Ветра пустынь

Оставшиеся дни в пустыне протекают не так паршиво, как того ожидал Анвин. Да, ему тяжело. Но, к счастью, он фанатик своего дела – а значит, он умеет отключаться от всего мира, с головой уходя в работу. Целыми днями они с Тео сидят в доме Малики – самой старой местной жительницы и просто разговаривают с ней. Часто вместе с ними в доме сидят дети, которые слушают её не менее завороженно, чем Гэри и Теодор. Эта женщина знает очень многое – некоторые её истории, которые впору звать легендами, передавались в течении десятков поколений – из уст в уста, нигде не записанные, вот так, как это происходит и сейчас, когда Анвин сидит в душной комнате и пьёт горячий пряный чай на верблюжьем молоке. Знание этого завораживало. Малика рассказывала все свои истории на берберском – арабский она знала плохо, да и истории предков положено рассказывать на их языке. И если ещё год назад Анвину нужно было, чтобы рядом с ним сидел кто-то, что знает и арабский, и берберский, и переводил ему некоторые моменты, то сейчас он вполне справлялся сам – понимал не всё, но контекста хватало, чтобы заполнять проблемы - и тихо переводил всё сказанное на французский для Тео. Малика была не против их бубнежа – почему-то, эти два европейца были ей симпатичны – скорее всего, из-за их неподдельной страсти к чуждой им культуре, из-за искреннего желания узнавать и понимать, из-за любви и уважения к передаваемому знанию. Надо ли говорить, что после нескольких часов перевода с берберского на французский (для чего сперва нужно было перекинуть всё на арабский и следить, чтобы не был утерян смысл), Анвин не мог думать вообще ни о чем. Вечерами они с Тео сидели за записями – Тео перерабатывал услышанное в материал для своей работы – он не записывал ничего дословно, ему были важны тезисы, обычаи, происхождение тех или иных верований, а вот Анвин в своём пухлом блокноте строчил вольный пересказ историй – для себя и для Адель, которая и сама знала их немало. Некоторые истории, которые Гэри слышал от неё в детстве, до удивительного перекликались с историями Малики. Он сам рассказывал все истории, которые слышал от Адель, Муни. Он знал, что расскажет ей и эти. Некоторые особенно полюбившиеся ей Муни рассказывала своему брату – конечно, в них уже было добавлено много чего из фантазии самой Муни – потому что в пустыне откуда-то появлялись и русалки, и принцессы, и летающие слоны, и живущие под песком львы и много чего ещё интересного. Болтала Муни так же много, как и сам Анвин в детстве, а фантазия у неё была ещё более бурная, чем у него. Так, за бумажками они могли просидеть до полуночи, прервавшись лишь на ужин, когда наставал уже их черед рассказывать истории из мест, откуда они были родом. Попрощавшись с Тео до следующего дня, Анвин честно готовился ко сну, честно забирался в спальник, и укутавшись в него, лежал, уставившись в потолок. Пролежав в этом оцепенении несколько часов, он вставал, умывался, одевался, выходил из дома и шел в пустыню. Обычно он вступал в пустыню с самым началом утренних сумерек и брёл вперед, по колено в мерзлом и влажном утреннем тумане, белесой дымкой застывшем над песком. Зрелище было совершенно потустороннее. В какой-то момент Анвин останавливался, садился на песок лицом на восток - туда, где сумерки медленно рассеивались, начиная уступать место цветам рассвета, и просто смотрел, и дышал. Предрассветная, укутанная туманом пустыня была молчалива, бесстрастна и необъятна, и когда Анвин сидел здесь вот так, ему казалось, что его вовсе не существует. Что ничего не существует, кроме песка, тумана и неба. А потом из-за горизонта сверкал первый луч солнца – и мир, сотканный из грязных оттенков синего, серого и сепии, вспыхивал ярко-оранжевым светом, и вся пустыня будто бы загоралась перед ним за долю секунды. И он сидел там на песке, наблюдая за тем, как туман рассеивается под лучами солнца, чувствуя, как начинает прогреваться воздух и как просыпаются звуки вокруг. Когда песок начинал нагреваться, он вставал, разворачивался и шел обратно – прихватив с собой зрелище очередного рассвета как доказательство того, что жизнь продолжается. Конечно, бессонница и постоянная умственная нагрузка не добавляла ему сил, поэтому, когда он наконец возвращается домой, то выглядит, очевидно, невероятно паршиво. Сперва у него появляется малодушная мысль поехать к родителям, чтобы не показываться Тамиле в таком жалком виде. Ему приходится сделать над собой усилие и присвоить себе пару нелестных титулов, чтобы отказаться от этой мысли. Тамми открывает ему дверь – и вот он, взгляд, что являлся истинной причиной, по которой Анвин так желал сбежать к родителям. Тамила умела смотреть так – с океаном сочувствия. А ещё она знала, что значит терять кого-то, потому что однажды за несколько минут потеряла целую семью. А ещё – она знала Джима. И он, вообще-то, ей нравился. Так что Анвин прямо с порога получил огромнейшую порцию самого искреннего сочувствия, вещи, которой он сейчас желал в последнюю очередь. - Нет. Если ты будешь смотреть на меня так – я разрыдаюсь, а я совсем этого не хочу, - со вздохом говорит он. Ему более чем хватило того, что у него случилась паническая атака в присутствии Харта. Рыдать, паниковать и проявлять прочие признаки полной потери душевного равновесия он предпочитал где-нибудь подальше от людей, например, в пустыне. И уж точно он не хотел перестать справляться с собой при Тамиле, потому что знал, что для неё это будет непростое зрелище – она воспринимала любую боль близкого человека очень близко к сердцу. И ему от этого лучше уж точно не станет. Так что лучше бы ей перестать так на него смотреть. Она улыбается, дожидается, пока Гэри закроет дверь и обнимает его. Анвин выдыхает, утыкаясь носом ей в макушку и закрывает глаза, позволяя себе расслабиться. От того, что рядом его маленькая, юркая и понимающая Тамми, становится легче, чем от всех рыданий в пустыне. - Куда делись дети? - Твой сын замучил меня совершенно и уже спит без задних ног, Муни я попросила остаться в комнате и пообещала, что ты зайдёшь. - Мудро, - улыбается Анвин, - как думаешь, сколько ещё она выдержит? - Может, минуту, - пожимает плечами Тамила, и Анвин весело фыркает. - Подождём. Муни выглядывает из коридора, ведущего к детским, секунд через сорок. До этого, конечно, довольно шумно