатыми делами по хозяйству, общением с шестилетней Тамилой - младшим ребёнком в семье брата Амира, за периодическим оказанием первой помощи тем, кому она была нужна – когда-то параллельно с учебой она заканчивала курсы медсестры, и обработать и зашить даже довольно безобразного вида рану могла так, что потом оставался весьма аккуратный шрам. Последний раз, правда, она занималась этим здесь же лет семь назад, когда они последний раз навещали родителей, но навык никуда не делся. Она уже имела шанс полюбоваться на прежние свои работы. Люди здесь были не очень аккуратные. С приездом старшего брата Амира и двух старших его сыновей работа пошла легче. С каждым днём тоски во взгляде Адель оставалось всё меньше. Грусть оставалась, но та, правильная, без капли отчаяния. Неожиданно для себя Амир заметил, что у Адель и его матери наладились отношения. Раньше взаимопонимания у них не было ни на грамм, даже отец Амира принял невестку лучше. По иронии судьбы, сейчас Адель и его мать оказались людьми, способными понять друг друга лучше, чем это смог бы сделать кто-то ещё. На них первый раз в жизни обрушилась одинаковая потеря, принеся с собой боль и тоску. Но ещё, кроме этого – терпение и принятие. Так, день за днём, жизнь постепенно начала входить в привычную колею. А потом случился взрыв. *** Отец Гэри был военным, мать – домохозяйкой. В общем-то, они были ничем не примечательной семьёй – у них был небольшой домик в тихом, приличном и недорогом районе Лондона, Гэри был их единственным долгожданным сыном, его мать была скорее красива, чем умна, а отец – из породы добрых и честных обаятельных троечников, служба в армии для которых была вариантом, предоставляющим хорошие перспективы. Когда Гэри было четыре, они на какое-то время переехали в Алжир – из-за службы отца. Долгое время они жили в столице, но спустя полтора года отца направляют на границу между Алжиром и Марокко, в Тиндуф – из-за риска возникновения волнений в тех местах. Гэри был беззаботным ребёнком, который мог найти общий язык с кем угодно, и большую часть времени он проводил на улице, играя с детьми военных и местной ребятнёй – в общем-то, дети в этих местах всегда были под чьим-то присмотром, поэтому имели некоторую свободу передвижения даже в малом возрасте. Запретной территорией были места вблизи границ, но и туда пронырливые мальчишки порой умудрялись пробираться. Однажды мать Гэри уехала в Лондон – ей нужно было навестить родителей и подготовится к вероятному возвращению в Лондон уже вместе с сыном – потому что ему пора было идти в школу, и они с мужем сошлись во мнениях, что учится Гэри должен в родной стране. Пока её не было, за Гэри присматривал отец, а когда он уходил на работу – Гэри оставался у их соседей, семейной пары из Англии. В тот день Гэри с оравой мальчишек снова слонялись у границы, прячась от людей в форме, которых сегодня было на удивление много. Они были очень близко к ним – гораздо ближе, чем им удавалось подбираться когда-либо – и именно тогда раздались выстрелы. Откуда-то появилась целая толпа людей с оружием. Люди начали падать на землю. Дети, в первые минуты скованные ужасом, начали разбегаться в рассыпную. А потом случился взрыв. *** Суета, начавшаяся после того, как прогремел взрыв, улеглась быстро – здесь все знали о волнениях в Алжире и несколько километров от границы были сейчас негласной запретной зоной – слишком опасная территория. После стычек, конфликтов и взрывов туда заходили только небольшие группки людей – с целями мародерства. Через полчаса после взрыва один из таких буквально врывается в их дома, на кухню, где Адель и мать Амира готовят ужин. - Госпожа! Там, у границы, ребёнок. Кажется, дышит. Адель, глубоко задумавшаяся, приходит в себя не сразу. Но когда до неё доходит смысл слов – у неё перехватывает дыхание, а сердце, кажется, пропускает удар. - Веди, - просто командует она. Ребёнок – мальчишка лет пяти-шести – перемазан в грязи, крови, пыли и копоти, из-за чего его, лежащего на земле, очень сложно заметить. Возле маленького тельца стоят ещё два таких же здоровых лба, какой прибежал за Адель. Адель падает на колени, пачкается вся в оранжево-серой пыли, нащупывает на шее ребёнка пульс, выдыхает с облегчением – медленный, но есть. - Помогите мне донести его в дом. Очень аккуратно, - не просит, скорее требует она. - Но если он из алжирских… потом будут проблемы, - начинает мямлить один. - Вы пошли за мной, чтобы я оставила его здесь умирать? Если кто-то начнёт его искать и угрожать проблемами, вы знаете, в чей дом их отправлять. Она умеет уничтожающе смотреть на людей, хотя и почти не применяет это навык на практике. Только вот в таких, патовых ситуациях. Когда они оказываются дома, она переходит на другой тон. - Пожалуйста, не говорите ничего вашему мужу. Я поговорю с ним сама. И отправьте кого-нибудь за Амиром. Пусть наберет горячей воды и принесёт к нам в комнату. Во взгляде матери Амира странная смесь уважения, осуждения и какой-то нежности. -Я знаю, знаю, что могут быть проблемы, но… это же ребёнок, милая. Вы бы бросили ребёнка умирать? Конечно же, она отрицательно качает головой – даже не раздумывая. И уходит во двор. Адель слышит, как она кричит кому-то из детей, чтобы тот быстро бежал за Амиром. Амир не говорит вообще ничего – её муж всегда был человеком скорее действия, чем слова – вот и сейчас он молча, аккуратно, хмурясь периодически, помогает ей искупать ребёнка и уложить его на твёрдом столе, что стоит в комнате. Мальчишке повезло – его еле задело ударной волной и осколками – у него рассечена бровь, несколько ссадин и небольших порезов на теле, и самый большой и опасно выглядящий, с оставшимся в глубине тканей обломком какой-то железки – на правой руке, тянется вверх от локтя почти на всё плечо. Адель