проделав путь от комнаты до угла. - Тебе нужно потренировать бесшумную походку, дочь, - сообщает ей Гэри. Он целует Тамилу в висок и отстраняется, чтобы подхватить подлетевшую к нему девочку на руки. – Ну привет, бандитка. Бабушка рассказывала, что у тебя припасено стихотворение для меня? Анвину удаётся добраться до душа только через двадцать минут, потому что у Муни есть что рассказать и кроме стихотворения, и этот поток красноречия неудержим и неостановим. Эффективно лишь воздействие напрямую на детскую фантазию. - Милая, на мне сейчас столько песка, что боюсь, если мы с тобой так и будем ходить из комнаты в комнату, то я засыплю им весь дом. Так его соглашаются отпустить. Анвин отмокает под водой почти час. Потом они с Тамилой укладывают Муни спать. - У меня самолёт завтра днём, - говорит он Тамиле, когда они выходят из детской, - но я не думаю, что проведу там больше двух дней. Они идут в сторону гостиной. Тамми берёт его за руку. - Никуда не спеши, - просит она, - тебе надо с ним попрощаться. Потом они сидят в гостиной – то есть Тамила сидит, а Анвин лежит рядом, и она гладит его по волосам. - Ты будешь в порядке? – спрашивает она. - Буду. Мне сказали, что это проходит, хотя сейчас очень сложно в это поверить. - Понимаю. Не наделаешь глупостей? - Кажется, главную глупость я сделал примерно шестнадцать лет назад. Думаю, достаточно, - отшучивается Анвин, но Тамила смотрит на него с выражением хмурой строгости – ему она научилась у Адель. – Серьёзно. Не наделаю, - улыбается он, - у меня есть ты, два маленьких зубастых монстра и целая безумная жизнь. Какие глупости? Тамила молчит недолго, успокаивающими мягкими прикосновениями поглаживая его по лбу, скулам, волосам, шее – и Анвин наконец немного расслабляется. - Зря ты это говоришь. Про главную глупость. - Да? – Лениво отзывается Гэри. - Кем бы ты был и где бы ты был, если бы вы не встретились тогда? - Здесь, - убеждённо отвечает Гэри. - Верно. Ты был бы в Танжере. Но был бы ли ты здесь? – Спрашивает она снова, выделяя тоном последнее слово, под которым подразумевает их дом и семью. Он понимает, о чем она. И она права – не встретив Джима, он бы вырос кем-то совершенно другим. Из-за Джима он научился любви – той, что самая сильная и вопреки всему. У него он научился плевать на мнение окружающих и делать так, как ты сам того хочешь и считаешь правильным. Живя с ним и смотря, как он живёт, он обрёл в себе смелость на любые безумства. И если бы Джима не было, была бы ли рядом с Гэри сейчас Тамила? Человек другой веры, других взглядов на мир, абсолютно не схожего с ним характера – осмелился бы он взять на себя ответственность за кого-то, кого он никогда не сможет понять до конца? Скорее всего, нет. Струсил бы, придумав себе сотни отговорок. И никогда бы не узнал Тамилу такой, какой знает её сейчас – сильной, упорной, великодушной, преданной своей вере и принципам, но не ограниченной только ими, всегда готовой слушать и слышать. Он никогда бы не узнал своих детей, потому что их просто не было бы на свете – и эта мысль сейчас, когда его дочь и сын спят в своих спальнях, кажется совершенно нелепой. - Ты права, - в конце концов коротко соглашается он. Уточнять свою мысль ему не требуется – они достаточно прожили вместе, чтобы понимать друг друга и так. Следующим вечером он уже оказывается в Хитроу – и впервые чувствует себя настолько потерянным среди снующих людских толп. Первые несколько секунд после выхода из зоны контроля он по привычке ищет глазами знакомую фигуру – но потом мысли догоняют рефлекс, и он понимает, что его действие бессмысленно. Он пытается уговорить себя ехать сразу к родителям Джима – но не может, и вместо этого едет к Алисе. Алиса выглядит куда более собранной, чем сам Анвин – но это и не удивительно, она всегда умела казаться холодной и невозмутимой. Джим и Алиса никогда не пытались играть в семью, но тем не менее у них было два общих ребёнка и очень тёплые и доверительные отношения – насколько тёплыми и доверительными они могли быть у двух людей с одинаково сложными характерами. Анвин пытался представить, каково ей – но так и не смог. Алиса обнимает его, ерошит и без того взъерошенные ветром волосы, говорит что-то о том, что щеголять по Лондону с таким загаром – это почти что неприлично и ведёт его на кухню. Пока она готовит чай, то есть, судя по запаху, что-то превентивно-успокоительное, Анвин пялится на фотографию, которая прицеплена на магниты к холодильнику – на ней Джим в обнимку с Кори и Остином, смеющийся и очень, очень живой. - Его кремировали? – вопреки всем правилам приличия, такта, здравого смысла спрашивает Анвин, задавая вопрос Алисе в спину и не отрывая взгляда от фотографии. Алиса замирает, медленно поворачивается и задумчиво смотрит на Гэри, чуть склонив голову к правому плечу. Всё, о чем она сейчас думает – а не помешался ли их бедный Эггси окончательно. Из них троих у него явно была самая тонкая душевная организация. - Да, - наконец отвечает она. – Он проявил чудеса предусмотрительности и оставил указания на этот счет. Что до сих пор меня настораживает. - Он нарочно въехал в стену? Если это была стена… да, куда он вообще въехал? Анвин понимает, что его несёт, и что он не может остановится. Именно поэтому он поехал сюда, а не домой к родителям Джима – он ожидал от себя именно такого безобразно-абсурного и неуместного поведения. И знал, что если кто-то и может выдержать его таким – то только Алиса. - Ты уверен, что хочешь об этом говорить? – Уточняет она, ставя перед ним чашку с чем-то горячим и пахучим – и это определённо не чай. - Ты можешь об этом говорить? – Не слишком своевременно, но всё же уточняет Анвин. - Если бы ты заявился на пару дней раньше, не смогла бы. Да и не пустила бы тебя на порог, - фыркает она, – потому что вид твой нельзя назвать ободряющим. Но ты уже сидишь здесь, так что да, я могу об этом говорить. И они говорят. Она рассказывает, что Джим возвращался домой ночью в дождь на мотоцикле и не справился с управлением – съехал с трассы, врезался в ограждение и слетел с мотоцикла – скорость была гораздо выше разрешённой и разумной в такую погоду – так что меньше всего это было похоже на самоубийство и больше всего – на Джима, который просто не умеет думать головой, когда он на адреналине. Завещание он составил незадолго после того, как родились дети, заодно расписав там и всё, что касается его похорон. Вместе со списком песен, которые следовало включать, разумеется. - Его отец был в ярости, - улыбаясь, качает головой Алиса. - Как и всегда, - фыркает Анвин. Они сидят на кухне далеко за полночь, а потом делают то, что разумные взрослые люди делать вообще-то не должны, даже когда переживают одно на двоих горе. Но… меньше всего им обоим сейчас хочется чувствовать себя разумными взрослыми людьми. Поэтому сначала они накуриваются, потом добавляет к этому ещё веществ, позволяющих стать ещё менее взрослыми и разумными – и когда наконец становится хорошо и легко, просто валяются рядом на полу и разговаривают – о Джиме, о друг друге, о их детях, о том, что было раньше и как теперь уже никогда не будет и о том, что будет дальше и как всё это до трясучки страшно. Оказывается, что и Алиса вовсе не такая уж железная и невозмутимая, и Анвин – не такая уж ужасная размазня. Но порыдать вволю успевают оба. Засыпают они прямо на полу. С утра вечерние решения уже не кажутся им очень уж классной идеей – но так, в общем-то, происходит всегда, если тебе чуть больше двадцати семи – это Анвину сообщает Алиса. - Серьёзно? – Хмуро отзывается Анвин. – Вот дерьмо. Приведя себя в более или менее человеческий вид, они едут в город, и позавтракав, и прогулявшись немного, прощаются. - Не вздумай заявиться ко мне снова. Ты должен съездить к Джейн, - наставив на него указательный палец, говорит Алиса. - Я съезжу, - обещает Анвин. – Я иногда страшно трусливый, но я не задница. Ты путаешь меня с нашим мертвым другом. То, что он смог пошутить об этом и мир не разверзся под ногами – хорошая новость. - Ты прав, - улыбается Алиса, и обнимает его. Перед тем, как уйти, она отдаёт ему плотно набитую папку размером с альбомный лист, и говорит: - Я знаю, что ты страшно сентиментальный, на самом деле. Так что лучше не лезь туда, пока тебя не отпустит хотя бы на половину. К этому совету Анвин решает прислушаться и просто суёт папку к себе в рюкзак. Алиса уходит, а он так и остаётся стоять, не в силах решить, куда двигаться дальше. Он ещё в том состоянии сознания, в котором вовсе не готов заявляться к матери Джима – поэтому какое-то время он просто бесцельно слоняется по улицам в районе Сити, пялится на малочисленных туристов и многочисленных офисных сотрудников в темно-синих костюмах и вдруг вспоминает про телефонный номер, который оставил ему Харт. Как это не прискорбно, но сейчас он как раз в том состоянии сознания, в котором глупость вроде звонка по этому номеру совершить легче всего – совсем не страшно и даже весело. Он даже не думает, за каким чертом он это делает и что собирается говорить. Просто делает. А потом, когда за том конце ему вдруг отвечает сдержанным «Я слушаю» Харт, просто импровизирует. - Если честно, - говорит он, - я так и не понял, зачем вы оставили мне этот номер. - Добрый день, Гэри, - по голосу Харта слышно, что тот улыбается. Большую часть времени Харт офигительно серьёзен, и Анвин почему-то хорошо запомнил, как меняются интонации в его голосе, когда тот улыбается. – Так зачем же вы позвонили? Ох, это очень глубокомысленно и коварно. Не стоило забывать, что Харт – хитрый негодяй. - Если честно, я слонялся по Сити, рассматривал всех жителей окрестных офисов и вспомнил, что теперь у меня есть этот номер. - Боже. Вы ассоциируете меня с офисными сотрудниками Сити? Я надеялся, что произвёл на вас лучшее впечатление, - Харт произносит это с намеренным, чрезвычайно наигранным сожалением. Получается действительно забавное изображение высокомерия, поэтому Анвин весело фыркает. - Нет, на самом деле, я просто думал, что ваш офис в одном из этих здоровых стеклянных домов. - К счастью, вы ошибаетесь. Мой офис недалеко от Гайд-парка. Я освобожусь примерно через полчаса. Вот тут Анвин всё-таки немеет на несколько секунд. Хорошо хоть не мычит в трубку, глупо и изумлённо. В итоге разговор складывается так, что они договариваются встретиться через сорок минут у Альберт-холла. Как это получается и главное зачем – загадка. У Харта есть сомнения по поводу того, хватит ли Анвину обозначенного времени на то, чтобы сориентироваться в городе и прийти в нужное место – потому что он понятия не имеет, насколько хорошо или плохо тот знает город – но когда он подходит к Альберт-холлу, то уже видит парня, который ходит вверх-вниз по ступенькам. Он замечает Харта тоже – машет ему рукой, они идут навстречу и несколько секунд с одинаковой степенью изумления смотрят друга на друга. Потому что Харт никогда не видел Анвина, одетого в джинсы и футболку, а Анвин никогда не думал, что Харт, который на всех переговорах всегда, даже в сорокоградусную жару, был в пиджаке, здесь, в Лондоне, ходит на работу в куда более неформальной обертке – всего-то в тонком светло-сером джемпере и хлопковых чиносах. Отойдя от обоюдного потрясения, они приветствуют друг друга, и даже особо не сговариваясь направляются ко входу в Кенсингтонские сады. Анвин не уверен в том, о чем им вообще разговаривать – не о погоде же, поэтому решает начать с того момента, когда они в последний раз виделись. - Я понимаю, - говорит он, сунув руки в карманы и смотря на птиц, копошащихся в ветвях огромных дубов, - что стоило узнать об этом раньше, но всё же – вам удалось выбраться из пустыни без проблем? - Не похоже, чтобы в тех условиях у вас был свободный доступ к телефонной связи, так что всё в порядке, - заверяет Харт. – Всё прошло отлично. Моего ужасного французского и почти отсутствующего арабского Теодора хватило для того, чтобы удостовериться, что вы договорились с водителем о том, куда именно он должен меня отвезти. В итоге он сам довёз меня до самой железнодорожной станции как раз к прибытию поезда. - Хорошо, - кивает Гэри. Примерно об этом он и договаривался. – Вы покончили с документальной канителью? Харт кивает. - Похоже, что через несколько месяцев мы будем отправлять первый паром с необходимыми материалами через Испанию в Танжер. И это тот момент, когда я буду чрезвычайно в вас нуждаться, - последнее предложение выходит у Харта особенно хмурым по настроению. - Вы настолько недовольны тем, что вам снова понадобятся мои услуги? – с долей здоровой иронии интересуется Анвин. - Я недоволен тем, что мне самому придётся заниматься контролем процесса поставок, чтобы