справляется с тем, чтобы перетянуть руку, извлечь осколок, зашить рану и наложить на руку плотную повязку очень быстро – видимо, от собственного испуга, потому что, когда она заканчивает, у неё трясутся не только руки – её всю трясет мелкой дрожью. Амир, который всё это время был рядом, коротко обнимает её и целует в макушку. -Перенесёшь его на кровать? Амир укладывает тяжело дышащего ребёнка в кровать, смотрит на него задумчиво, Адель теперь тоже позволяет себе рассмотреть ребёнка. Беловолосого, светлокожего ребёнка, который даже с большущей натяжкой не похож на уроженца Алжира или Марокко. Смешок, сорвавшийся с губ, выходит слишком нервным. -Заметила, да? – усмехается Амир, понимающий, что внимание к деталям вернулось к Адель только что. -Ну что ж. По всему выходит, что это маленький архангел Габриэль, - улыбается она, присаживаясь на кровать рядом с ребёнком и потрогав его горячий лоб, чуть хмурится. -Не скажи такого при моей матери или отце, - в манере полушутки предостерегает Амир. Он, конечно, знает, что Адель из тех, кто думает, прежде чем говорить. -Ну, для них он будет Джибраилом*. В этом вся прелесть Библии. В её универсальности. Адель относилась к любой из религий в первую очередь как к отдельному виду искусства – без преувеличения великому, потому что этому искусству фанатично следуют миллионы и миллионы людей по всему миру. Амир знал это – и это мировоззрение жены казалось ему довольно богохульным, но всё равно совершенно потрясающим. Поэтому на это замечание он мог только улыбнуться. -Ему нужно дать что-то успокоительное, жаропонижающее и болеутоляющее. Будет лучше, если пару дней он хорошенько поспит, чем будет мучится от боли. Мать Амира варила из трав настои, которыми лечилась вся округа, поэтому хотя бы в лекарствах они не нуждались – только в способе заставить спящего ребёнка выпить противную жижу, но и с этим не возникло больших проблем. За первую ночь мальчишка несколько раз просыпался ненадолго, тихо хныкал и тёр голову руками – видимо, он всё-таки заработал небольшое сотрясение. Адель покачивала его на руках, шептала тихо что-то успокаивающее, касалась ладонями горячего лба – и этого было достаточно, чтобы он снова уснул. Ещё пару дней он провел, в основном, во сне, но каждый раз просыпался на всё более долгий срок. Когда он первый раз широко открыл глаза и более-менее осознанно посмотрел прямо на Адель – она даже замерла на несколько секунд. Глаза у него были зелёный-зелёные. Она пыталась удержаться, но всё-таки про себя начала звать его Габриэлем – маленький беловолосый ангел с недовольными бровками, он пробуждал в ней необъяснимую и пугающую нежность, и ей всё время приходилось повторять себе – это не Леон. Хотя он даже не был похож на него – слишком крепкий, явно другого характера, но у Адель был какой-то подспудный страх начать отождествлять этого ребёнка с её умершим сыном. Довольно быстро выяснилось, что арабского языка Габи почти не знает – только некоторые фразы. Зато с радостью болтает на английском. А ещё выяснилось, что он ничего не помнит – ни своего имени, ни того, что произошло, ни имен родителей – вообще ничего. Расстраивается и пугается, если задавать ему слишком много подобных вопросов. Она смогла убедить отца Амира в том, что этого ребёнка белых военных (кем он, вероятнее всего, являлся) нужно оставить под их присмотром, потому что там, на границе, до него никому не будет дела. Адель говорила об этом не безосновательно – она и Амир уже ходили на границу и говорили с военными – так они узнали, что радикалы учинили здесь перестрелку с несколькими взрывами и с большим количеством жертв, что всех пострадавших командированных военных увезли ближе к столице, и что всех детей, которых кто-то искал, нашли. Их Габриэль получался лишним. Адель подробно описала то, как выглядит Габи – на случай, если его начнут искать, но это было всё, что она могла сделать на данный момент. Мальчишка оказывается шустрым и улыбчивым, быстро поправляется, спустя неделю после того, как прошел жар, уже ходит повсюду за Адель, успевает подружиться с Тамилой, которая была почти его ровесницей, разговаривает с Адель на помеси английского и арабского – из последнего он знал много простых отдельных слов, и быстро запоминал новые, которым учила его Адель. Требовательно указывает Адель на книжки, прося почитать – его особенно не волнует, что все книги здесь – на арабском. Так Адель начинает ещё и учить его читать по-арабски. И кажется, ребёнок в восторге. И в общем, если не считать повреждённой руки, Габи поправляется. Вот только память к нему так и не возвращается – он хорошо запоминает новую информацию, откуда-то вспоминает, а может, и наобум говорит, что ему шесть лет, но кроме этого – вообще ничего. Но его самого, кажется, это не особо волнует – он сидит за книгами вместе с Тамилой, старательно помогает Адель на кухне, каким-то невероятным образом очаровывает мать Амира, которая первое время даже в его сторону старалась не смотреть, будто это не ребёнок, а демон какой-то. Адель изо всех сил старается не привязываться к мальчишке, хотя где-то в глубине души знает, что это бесполезно – она уже к нему привязалась. Спустя месяц после того взрыва на границе дела на ферме начинают идти лучше, а это значит, что им с Амиром можно, и даже нужно, возвращаться в Танжер. Разговор Адель и Амира по поводу того, как дальше быть с белобрысым ничейным кукушонком, получается очень коротким. - Я не могу оставить его здесь. - Адель. Ты понимаешь, что этот ребёнок – не Леон? Амир хмурится. Он делает так нечасто, только когда слишком переживает – а сейчас он действительно довольно сильно переживает по поводу того, что Адель начала воспринимать этого ребёнка как замену их умершего сына. - Конечно, я это понимаю. Твоя