убедиться, что в последствии не случится чего-то, что заблокирует всю работу. И что для этого придётся вернуться в Африку. Не хочу задеть ваши чувства, но это явно не мой континент. Знание о том, что у меня есть вы – единственная хорошая новость во всей этой ситуации. Ну, Анвин не может отрицать, что слышать это приятно. Возможно, даже немного более приятно, чем должно было бы. - Возможно, не всё так плохо, - пожимает плечами Гэри, - в Танжере зимой довольно приятно. Главное – не забудьте сообщить мне заранее. Ну и насчет того, что это не ваш континент… вы всю жизнь жили здесь? - Да. - Возможно, со временем вы бы даже втянулись. Поначалу очень сложно – жары вы такой в жизни, наверное, не испытывали, да и таких необязательных людей тут бы на кострах жгли, если бы можно было… - И какое магическое знание помогло бы мне… втянуться, как вы выразились? - Солнце бы сделало вас мягким и ленивым, вы бы расслабились и незаметно для себя мимикрировали под среду. Марокко превращает булыжники в глину и лепит из неё, что хочет. - Марокко явно не справляется с вами, - улыбается Харт, глядя на Гэри. - То есть? – Анвин наконец отрывает взгляд от окружающего мира, чтобы взглянуть на Гарри. - Работа с вами показывает, что вы очень обязательны. - Ну… я могу быть дисциплинированным, если это необходимо. Это не значит, что я хоть сколько-то напрягаюсь. И я умею стихийно менять планы прямо на ходу. Ну, как в этот раз, когда вам пришлось побывать в пустыне, - объясняет Гэри. - То есть, дисциплина и напряжение для вас – разные вещи? – Заинтересованно уточняет Харт. - Ну да, - пожимает плечами Гэри, - они же практически взаимоисключающие. Напряжение явно мешает дисциплине. - Интересно. И кто же вас этому научил? Анвин задумывается на секунду. - Мама, - говорит он, - и арабский язык, - добавляет со смешком. - Как давно вы начали учить арабский? – Интересуется Гарри. Ему давно было интересно, и он не мог даже примерно предположить, с какого возраста надо начать заниматься изучением такого сложного языка, чтобы так хорошо на нём говорить. - С шести лет, - отвечает Гэри, чем несколько удивляет Гарри, - что? Нет, это не потому, что мои родители были садистами. Это потому, что я жил в Марокко, - поясняет Эггси, правильно истолковав удивление Харта. - В таком случае для того, кто живет в другой стране столько лет, вы отлично говорите по-английски. - О нет. Я не всё это время жил в Марокко. У меня несколько сложная история перемещений, - Харт смотрит на него с вежливым интересом, так что приходится продолжить. – Лет с одиннадцати и до восемнадцати я жил в Лондоне… причем большую часть времени не так далеко отсюда, - Анвин только сейчас понял, что они не так уж далеко от дома родителей Джима – всего в паре-тройке станций на метро. Он машет рукой в направлении упомянутого «не так далеко». - Хаммерсмит? - Почти. Фулхем, - отвечает Анвин. Гарри, конечно, удивлён. Меньше всего Анвин похож на выходца из Фулхема. Хотя, конечно, стоит начать с того, что когда они встречались в Марокко, он не был похож и на выходца из Лондона. Но сейчас, в Лондоне, в обыкновенной одежде, лишенной каких-либо национальных арабских мотивов, с немного специфическим произношением, он меньше всего похож на выходца из скучного, дорогого и презентабельного Фулхэма. Анвин понимает, что последней информацией он сделал почти невозможным для Харта хоть как-то понять его социальный статус. Но пояснять что-то и вдаваться в эти дебри ещё глубже он не хочет – он и так выложил Харту больше, чем привык рассказывать кому-либо, кого едва знает – то ли потому, что просто не знал, о чем ещё говорить, а каким-то образом они начали обсуждать эту тему (каким, кстати?), то ли по какой-то иной причине. Так или иначе, Харт более не продолжает эту тему – они принимаются сравнивать крупные города Марокко и Лондон. Отсуствие убера и доставки еды на дом, ужасающий интернет, плохое образование и это вот всё. Анвин, конечно, в противовес называет множество положительных сторон – например, то, что по сравнению с Лондоном жизнь в любом городе Марокко просто смехотворно дешево обходится, и про то, что, хоть там не бывает доставки еды на дом, зато на рынках всегда замечательные, свежие продукты. Заодно он рассказывает Харту, как на таких рынках продают куриц. - Ну, выбираете вы живую, а потом… - Анвин разрезает ладонью воздух. - Вы не шутите, - констатирует Харт, почти что с ужасом глядя на Эггси. - Ага, - довольно соглашается Анвин. После этого он понимает, что голоден, о чем и сообщает Харту. Дальше невообразимые и удивительный вещи продолжают происходить – они, уже выйдя из парка, заходят в супермаркет, покупают сендвичей, сока и нарезанных фруктов – Анвин не думал, что Харт вообще способен воспринимать это за еду, но, кажется, заблуждался на этот счет, и направляются в Холланд-Парк, следующий на их пути. В парке они устраиваются на лавочке, упрятанной в укромной части японского сада. Анвин, вместо того чтобы есть нормально, сперва отрывает от хлеба все корочки. Харт, который не занимается такими глупостями, а просто ест (не просто, конечно, а очень, очень аккуратно – как у него вообще это получается?!), смотрит на Гэри с ворчливым неодобрением. - Вам что, семь? – интересуется он. - Нет, мне двадцать семь, - предсказуемо отвечает Анвин. Внимательно смотрит на Гарри, раздумывая, стоит ли говорить то, что он собирается сказать. И говорит, потому что – почему нет? – сегодняшний день явно проходит совсем без тормозов. – Я не думал, что вы питаетесь такой едой. Не думал, что вы вообще считаете это за еду. - Гэри, - посмеивается Харт, качая головой. – У вас странные представления обо мне. Увы, я питаюсь подобной едой даже чаще, чем мне хотелось бы. Просто потому, что это самый эффективный способ с точки зрения временных затрат. - Я думал у вас есть повар. И дворецкий, - наполовину в шутку говорит Анвин, который сжевал сендвич и теперь кидал остатки хлеба птицам. Своей репликой он случайно заставляет Харта рассмеяться – он первый раз видит, как тот смеётся. Вообще-то, ему нравится. - Вы явно думаете обо мне, как о каком-то другом человеке, которым я не являюсь. Нет, я живу один. Спасаюсь сендвичами и доставкой еды. - Вы умеете создавать впечатление совсем другого человека, - замечает Гэри. – И я думаю, вы делаете это намеренно. Анвин прав. То, что он это понимает, одновременно доставляет Харту некоторое неудобство – никому не нравится, когда так просто разгадывают их скрытые намерения, но вместе с тем и заинтересовывает его – потому что это показатель того, что мальчишка совсем не так прост, как кажется. Некоторое время они сидят в комфортной для обоих тишине – Анвин продолжает кормить птиц, Харт в некоторой задумчивости украдкой наблюдает за ним – замечает старый шрам на руке, начинающийся под рукавом футболки и тянущийся до локтя. Понимает, что вообще никогда не видел парня в одежде с коротким рукавом – не из-за этого ли? Хотя Анвин не похож на человека, который может комплексовать из-за шрама. В этот момент оживает телефон Анвина – он извиняется и отходит, чтобы ответить на звонок, и возвращается через несколько минут. - Всё в порядке? – Спрашивает Харт. - Да, всё нормально, - кивает Эггси, садится обратно на лавку и смотрит на Харта странным прямым взглядом. Харт в ответ вопросительно смотрит на него, изогнув бровь. - Что это был за человек? – Спрашивает Анвин. В конце концов приходится признать – он позвонил Харту совсем не для того, чтобы они гуляли по Лондону за лёгкой бессмысленной болтовнёй, хоть это и оказалось неожиданно приятным досугом. Но позвонил он ему потому, что ему почти жизненно необходимо, чтобы его успокоили. Только что ему позвонила Джейн и он, каким-то чудом успевший расслабиться и забыться за время их прогулки, снова вспомнил, в каком он ужасе. Но вопрос задан коряво и Харт, конечно, не понимает, чего хочет от него Гэри. - Тот, которого вы потеряли. Как давно это было? Он не должен задавать все эти вопросы, потому что это попросту неприлично. Но это выше его сил. - О, - теперь понимает Гарри. – Вы хотите, чтобы я вам рассказал? Гэри просто утвердительно кивает. - Тогда вам придётся рассказать, кого потеряли вы, - предупреждает Харт, потому что черта с два он будет выворачивать себя на изнанку перед кем-то, кто после этого так и останется для него настолько же незнакомым. Ужас и протест на лице Анвина читается слишком отчетливо. - Я знаю, что вам будет куда сложнее, чем мне. Но вообще-то, от этого становится легче. Почему, вы думаете, люди так любят выкладывать все свои проблемы несчастным барменам? Эггси не выглядит слишком убеждённым и вообще думает, что Харт – хитрый лис, но хмыкает и кивает: - Ладно, идёт. Всё равно вы уже видели меня в приступе паники… Хуже уже не будет. Харт кивает и начинает: - Это было двадцать лет назад… И Анвин тут же его перебивает. - Я очень извиняюсь, но… сколько вам сейчас? – Эггси спрашивает, потому что, кажется, он считал Харта моложе, чем тот был на самом деле. - Сорок два, - невозмутимо отвечает Харт. И правда. Ошибся на пять лет. Надо же… - Хорошо. Ладно. Больше ни слова, - обещает Анвин. Харт не любит выворачиваться перед людьми наизнанку. Тем более – рассказывать о чем-то настолько личном, глубоком и когда-то болезненном, а сейчас – просто ценном. Но он сам оставил Анвину свой номер, потому что видел, в каком парень раздрае и потому что знал сам, что это такое – когда тебе просто не к кому пойти чтобы спросить, что делать и как справляться с жизнью дальше, если жить эту жизнь вдруг становится до отвращения тяжело. Чтобы спросить – а станет ли вообще легче, и если станет – то когда? Ну, и ещё потому, что парень ему приятен – по какой-то причине. О причинах Харту ещё предстоит хорошенько подумать. …Они познакомились, когда Харту было семнадцать. Отец притащил его с собой на невероятно скучный приём по случаю чего-то – обычно Гарри удавалось избежать подобных мероприятий под предлогом учебы, но сейчас, увы, были пасхальные каникулы. К счастью, Гарри уже бывал в этом доме на ровно таком же скучном приёме в прошлом году, и знал, что на втором этаже есть библиотека, где можно укрыться до позднего вечера. Но в этот раз он с удивлением обнаруживает, что его убежище занято – комната освещена тусклым рассеянным светом светильника, и когда Харт оглядывает помещение, то замечает на диване в углу парня, взгляд которого опущен в книгу или тетрадь. Тот поднимает взгляд на звук открывшейся двери – ухмыляется и молча машет рукой, призывая, очевидно, проходить и располагаться. Гарри пожимает плечами, и проходит в помещение, закрывая за собой дверь. Библиотека тут большая, но книги как на подбор – отвратительно-нудные. В итоге берёт с полки «Слова и вещи» Фуко – интересно, но очень сложно для восприятия мозгов семнадцатилетнего, но в целом – сойдёт. Какое-то время он читает, удобно устроившись в мягком кресле. Споткнувшись на особенно сложной мысли, он поднимает взгляд от книги и наталкивается на чужой внимательный и короткий взгляд. Парень как ни в чем не бывало опускает глаза к альбому – теперь Гарри видит, что это альбом – в котором парень быстро что-то рисует. Когда тот бросает на него ещё один короткий чуть сощуренный взгляд, Гарри начинает подозревать, что тот рисует его. Подозрения крепнут с каждым пойманным взглядом. - Боже, не напрягайся так, - фыркает наконец парень. – Это всего лишь рисунок. В целом, он чертовски прав. Харту даже нечего возразить. - У вас внизу целый простор для творчества, но вы поджидаете жертв здесь?.. - У тебя внизу куча зануд, которые будут счастливы поделиться с тобой своим авторитетным мнением по поводу того, как устроен мир, а ты здесь читаешь Фуко, - отвечает ему в тон парень. - Туше, - ухмыляется Гарри и заметно расслабляется. - Так-то лучше. И не «выкай», Господи, это же просто нелепо. Мне двадцать, а не сорок. - Я выкаю всем незнакомцам. - Микель. Гарри вопросительно смотрит на парня. - Это моё имя, - поясняет тот и возвращается к рисованию. - Гарри. - Вот так. Теперь мы не незнакомцы. - Кто притащил тебя сюда? – спрашивает у Харта Микель минут через пятнадцать, переворачивая страницу альбома. Харт, успевший вернуться к чтению, отвлекается от книги. - Отец, - пожимает плечами и возится на кресле, устраиваясь удобнее и подтягивая одну ногу под себя. – Тебя? - Увы, я здесь живу, - мрачно отвечает парень. – К счастью, эти несчастные каникулы скоро закончатся. - О, да ты в безвыходном положении, - фыркает Харт. Микель отвечает ему притворно-злобным взглядом. Они замолкают. Ещё минут через пятнадцать Гарри окончательно надоедает книга и он закрывает её, подпирает подбородок ладонью и принимается