жена, может быть, старая и сентиментальная. Но уж точно не безумная. - Это будет сложно. И если его не заберут. И если заберут – тоже. Тебе уже сложно, я вижу это. - Оно того стоит, - твердо отвечает Адель. Амир кивает. В Танжер они уезжают втроём. Так место Гэри Анвина занимает Габриэль Мартен. *** Первое время Гэри, очнувшись, не понимал вообще ничего – в ушах шумело, правая рука в верхней части болела, а в нижней – онемела, в голове больно и пусто-пусто. Почему-то, его это не слишком пугало – наверное, дело было в том, что с ним рядом всегда кто-то был, о нём заботились и гладили по голове, когда он ныл. Он вообще был очень «ручным» ребёнком, который постоянно недополучал тактильности от родителей – неудивительно, что то, что Адель качала его на руках, действовало на него настолько умиротворяюще. Женщина, которую он видит впервые после того, как приходит в сознание в достаточной степени, чтобы осознавать действительность, ему нравится. У неё зеленые глаза, длинные и прямые тёмно-каштановые волосы, небрежно собранные в косу, перекинутую через плечо, хорошая улыбка. А ещё – всегда прохладные ладони. Второй мужчина, которого он тоже видит довольно часто, ему нравится тоже – он молчалив, но взгляд у него – мягкий и добрый. Гэри плохо помнит то время, когда он выздоравливал – пустота в голове наполнялась новыми именами, словами и событиями. Нормально соображать он начинает где-то по пути в Танжер – наверное, потому, что картинка перед глазами быстро меняется, пока они едут в поезде, и потому, что вокруг так много разных людей. У него будто в голове что-то щелкает и приходит мысль о том, что, если он такой большой, а вокруг, оказывается, есть дети гораздо меньше него, которые не умеют ни говорить, ни даже ходить – значит, он не только что появился. Должно было быть что-то до. Но что – он не понимал, поэтому спрашивал у Ади. Та обещала постараться объяснить ему всё, как только они приедут домой. Объяснить шестилетнему ребёнку, что ты не его мать, а свою мать он не помнит, и ты не знаешь тоже, кто она и где – задача сложная и не имеющая, наверное, правильного решения. Поэтому Адель решает, что с Габи об этом стоит поговорить как можно проще – простыми словами и простым тоном, будто нет в этом ничего страшного, плохого или грустного. Состоявшийся разговор в итоге не имел никаких фатальных последствий – то ли потому, что она подобрала правильные слова, то ли потому, что Габи она нравилась, то ли потому, что ему просто не хватало пока эмоционального диапазона для реакции на подобную информацию. Может, всё это сразу. Гэри на самом деле ничуть это не пугает. Он просто не может переживать о потере тех, кого не знает. Он бы переживал, если бы сейчас из его жизни пропали Адель и Амир – потому что их он знает. В общем, единственное, о чем он спрашивает у Адель, может ли он по-прежнему называть её мамой. Та, конечно же, разрешает. После возвращения в Танжер начинается быстрая, яркая, наполненная информацией и людьми жизнь. Гэри знакомится со своими «старшими братьями» - самого старшего он побаивается, потому что правильно чувствует, что того не слишком радует факт появления нового младшего брата из ниоткуда, но вот тот, что помладше, расположен к нему куда лучше – поэтому в целом Гэри продолжает чувствовать себя вполне комфортно и практически «своим». В этой жизни у Гэри есть статус беженца, своя собственная небольшая комната, игрушки и книжки, два брата, которые днём уходят в школу, мама, которая устраивает ему школу на дому – вообще-то, по возрасту он уже должен пойти в первый класс, но он толком не знает арабского – и вот этим предметом Адель и мучает его каждый будний день – мучает умело, не поддаваясь ни на капризы, ни на хитрости, попутно выясняя, что с арифметикой у Гэри, например, всё очень даже хорошо. В этой жизни у него есть Амир - и иногда, когда Адель уезжает, Гэри целые дни проводит у него в антикварной лавке – эти дни наполнены запахом пыли, посетителями, которые, все как один, считают Гэри очаровательным (от постоянных посетителей или приходящих по делу коллег Амира Гэри регулярно достаются сладости), разговорами с Амиром – Гэри знает, что с ним нельзя болтать так долго, как с мамой, поэтому старается расходовать «разговорное время» с умом – настолько, насколько это доступно ребёнку. Их отношения даже спустя полгода, когда уже все остальные, включая старшего брата, окончательно приняли мальчишку как члена семьи, остаются сдержанными. Гэри называет Амира только по имени, потому что назвать его папой ему даже в голову не приходит. Амир называет Гэри найдёнышем, и в том, как он это делает, проявляется и его отношение к мальчишке – какая-то особенная, только ему свойственная сдержанная ласка. Он с самого начала строго ограничивает болтливость Гэри по отношению к нему – но с удовольствием отвечает на заданные им правильные вопросы и занимается с ним, когда это необходимо. Соглашается с Адель в том, что их Габи, хоть и страшный непоседа и болтун, но очень способный – арабский даётся ему легко, и при этом он не забывает английского. У него есть проблемы с характером – но ничего нового, всё из того, что им уже приходилось проходить с их другими тремя сыновьями. В какой-то момент они все незаметно для себя становятся обыкновенной семьёй - жизнь входит в привычное русло, Гэри, который давно уже знает себя, как Габриэля, идёт в школу, по выходным они всей семьёй ходят на море и в гости, в учебные дни по вечерам он увязывается гулять с братьями, они вместе получают по первое число от Амира, когда учиняют какой-нибудь переполох, и от Адель тоже – за плохие оценки. Обыкновенная мальчишеская жизнь, лучше которой он и не желает. Но, как это водится, то, что казалось каменной крепостью, оказывается карточным домиком – и