рассматривать Микеля. Если он сын хозяина этого дома, то его фамилия Бэйтс, и он из безумных гениев – от отца Гарри слышал, что он уже учится в Королевском Колледже Искусств на первом году магистерской программы. И что он просто неуправляем. - Что? – спрашивает Микель, ловя его пристальный взгляд. - Говорят, что ты поехавший, - сообщает Харт. - Ну, так и есть. «Мы все здесь безумцы». Гарри, конечно, узнаёт цитату из «Алисы в стране чудес», и не удерживается от широкой улыбки. - А ты книжный мальчик, да? – Улыбается ему Микель. - Вроде того, - соглашается Харт. – Я могу посмотреть? – Спрашивает он, указывая на альбом. Микель просто кивает на место на диване рядом с собой. Чуть больше чем за час он успел изрисовать четыре листа – на каждом листе Гарри нарисован в четырёх-пяти разных позах. Для Харта, которому рисование хорошо давалось только в виде схем и чертежей, эти рисунки выглядят как настоящее волшебство. - Ничего себе, - тянет он. - Мелочи, - пожимает плечами Микель. – У тебя идеальные пропорции. Гарри едва воздухом не давится. - Прости. Странные комплименты поехавших художников, - посмеиваясь над его реакцией, говорит Микель. - Да ну ладно, принято. Мои пропорции к вашим услугам, - справляясь с собой и надеясь, что он краснеет только ушами, отвечает Харт. Они прощаются примерно через час, чтобы появиться внизу к моменту, когда нудная вечеринка старикашек наконец начинает сворачиваться. В следующий раз, в конце мая, Гарри идёт с отцом к Бэйтсам без прежних страданий, но с Микелем он, увы, не встречается – отец того говорит, что во время обучения он живёт в кампусе. А ещё – сообщает, что Микель просил передать Гарри приглашение на его выставку по итогам учебного года. Гарри благодарит, принимая от мужчины конверт с приглашением и надеясь, что он достаточно глубоко запрятал свой восторг от этой новости. У самого Гарри к концу учебного года чертовски много дел, имя которым – выпускные экзамены из Итона и вступительные в университет. Пока учебный год в Итоне не кончился, в Лондоне он практически не бывает – только в те выходные, когда отцу требуется его компания на мероприятиях. В один из таких раз Гарри не уезжает в школу в воскресенье с утра, а едет по адресу, указанному в приглашении. Откровенно говоря, он не ожидает увидеть Микеля – не может же тот сутками напролёт день ото дня торчать на этой выставке. Но Гарри интересно посмотреть, как вообще выглядит подобный университет изнутри, какие люди там учатся и что они делают. Преимущественно он ведом именно своим исследовательским интересом. Выставка выпускных работ оказывается очень масштабной и местами, пожалуй, экстраординарной. По помещениям с белыми стенами снуют люди, переходя от картины к картине и от экспоната к экспонату и из комнаты в комнату. Тут нет тишины, как в музеях – вокруг разговоры и смех, где-то группки студентов сидят и общаются прямо на полу. Харт, завороженный всей этой обстановкой, несколько отключается от внешнего мира, поэтому, когда его хватают за запястье – вздрагивает, вырывает руку и резко оборачивается. - О боже, извини. Я тебя напугал, - перед ним стоит смеющийся Микель, - но я звал тебя, а ты не откликался. Пойдём, - и не дав Харту вымолвить и слова, он берёт его за руку (прямо за руку!) и тянет за собой. По пути он раз пять с кем-то здоровается. Они проходят две галереи, прежде чем Микель останавливается рядом с группой людей – прошлое местонахождение Харта хорошо просматривалось отсюда, но не удивительно, что Микель не смог его дозваться – слишком далеко. Микель представляет его всем и ему – всех по порядку, и после этого Гарри обводит глазами зал. И замирает. Он стоит напротив огромного холста, где изображен… кажется, это он. То есть те наброски, что Микель делал в тот вечер – все они увеличены, наложены друг на друга, из-за чего создаётся причудливая и почти сюрреалистичная динамика, и окружены ворохом линий, геометрических форм и росчерков краски. Лицо никак не прорисовано, но сам Харт видел эти наброски, поэтому хоть никто из окружающих и не может догадаться об этом, но сам он знает, что это он. Ощущение… очень странное. - Я знал, что тебе понравится, - довольно улыбается Микель, который стоит, опершись спиной о стену и наблюдает за Хартом. - Это… впечатляюще, - согласно кивает Харт, ещё некоторое время уделяет этой картине и переходит к следующей. Харт не силён в искусстве в практическом плане – он безнадёжен в игре на музыкальных инструментах, и не умеет рисовать ничего, кроме зданий (потому что здания – это чертежи, и вот в них он хорош). Но он знает многое о теории искусства – потому что это то, что он был способен вызубрить, когда от него этого требовали. И поэтому он может сказать, что по композиции, отточенной технике, разнообразию использованных материалов, эмоциональному посылу то, что он видит – гениально. Микель смешивал все стили, техники и приёмы в одно и делал из них что-то совершенно особенное и своё. Что ж, он действительно был гением. И этот гений стоял чуть поодаль от Харта, просто наблюдая за ним – и сейчас, поймав его взгляд, широко улыбнулся ему с самым самодовольным видом. - Тщеславие – это порок, ты ведь знаешь? – Интересуется Харт, подходя ближе. - Ох, это будет меньшая из моих проблем, когда я окажусь перед райскими вратами, - говорит Микель так, что не поверить ему просто невозможно. – Я могу показать тебе ещё несколько стоящих авторов, чтобы ты не тратил время на то, на что ты тратил его в начале. Харт хмыкает. С самооценкой у этого типа всё явно было в порядке. - Ну пойдём, - соглашается он. Пока Микель водит его по залам по какой-то совершенно стихийной системе, они говорят – в основном про учебу. Гарри узнаёт, что Микель экстерном закончил бакалавриат по архитектуре, но сейчас учился по магистерской программе на изобразительном искусстве «чтобы отвести душу». То есть то, что он делал, он воспринимал больше как отдых и развлечение. Для Харта, который знал, что ему-то как раз придётся учиться наперекор всем своим предпочтениям, да и способностям тоже, был удивительно то, что так вообще бывает. - Магистра по архитектуре я получу тоже, конечно. Но PhD хочу получить по искусству. Ну, а что насчет тебя? Гарри бы лучше с удовольствием ещё поговорил про планы Микеля – потому что звучат они куда более вдохновляюще, чем его