рассыпается от одного неверного движения. А точнее – от одного-единственного стечения обстоятельств. Они жили на краю старого города, в центре лабиринта из улиц, в котором часто терялись туристы. Для Гэри было привычным делом встретить по пути домой или из дома очередных таких туристов и помочь им найти нужную дорогу. Так было и в тот раз – он возвращался домой с занятий по французскому, на которые ходил уже несколько месяцев по своей собственно инициативе. На перекрёстке трёх пешеходных улиц ему встретилась пожилая пара - они, судя по потерянному виду, плутали по улицам довольно долго – в разгар жары в этой части города было не у кого спросить дорогу. Гэри тогда поинтересовался, не помочь ли им, и, получив утвердительный ответ, довёл их до своего дома и сказал дальше идти прямо, не сворачивая, после чего попрощался и скрылся за дверью. Через три дня в их дом пришли люди в костюмах и женщина, назвавшаяся его матерью. Оказалось, что в Англии Гэри искали – искали довольно долго, с объявлениями в газетах, по телевидению, и на пачках молока, искали и в Алжире тоже – но в связи с общей обстановкой там это была делом довольно неэффективным и безрезультатным. Но в течении года его детские фотографии продолжали мелькать то тут, то там. А пара, которой он помог, оказалась туристами из Англии, которые узнали подросшего Гэри и позвонили в посольство. Только тогда в посольстве проверили всю информацию, нашли «подходящего» ребёнка в марокканских базах беженцев, в которых тоже всегда царил бардак и так просто, без дополнительных сведений, сложно было что-то найти, и в итоге нашли мальчика, пропавшего в Алжире пять лет назад. Гэри не любит вспоминать тот момент и вообще то время. Он сразу вспоминает взгляд мамы – но не той незнакомой ему женщины со слишком вульгарным макияжем, что стояла на пороге их дома, а той, что была с ним эти пять лет. Он вспоминает то, как старшие братья тут же становятся впереди, заслоняя его спинами. Вспоминает, как потом Адель объясняет ему, что с тем, что ему придётся вернуться к своей настоящей семье, ничего нельзя поделать – он слишком мал, чтобы решать за себя. Гэри обещает, что вернётся, когда станет достаточно взрослым для того, чтобы решать, какая семья для него – настоящая. В Англии его ждёт холод, туман, крошечная неубранная квартирка в неблагополучном районе, школа там же, статус изгоя, пьющая мать, маниакально желающая вернуть его воспоминания о ней, и еженедельные походы к психологу, уверенному, что желание его матери исполнимо. В общем, никаких поводов для радости. В школе Гэри сперва просто игнорирует издевательства, тычки и пинки, потом, когда всё перерастает в стычки серьёзнее – начинает драться. Он мелкий, но проворный, сильный и, главное, очень злой на весь мир – поэтому вскоре от него отстают. Но только в школе. А вот мать с психологом наседают на него только сильнее. Мать начинает устраивать истерики, пьёт и приводит домой мужчин, психолог, к которому он обязан ходить ещё полгода, доводит до истерик уже его. Однажды ему удаётся вспомнить кое-что. Только вспоминает он не мать и не отца, а взрыв, и то, как нескольких детей, с которыми он всегда играл и дружил, буквально раскидало по кусочкам этим взрывом. После этого он почти месяц не спит и не разговаривает – его сажают на таблетки и уже только после этого социальный работник меняет ему психолога и проводит воспитательный разговор с матерью, которая наконец от него отстаёт и начинает пить ещё больше и менять мужчин ещё чаще. Пребывание в квартире в течении дня становится для Гэри невыносимым – но плюс в том, что теперь его матери стало абсолютно на него плевать. Ей сказали, что не следует надеяться на то, что Гэри так скоро вспомнит хоть что-то из своего прошлого – всё-таки, он был слишком мал, когда потерял память и этому предшествовали довольно травмирующие события – и после этого она стала смотреть будто сквозь него. Гэри это не волновало. Теперь он мог делать что угодно – и делал. Он сам нашел себе занятия, обеспечивающие его досугом до вечера – и домой возвращался только ночевать. Почти каждый день он ходит в библиотеку – тут он делает уроки и читает книги, находит даже учебник по французскому и продолжает его изучение. В школе он записывается в секцию спортивной гимнастики и плавания, которые тоже занимают достаточно времени. Кроме того, он продолжает ходить к психологу – новый психолог ему нравится куда больше, чем предыдущий. Когда на улице тепло, он может подолгу слоняться по улице или засесть с книгами в парке. Но, несмотря на сколь активное времяпрепровождение, которое он организовывает себе сам, Гэри не воспринимает эту жизнь как свою очень долго – ему кажется, что в ней нет ничего его. Он смотрит будто со стороны на то, как какой-то мальчишка ругается с его-не-его матерью, курит травку за школой, заводит себе нескольких приятелей, сидит над книжками в библиотеке, тащит еду из супермаркета, потому что у него нет денег, и мать не появлялась дома уже два дня, и в холодильнике – только бутылка дешевого виски… Но однажды, возвращаясь домой от психолога, он отбивает у местной шпаны мальчишку с синими волосами, и впервые обретает в этой не своей жизни что-то своё. Занятия гимнастикой и плаванием пошли ему на пользу – Гэри, хоть и тощий от постоянного недоедания, крепче и сильнее всей местной шпаны его возраста или на пару лет старше – поэтому сама стычка ему никаких проблем не доставляет. - Тьфу ты, я и сам отлично справлялся, - деловито отряхивая пыль с драных штанов (и при этом продолжая сидеть на земле), ворчит спасённый, капая кровью из рассечённой брови себе на футболку. - Ну конечно, - фыркает в ответ Гэри и протягивает ему руку. Когда тот берётся за его ладонь и встаёт, Гэри, нахмурив брови, рассматривает его, и, кивнув самому себе, предлагает: - Давай-ка дойдём до меня, тут ещё пара кварталов. Хоть умоешься. - Ты что, меня клеишь? – тип пытается иронично изогнуть разбитую бровь и шикает от боли. - Ну конечно, - кивает Гэри со всей доступно ему язвительностью (а в этом возрасте у Гэри очень большой её запас), - в общем, как хочешь. Через два шага после того, как Гэри продолжает движение к дому, упрямый тип его нагоняет. К счастью, матери дома не оказывается – вообще-то, Гэри не видел её уже три дня, но он относит этот факт к преимуществам. - Тебя как зовут-то хоть? – подозрительно косясь на то, как Гэри смачивает кухонное полотенце добытым из холодильника виски, интересуется его новый знакомый. Он уже умылся, у него симпатичный фиолетовый синяк на скуле, разбита губа и рассечена бровь. Бровь упорно продолжает кровоточить и именно к ней Гэри прижимает полотенце. - Гэри. А тебя? - Ах ты ж… АЙ! Твою мать! – шипит паренёк, реагируя на учинённое Анвином лечение. - Да ладно тебе, сейчас пройдёт, - посмеивается Гэри, - и ничто из сказанного тобой не похоже на имя. - Джим, - хмуро глядя на Гэри из-под полотенца, представляется спасённый. - Отлично, - улыбается Гэри, - давай, прижимай сам. Джим берётся за полотенце, задевая пальцами ладонь Гэри. Пальцы у него ледяные. – У тебя тут что-нибудь пожрать есть? – интересуется. - Увы, - разводит руками Анвин. – Моя мать, кажется, нашла себе очередного ухажера и тусуется у него, оставлять денег на карманные расходы в нашей семье не принято, и я не успел сегодня попасть в супермаркет в час-пик, чтобы что-нибудь незаметно украсть. Джим присвистывает. Он явно впечатлён. - Ну вообще, у меня есть деньги. В этой глуши есть магазин? - Есть. Как тебя вообще в эту глушь занесло? - Искал приключения. - Ну как, нашел? – хмыкает Анвин. - А то. Вот, гуманитарная миссия по спасению от голода. - Эй. Меня не надо ни от чего спасать, - тут же хмурится Гэри. - А я, может, не про тебя, а про себя. Давай, пошли, покажешь, где этот твой магазин, - Джим собирается было подняться с бортика ванной, на котором сидел всё это время, но Гэри удерживает его за плечо. - Нет уж. Посиди ещё пять минут, я заклею тебе бровь пластырем и потом мы пойдём куда угодно. - Ты что, ходишь по улицам и ищешь себе жертв для игры в дочки-матери? – насмешливо сверкает черными глазами Джим. - Пошел ты, - улыбается Анвин. В итоге они идут в магазин – Джим скидывает в тележку исключительно пестрые пачки разносортного джанк-фуда, и Гэри в итоге не выдерживает и интересуется: - Эй, тебе что, пять? Или ты не знаешь о существовании нормальной еды? - Но её надо готовить, - кривится Джим, - и она мерзкая. Гэри недоуменно выгибает бровь. Кто этот тип, с синими волосами, драными джинсами, футболкой с Джимом Моррисоном и насмешливым взглядом совершенно черных глаз – он не знает. Но к своему ужасу Гэри понимает – вот прямо в эту секунду, стоя посреди супермаркета понимает, что этот тип ему нравится. И это первый человек за год с лишним, проведённый им в Англии, к которому он испытывает не равнодушие со слабой примесью отвращения или симпатии, а полноценную положительную эмоцию. Это осознание настолько поглощает его, что он уходит в себя и пропускает, похоже, несколько реплик Джима, и очухивается только тогда, когда тот запускает в него пачкой с чипсами. - Эй! Ты чудной какой-то. - Сам ты чудной. - Ты хоть слышал, что я тебе говорил? - Ты говорил, что картошка и стейк – мерзкие, а, - Гэри смотрит на пачку, запущенную в него, - чипсы со вкусом креветок - нет. - А потом я сказал, что если тебе хочется возиться со всем этим дерьмом и спалить дом, то пойдём в мясной отдел. - Вот как. Ну так пойдём, - улыбается Анвин. В итоге они отлично проводят время. Покупают кучу еды – особенно по меркам Гэри, возвращаются в квартиру, Гэри готовит ужин – ничего особенного, жареное мясо и мятая картошка, но Джим пялится на всё это как на восьмое чудо света и сметает «мерзкую» еду так, будто неделю не ел. Гэри, впрочем, не отстаёт. Потом они разваливаются на полу в крошечной гостиной и смотрят телек, пьют газировку, грызут чипсы и болтают, разговор в какой-то момент перерастает в бурное обсуждение музыкальных вкусов и в итоге Джим утверждает, что Гэри ничегошеньки не смыслит в нормальной музыке. - Ты живёшь в каменном веке, - заявляет Джим, когда узнаёт, что у Анвина-то и проигрывателя нет. – Но с таким музыкальным вкусом нельзя жить. Ты должен прийти ко мне. Я тебя спасу. Услуга за услугу. - Ты и так спас меня от голодной смерти, помнишь? – фыркает Анвин. - Нет, это просто стечение обстоятельств, - отмахивается Джим. – Но если ты не хочешь быть спасённым, то я не буду настаивать. - Да нет, можно, - пожимает плечами Анвин. У него никогда не было никаких так быстро развивающихся… отношений – каких-либо с кем-либо, и он не совсем знает, как себя вести. В итоге после полуночи Джим подрывается и объявляет, что ему пора добираться до дома, Гэри настаивает на том, чтобы дойти с ним хотя бы до метро, добравшись до которого они договариваются встретится через три дня у этого же метро. Когда Гэри возвращается домой, то застаёт там мать, которая устраивает ему сцену по поводу непонятно откуда взявшейся еды, беспорядка и окровавленного полотенца. Анвин справедливо орёт на мать в ответ о том, что он не может голодать по три дня и как он достаёт себе еду – не её ума дело. В общем, в ту ночь Гэри впервые ночует в парке недалеко от дома. Благо, что ночи уже тёплые, а сумка на следующий день у него была собрана заранее. *** Музыкальное просвещение, в итоге, проходит совершенно не так, как себе это представлял Гэри. Сперва всё проходит нормально – когда Гэри приходит к метро, Джим уже ждёт его – улыбается, машет рукой, вытянувшись – Гэри только сейчас осознаёт, что Джим длинный – сантиметров на пятнадцать выше него. Разбитая губа у него почти затянулась, синяк перешёл в новый оттенок, бровь распухла. Майка с Джимом Моррисоном сменилась на майку с Куртом Кобейном. Они проезжают на метро пару станций, минут пятнадцать идут по улицам, болтая, и когда Джим заворачивает к одному из домов и толкает калитку, Гэри останавливается как вкопанный и обалдело смотрит на трёхэтажный дом. Он, почему-то, не думал, что люди, вообще-то, могут жить и не в такой дыре, в какой живет он сам. Совсем одичал, видимо. - Э, ну ты чего? – спрашивает Джим. – Кончай притворятся лунатиком. По его взгляду Гэри ясно, что тот всё каким-то образом понял, но виду не подал. В общем, у Джима был трёхэтажный дом – и его комната была на третьем, который раньше был чердаком, и, соответственно, единственной комнатой на этаже. У Джима были мама, папа, старший брат и старшая сестра, проигрыватель для кассет – у него в комнате, и для пластинок – в гостиной. И куча кассет и пластинок. Прежде всего остального их отлавливает мама Джима, сажает за стол и кормит обедом – готовит она неважно, но Гэри голодный и уплетает всё только в путь – и этим, а ещё своим совершенно потерянным видом, видимо, очаровывает миссис Кински. Потом они долго-долго-долго сидят в гостиной, и Джим ставит ему пластинки – по одной-две песни с каждой, сопровождая всё комментариями и каждый раз говоря Гэри, что тот пещерный человек, если он сообщал, что не слышал о таких группах – то есть в шестидесяти процентах случаев. В итоге Гэри даже входит во вкус – хотя он никогда не интересовался музыкой, но Джим так увлеченно рассказывает о каждой группе и так складно пританцовывает под музыку или напевает под нос, что не поддаться его настроению довольно сложно. Они засиживаются до того, что Гэри не замечает наступления вечера – очухивается только тогда, когда в комнату заглядывает мужчина и здоровается с ними – и потом Гэри снова оказывается в столовой – за общим столом со всей семьёй. Ужинают они ресторанной едой, принесённой, очевидно, отцом Джима – и, судя по всему, это обыкновенная практика. Так у Гэри происходит неожиданное для него знакомство с семьёй Джима (его родители называют его Джеймсом, а старший брат - Джимбо). Его отец – архитектор и работает в местном муниципалитете, мать – домохозяйка, брат учится в колледже, а сестра – в старшей школе. Самого Джима, как оказалось, перевели в школу, в которой учится Гэри – только на класс старше. До этого Джим учился в двух других школах, и из обоих его исключили. - Голова-то у него умная. Но дурная, - сетует отец, обращаясь к Гэри, как к старому знакомому, - ну, а чем ты занимаешься? Гэри неловко пожимает плечами. - Ну, всяким. Плаванием, гимнастикой, французским… - Вот, наконец ты стал выбирать себе нормальных друзей! – удовлетворённо заключает отец Джима. Джим пинает Гэри под столом. Гэри пинает его в ответ и, вежливо улыбнувшись, соглашается на предложенную добавку, вдогонку получая похвалу от матери Джима за аппетит. - Что. Это. Было, - интересуется Анвин, когда они забираются на третий этаж в комнату Джима. - Ну, теперь они будут думать, что у меня есть по крайней мере один нормальный друг, что я не так уж асоциален и может даже перестанут таскать меня к психологу по воскресеньям. Гэри сказанное неожиданно задевает – это что получается, всё ради того, чтобы от Джима отстали родители? Самому-то Гэри казалось, что они поладили. - Что, и под кулаки этой шпане ты полез в надежде найти кого-то, кого можно представить родителям? – едко интересуется он. - Да ладно, - беспечно машет рукой Джим, - не загоняйся, я часто веду себя, как задница. На самом деле, ты правда ничего. И улыбается такой улыбкой, что и вот это неубедительное вроде «и правда ничего» кажется комплиментом. - Хочешь послушать ещё? – спрашивает, выуживая из-под кровати здоровую коробку с кассетами. - Ну давай, - соглашается Гэри. В итоге на ночь он остаётся у Джима – они засиживаются до закрытия метро, Гэри сначала отпирается и говорит, что дойдёт и так, но Джим открывает дверь, спускается с лестницы на пару ступенек и прямо оттуда кричит: - Ма, можно Гэри останется у нас на ночь? - Конечно, если его родители не против. - Они не против, всё пучком. - Смотрите не засидитесь до утра. - Попробуем, - обещает Джим и возвращается в комнату с видом человека, решившего все проблемы. Гэри пожимает плечами. В принципе, здесь куда лучше, чем в парке, шанс ночевки в котором теперь сохранялся каждый раз при ссорах с матерью, которые были делом нередким. Да и куда лучше, чем у него дома – хотя бы потому, что здесь кормят. Постепенно ночевки у Джима становятся делом регулярным – два-три раза в неделю они встречаются после школы и занятий Гэри, и он в итоге почти всегда остаётся ночевать у Джима – в конце концов он даже начинает собирать рюкзак на день вперёд, и постепенно в шкафу Джима появляется стопка вещей Гэри. В школе, при этом, они не общаются – Джим учится на класс старше, и они почти не пересекаются. Вместе добираются до школы и спокойно расходятся в разные стороны. Иногда Джим – когда ему скучно или он прогуливает последние уроки – сидит в библиотеке вместе с Гэри. С одной стороны, с Джимом веселее, но с другой – утомительнее, потому что иногда, когда ему скучно, он превращается в невыносимого нытика. Джим придумывает Гэри дурацкую кличку и теперь зовёт его Эггси – Гэри, правда, так и не понял, какого черта, но в целом он относится к своему новому наименованию довольно равнодушно – ничего оскорбительного в нём, вроде, нет. Они проводят вместе довольно много времени, Гэри не слишком многое рассказывает о себе, но с пристальным интересом наблюдает за жизнью Джима и слушает его рассказы. Джим – та ещё трещотка. Становится понятно, что Джим меняет школы