собственные. - А что насчет меня? У меня выпускные экзамены. - Откуда? – как-то удивленно спрашивает Микель. - Из Итона, - пожимает плечами Гарри. - Ты школьник. Судя по тому, что говорит это Бэйтс почти с ужасом, он ожидал не этого. - Уже почти нет, - ворчливо поправляет Гарри. – А ты чего ожидал? - Ну… ты не выглядишь как школьник. Ну да ладно, - отмахивается он, - счастлив, наверное, наконец свалить оттуда? - Не то чтобы. Там было нормально, - отвечает Гарри. Жить в Итоне было куда легче и приятнее, чем жить с отцом после того, как мама умерла. Гарри было одиннадцать и то недолгое время, что они жили вдвоём, прежде чем отец отправил Гарри учится в школу с постоянным проживанием было... мрачным. В школе, постоянно окруженный ровесниками и детьми постарше, он чувствовал себя лучше. Да, там были и задиры, и придурковатые, и просто занудные и доставучие, но это было лучше чем безэмоциональный отец, который только и мог твердить о том, что Гарри должен защищать гордость семьи как его единственный сын и в память о матери. Первый год в Итоне тоже не был сказкой - но ничего, чтобы Гарри не мог преодолеть. Это всё ещё было в разы лучше перспективы жить с отцом. - Ну ладно. А дальше? Оксфорд, Кембридж – это понятно. А факультет? - Отец настаивает на них, но я хочу сдать экзамены и в Лондонский университет, - кивает Харт. – Политология. Международные отношения. Вот это вот всё. - Кажется, ты не в восторге, - замечает Микель. – Ладно, расслабься, - говорит сразу после, потому что Харт действительно напрягается – он не любит обсуждать всё это, - у меня в кампусе куча графики – кажется, тебе может понравится. - Откуда ты знаешь? - Потому что я вижу, чему ты уделяешь больше всего внимания, - объясняет ему Микель так, будто это самая очевидная вещь на свете. Он умалчивает о том, что ещё больше внимания Гарри уделяет ему самому. Потому что, если он так наблюдателен, он не мог этого не заметить. Но Харт не может ничего с собой поделать – потому что Микель красив. Он высокий – даже чуть выше Харта, у него короткие очень светлые волосы, глаза чистого голубого цвета, очень яркие и резкие черты лица, которые смягчаются с улыбкой. Одна рука у него в татуировках почти полностью, и краской, как показалось Гарри, закрыты короткие поперечные шрамы. Он держится в этих залах так же свободно, как и тогда у себя дома, и наверное, так он себя ведёт вообще везде – решает Харт. Харт не пугается своих эмоций – он почти пять лет проучился и почти непрерывно жил в закрытой школе для мальчиков. Он приемлет… довольно многое. Да, он не занимался ни с кем сексом, потому что ещё мама воспитывала его так, чтобы заложить в голову мысль о том, что на столь близкие отношения с человеком стоит идти лишь тогда, когда ты испытываешь к нему действительно сильные чувства. А Гарри ни к кому такого не чувствовал. Похоть? Да. Лёгкую симпатию? Да. Любопытство? Определённо. Но не более. На самом деле, он уже начинал опасаться того, что он такой же непробиваемый, как его отец. Это волновало его больше всего. А не то, что ему нравится человек, которого он видит во второй раз в жизни и за которым закрепилась слава психа. И не то, что он зовёт его к себе в комнату в кампусе. Поэтому он просто соглашается. Потому что вообще-то, посмотреть на кампус такого университета ему интересно тоже. Микель легонько подталкивает его ладонью между лопаток в том направлении, куда ему стоит двигаться. Он целует его, как только они заходят в комнату и вжимает в захлопнувшуюся дверь. И вот этого Гарри ну вообще не ожидал. Но целуется Микель очумительно, грязно и развратно, с языком и укусами, поэтому Харт совсем не против. Микель отстраняется от Гарри на мгновение, чтобы увлечь его вглубь комнаты и оттеснить к столу, вынудив сесть на него. Гарри забирается на стол, раздвигает ноги пошире и тянет Микеля к себе за ворот футболки. Тот вплетает пальцы в его волосы на затылке и сжимает их, вынуждая Гарри запрокинуть голову и легко прихватывая зубами натянутую кожу на шее. Харта прошибает дрожью. И ещё раз, когда он понимает, что Микель очень проворно расстёгивает его брюки, сдергивая их вместе с бельём вниз насколько это позволяет поза Харта и опускаясь вниз. - Блять. Ты же в курсе, что я несовершеннолетний? – уточняет Гарри севшим голосом просто посчитав, что это будет честно с его стороны. А ещё обычно он не матерится. Но такого с ним ещё никогда не случалось. - Ты против? – поднимает бровь Микель. Гарри чувствует его дыхание у себя на животе. Очень низко на животе. И не может ничего сказать – просто со стоном отрицательно мотает головой, непроизвольно дергая бёдрами вперёд и откидывается назад, упираясь затылком в стену. - Хороший мальчик, - улыбается Микель. - Хочу сделать это с тех пор, как ты зашел в библиотеку в тот вечер, - говорит и, оставив на бедре Харта ощутимый укус, от чего тот дергается и шипит, в следующий момент берёт у него в рот – сразу глубоко, так, что Харт чувствует, как головка члена упирается в чужое горло. И вот теперь Харт стонет. Микель не дразнится и не церемонится – сосет глубоко и быстро, втягивая щёки и вылизывая языком головку по кругу. Харт даже не пытается сопротивляться оргазму, подступившему через каких-то несколько минут – Микелю приходится зажать ему рот ладонью, потому что кончает Харт очень громко. - Боже мой. Ты точно поехавший, - едва придя в себя, объявляет Харт. Микель облизывает губы и смеётся. Прощаясь с Микелем тем вечером, Гарри думает, что на этом всё и закончится. Как назло, мысли о Бэйтсе не покидают его. Они, конечно, обменялись телефонами – но Гарри не собирался звонить первый, иначе он будет чувствовать себя совсем безнадёжным идиотом. Благо, у него есть отличный способ отвлечься – экзамены. Но через две недели в субботу в его комнату стучатся и говорят, что ему кто-то звонит. Обычно, если звонит отец, то так и говорят. Это загадочное «кто-то» заставляет сердце Харта биться быстрее, и он клянёт сам себя на чем свет стоит. - Алло? – говорит он в трубку как можно более спокойно. - А ты гордый маленький засранец, да? – вместо приветствия говорит Микель на том конце. - О чем ты? – со всей доступной ему сейчас невозмутимостью спрашивает Гарри. Он улыбается и уверен, что выглядит сейчас совершенно по-идиотски. - О том самом, - ворчит Микель, - ладно, черт с тобой. Ты можешь