отнюдь не от глупости, наоборот – он очень быстро усваивает материал и ему скучно на уроках, поэтому он начинает творить то, что вздумается – и из-за этого его не любят учителя. Однажды Джим снова торчал с ним в библиотеке, мешал и доставал Анвина, который никак не мог разобраться в очередной теме по французской грамматике и всё больше раздражался, в итоге Джим отобрал у него учебник, посидел десять минут и после этого вполне доходчиво объяснил всё Эггси. - Ты что, знаешь французский? – обалдело интересуется Анвин. - Да нахрена? Просто листал эту твою книжку, пока ты тут с домашками зависал. Скучно же. - Что ты делаешь в нашей школе вообще? - Как что? Отдыхаю, - смеётся Джим. – Я знаю, что я вполне могу закончить учебу экстерном, но разве это обеспечит мне свободу? Нет, потом отец с матерью начнут доставать меня тем, что надо срочно поступать в колледж. У них же пунктик на успешности их детей. Они доставали этим брата и сестру, но со мной не пройдёт, лучше я поизображаю лоботряса. Я могу быть умным, когда это нужно. Гэри хмурится некоторое время, а затем заключает: -Разумно. Ему действительно не с чем поспорить. Джим явно имеет успех у девчонок – судя по школьным сплетням, повальный. Наверное, сплетни имеют под собой основания, потому что чаще всего, если Гэри и видит Джима в течении дня – то в компании нескольких девчонок в столовой или школьных коридорах, или обжимающимся с очередной девицей за школой. Что-то подсказывало Анвину, что со всеми своими пассиями Джим обращался с присущим ему легкомыслием, и, вероятно, довольно бесчестно, но он не особенно рефлексировал об этом. Потому что какое ему дело? Это никак не относится и никак не мешает их с Джимом отношениям, названия которым Гэри дать не может. На дружбу всё это уже не похоже – потому что зимой, когда спать в спальнике на полу в комнате становится холодно, Гэри перебирается в постель к Джиму и они спят вместе, потому что некоторые чудачества, в которые его втягивает Джим, выходят за рамки дружеских – но лично для Гэри они лишены всего интимного, просто потому, что его не интересовала пока эта сторона жизни – он это понимал и отдавал себе в этом отчет. Да, спустя примерно год после их знакомства, когда они совсем освоились друг с другом, а Гэри стал чуть ли не членом семьи Кински, Джим начал выкидывать разные финты. Как-то раз они остались одни в доме – родители уехали за город, сестра с братом тоже разошлись по друзьям с ночевками, и Джим с самым заговорщицким видом позвал Гэри в гостиную, усадил перед телевизором и вставил в проигрыватель какой-то диск из пачки без картинок. На диске оказалось порно. Обнаженных женщин Гэри до этого видел только в учебниках анатомии и на картинах эпохи Ренессанса, занимающихся сексом людей – не видел вообще. Нет, он прекрасно знал, откуда берутся дети и как всё происходит, но интереса к тому, чтобы увидеть это воочию как-то… не было. Да и не появилось. Это было скорее как-то противно – у женщины была большая грудь с тёмными сосками, выбеленные волосы и макияж такой же вульгарный, как у его матери – и из-за этого Анвину было ещё больше не по себе. - И тебе такое нравится? – брезгливо поинтересовался Гэри. - Вообще-то, эти староваты, но уж что попалось. Кажется, ты ещё не дорос, - посмеивается Джим. - Думаю, да, - соглашается Гэри. У него нет комплексов по этому поводу, во многом благодаря Адель – лет в девять она подробно просветила его о всей человеческой биологии в этой сфере, и он знал, что там всё очень индивидуально. – И ты занимался чем-то таким? – немного погодя, интересуется Гэри, потому что ему, всё же, любопытно. - Мно-о-о-го раз, - с улыбкой тянет Джим. - Фу. Мерзко, - морщится Анвин, за что Джим нападает на него с щекоткой. Они хохочут и катаются по полу минут десять, полностью потеряв интерес к фильму, и, когда Гэри верещит и просит пощады, откатываются друг от друга и остаются лежать рядом на полу. - Что, прямо с этими четырнадцатилетками? – задаёт Гэри очередной вопрос, поворачивая голову к Джиму. - Ну, и с тринадцатилетками тоже. И с пятнадцатилетками пару раз. Эй. Этот взгляд. Сейчас ты прочитаешь мне мораль, - смеётся Джим. - Но ведь это… рано. - Моя сестра начала трахаться с двенадцати. И уже делала один аборт. А моя мать родила моего старшего брата в семнадцать. Слушай, откуда ты вообще набрался этих моральных принципов? Не обижайся, конечно, но тебя им явно не мама научила. - Ужас какой, - бурчит Анвин на новые подробности о семье Джима. А потом вдыхает, выдыхает, и решает всё рассказать. – Меня воспитали мусульмане. Ну, довольно либеральных взглядов. Но мусульмане. Джим некоторое время молча смотрит на него – думает, видимо, что Гэри шутит, потом понимает видимо, что всё-таки нет, нашаривает пульт, выключает телевизор – за что Гэри безмерно ему благодарен – и изрекает глубокомысленно: - Чего? - Это длинная история. - У нас много времени. Гэри рассказывает ему всё с самого начала – занимает рассказ, на самом деле, немного времени, но впечатление на Джима явно производит. Да и на Анвина тоже – он долго откладывал этот разговор ещё и потому, что знал – на душе будут кошки скрести. Он очень любил вспоминать свою марокканскую семью, но каждый раз ему от этого было слишком грустно. Джим молчит. Потом улыбается, притягивает Гэри к себе в объятия, и шепчет ему на ухо: - Если ты сейчас разревёшься, я никому не скажу. Анвин фыркает и собирается уже сказать было, что не собирается он реветь – но замечает, что он уже плачет. А ещё иногда Джим красится косметикой. За год Эггси уже более-менее привык к тому, что Джим может сидеть и старательно выводить себе стрелки на веках, красить губы, втихаря переводя материнскую или сестринскую помаду, ходить с выкрашенными черным лаком ногтями. Но оказывается, это ещё цветочки. Однажды Гэри приходит с плавания, бросает пакет с продуктами, купленными по пути в магазине, на кухню, и взбегая по лестнице, окликает Джима – он знает, что кроме него дома пока никого. - Я здесь, - слышно из ванной комнаты на втором этаже. Оказывается, что Джим очень даже похож на свою красотку-сестру – особенно в её платье, с накрашенными глазами, и морковного цвета помадой на губах. Он выглядит… интересно, но Эггси вдруг понимает, что Джим в своём привычном обличье кажется ему ещё более красивым. - Ты чего это удумал? Кризис? – интересуется Анвин, заходя в ванную и становясь напротив Джима. За последнее время он вытянулся и почти догнал Джима по росту – скорее всего, заслуга нормального питания, которым теперь его обеспечивала мама Джима три-четыре раза в неделю. Джим хмурится и кивает. - По-моему, так я красивее. - Мне ты кажешься более красивым в своём… обыкновенной виде, - просто отвечает Гэри, пожимая плечами. Но как Джим на него смотрит. Вообще, смотря на то, как Джим держится и ведёт себя, невозможно даже предположить, что у него есть какие-то проблемы с самооценкой и самоопределением. А они есть. И, насколько знает Гэри, они довольно мучительные. - Ты считаешь меня красивым? – серьёзно переспрашивает Джим. - Ну да, - улыбается Гэри. - Я сейчас тебя поцелую, - всё так же серьёзно сообщает ему Джим. Гэри, несколько секунд подумав, кивает: - Ладно. У Джима красивые, длинные, холодные пальцы. Он гладит ими шею Гэри сзади, зарывается в короткие волосы на затылке и, когда Гэри прикрывает глаза от удовольствия, целует его. Анвин понятия не имеет о том, как надо целоваться, поэтому они только сталкиваются зубами, Джим смеётся ему в губы, отстраняется на пару миллиметров и сообщает: - Анвин, ты отвратительно целуешься. - Я раньше этого не делал. - Давай я тебя научу. Боже, чувствую себя растлителем малолетних. - Ты сам малолетний. - Только номинально, - фыркает Джим и снова возится пальцами в волосах на затылке Гэри – он знает, что это его слабое место. – Расслабься и не пытайся врезаться в меня зубами. Для этого надо не забывать открывать рот. - Мм, - согласно мычит Анвин. В итоге, это оказывается скользко, мокро, но даже приятно. Особенно Гэри нравится скольжение языка Джима по его губам. - Прекращай с этим. Драные джинсы идут тебе больше, - говорит Эггси, когда они прекращают целоваться. Джим улыбается и протягивает ему салфетку – вытереть губы от помады. Больше на гардероб сестры он не покушается. «Наверное, - в какой-то момент, всё проанализировав, приходит к выводу Гэри, - я ему нравлюсь». Они с Джимом сидят в гараже. Джим возится с железками, это его новое увлечение – копаться в механизмах и электроприборах, разбирать всякое и собирать обратно так, чтобы оно заработало как-нибудь по-новому, Гэри за столом сидит и пишет письмо в Марокко – на арабском. Закончив, он отталкивается руками от стола, и, крутанувшись на древнем компьютерном кресле на сто восемьдесят градусов, какое-то время просто задумчиво смотрит на профиль Джима, а потом спрашивает: - Я тебе нравлюсь? - А? – несколько секунд Джим смотрит на него с искренним удивлением – не из-за вопроса, а из-за того, как просто Анвин его задал. Безапелляционная прямота была скорее чертой Джима. Прежде чем ответить, он откладывает на стол отвёртку и тоже поворачивается к Гэри лицом. – Ну, думаю да. Ты – выше среднего. - Хм. И что это значит? – фыркает Анвин. - Это значит – больше, чем подавляющее число девчонок, с которыми у меня что-то было. - То есть, я нравлюсь тебе прямо вот так – как девчонка? - Нет. Ты нравишься мне как парень. Но да, я бы с тобой переспал, - кивает Джим и улыбается – последней репликой ему-таки удаётся выбить Гэри из колеи. Да, возмутительная прямота – это то, что Джим обожает. - И ты думаешь, что такое… ну, нормально? – с сомнением интересуется Гэри. Он не слишком уверен. Тут ему не на что особо ориентироваться – социум в основном утверждает, что однополые отношения – это неправильно, и, более того, опасно, Адель в ответ на его вопрос на эту тему в одном из последних писем высказывала ему идею о том, что человек – это прежде всего не тело, а душа – а значит, никакой телесный признак, в том числе биологический пол, не может быть препятствием для того, чтобы любить или желать другого человека. Самому ему тоже казалось абсурдом идея о том, что, раз он родился мужчиной, он должен интересоваться только женщинами. Потому что вот он – Джим, и пока что Джим – самый красивый человек, которого Гэри когда-либо встречал. Красивее любой девчонки. - А что в этом ненормального? Мне плевать, на самом деле. Мне кажется, что мнение о том, что это ненормально – просто социальная установка. Стереотип. Людям вдолбили это в голову и они так думают. У большинства ведь нет способности к самостоятельному анализу, - углубляется в размышления Джим. С ним иногда случается. И он не слишком высокого мнения об интеллекте большего числа людей. – Но ты, вроде, не из тех. - Думаю, нет. Иначе бы ты со мной не говорил, - справедливо замечает Анвин. – И что, ты делал что-то… такое с парнями? - Прекрати заменять слово «секс» местоимениями. - Пока не могу, - морщит нос Анвин. – Ну так? - Ничего серьёзнее взаимной дрочки во времена, когда меня отправляли в музыкальные лагеря. Там было раздолье, а тут, особенно в нашей с тобой школе, особо не разгуляешься. - И не пытайся. Здорово нарвёшься. - А то я не знаю. - Уже нарывался? - В прошлой школе. Я удовлетворил твоё любопытство, малыш? - Не называй меня так, - хмурится Анвин, – и да, удовлетворил. - И что ты будешь делать с этой информацией дальше? - Пока не знаю. Надо подумать, - Анвин пытается спрятать хитрую улыбку, но у него не получается. - Вертихвостка, вот ты кто, - фыркает Джим. – Пойдём, поможешь мне тут.