слинять из этой своей школы? - Не дальше Виндзора. - Дальше и не надо. Будь на станции через… два часа. И даже не выслушав ответ Харта, Микель кладет трубку. И кто после этого засранец?.. Через два с половиной часа они сидят на траве в парке недалеко от станции. Микель настолько внимательно и пристально смотрит на Гарри, что тому становится не по себе. - Что? – всё-таки не выдерживает он. Они обменялись всего парой ничего не значащих фраз и всё это начинает раздражать. Но Микель только улыбается и легким и быстрым движением гладит пальцами ладонь Харта, оставляя свою руку лежать вплотную к его, почти касаясь. - Ты мне нравишься, - выдаёт Микель. - Хм. Ладно?.. Микель смотрит на него так, что Харт понимает, что пока заканчивать с игрой в невозмутимость, иначе тот просто встанет и уйдёт. - Ладно, - вздыхает Гарри. – И как ты это понял? - Когда я тебе отсосал, но спустя две недели мой интерес так никуда и не делся. Обычно минет срабатывает, - бесхитростно отвечает Микель. Гарри смеётся. - Волшебно. - Я тебе нравлюсь. Иначе бы ты не пришел. - И что ты предлагаешь? Через пару месяцев я могу оказаться в Оксфорде или Кембридже. - Так убеди папашу, что тебе нужно поступать Лондонский университет. Я живу без соседа по комнате. Харт закатывает глаза. Почему-то Микель может произнести вслух всё, кроме главного. - Ты предлагаешь мне встречаться? – Говорит он сам. - Ну, - утвердительно кивает Микель. - У тебя паршиво получается. - Я знаю, - соглашается Микель, - но это потому, что тебе не стоит со мной связываться. - Потому что?.. - Я ужасно ревнив, одержим рисованием и сексом и действительно немного не в ладах с головой. Харт молчит несколько секунд, прежде чем кивнуть и заключить: - Я справлюсь с этим. Микель опускает голову и тщетно пытается спрятать улыбку. - Я тебя предупредил, - говорит. - Я уяснил, - уверяет Гарри. Он смотрит на Микеля и понимает, что влюблён в него по уши. Он не понимает, как такое вообще возможно – ведь они едва знакомы. Но факт остаётся фактом. Гарри Харт, семнадцати лет отроду, влюблён в первый раз в своей жизни. Он думает, что это безумие скоро пройдёт. Он впервые в жизни спорит с отцом по поводу своего будущего – потому что он даже думать не может о том, что с ним будет, если придётся жить в кампусе Оксфорда или Кембриджа. Пусть они всего лишь в часе езды от Лондона, но он не имеет иллюзий по поводу того количества времени, которое у него будет отнимать учеба. У него просто не будет этих лишних пары-тройки часов, чтобы добраться до Лондона и увидеться с Микелем. Чтобы выбить себе это право поступить в Лондонский университет, ему приходится по-настоящему ругаться с отцом в течении недели. В итоге отец всё же уступает, и интересуется лишь, значит ли это, что Гарри собирается вернуться домой и жить с ним. Харт, конечно, не собирается. Кажется, отец от этой новости вздыхает с облегчением. В веренице выпускных и вступительных экзаменов им с Микелем удаётся видеться нечасто – тот, конечно, ворчит, что к вступительным Харт мог бы готовится и у него, но Харт знает, что это – дохлый номер. Его мозги отказывались работать, когда рядом был Микель. А для поступления ему очень нужны были работающие мозги, потому что ему предстояло сдавать предметы, которые давались ему очень непросто. Микель пытался завести разговор о том, что Харт поступает неправильно, потакая отцу в выборе того, где ему стоит учиться, но Гарри пресекает эту тему жестко и бескомпромиссно. Это то, что он не готов обсуждать вообще ни с кем. В общем-то, в те редкие моменты, когда они встречаются, Гарри всегда на нервах из-за экзаменов, и Микель, взглянув на него, первым делом тащит его в свою комнату, толкает на стол и стягивает его брюки на бёдра. То, что Микель делает ртом, не идёт ни в какое сравнение с кем, чем Харт занимался с ровесниками в школе. О нет, это совсем другой уровень, который совершенно отключает Гарри от реальности – совсем невыносимо становится тогда, когда Микель перестаёт быть милосердным и больше не позволяет Харту кончать так быстро, как он обычно это делает. От держит его на грани по пятнадцать, потом по двадцать, потом по тридцать минут. Харт стонет и ругается так грязно, как никогда раньше. Микель смеётся, гладит его везде и зажимает ему рот ладонью, когда Гарри становится слишком уж громким. - Боже, ты просто невероятен, книжный мальчик, - тихо говорит он ему. Когда счет доходит до грёбаных сорока пяти минут Харт, который едва не рыдает от напряжения, возбуждения и злости, вцепляется зубами в ладонь Микеля, которой тот в очередной раз зажимает ему рот. Потому что он серьёзно больше не может это терпеть. И он в бешенстве. - Вот как, значит, - отдёрнув ладонь, на которой полукругом проступала кровь, тянет Микель. – Если у тебя есть силы на это, хватит сил и ещё на пять минуточек, разве нет? - Я, блять, тебя прикончу. Серьёзно, - хрипит Харт. Микель смеётся, гладит Харта по щеке, пачкая её своей кровью и опустившись вниз, вылизывает член Харта до тех пор, пока тот наконец не кончает. Он, конечно, поступает туда, куда хотел. Он не мог не поступить. Теперь он живёт в получасе езды от Микеля, но ночует он чаще с Микелем, чем у себя. Они ходят в кино и на выставки – когда-то вдвоём, когда-то с друзьями Микеля (к собственному удивлению, Гарри каким-то образом вписывается в эту разношерстную и напрочь креативную компанию), сидят у Микеля в комнате, каждый за своей учебой, ходят послоняться в парке, чтобы проветрить мозги после сложных учебных дней. Микель продолжает вытворять с ним возмутительно-приятные вещи, но сексом они так и не занимаются. Харт в некотором замешательстве – он понимает, что сейчас он готов к этому, и не понимает, почему этого не происходит. Он не может об этом заговорить – потому что не знает, как говорить о таких вещах, и не может толком проявить инициативу, потому что все его неуклюжие попытки заканчиваются тем, что Микель доводит его до оргазма, после которого он вовсе не способен думать. Вообще-то, всё это начинает его злить. Хотя бы потому, что он вообще ни разу не видел Микеля без одежды. Ни разу не прикасался к нему там, где тот касался его. Микель же за эти несколько месяцев облизал его чуть ли не целиком. Буквально. Гарри внутренне бесится и начинает думать, что это с ним что-то не так. Они даже ругаются из-за какой-то мелочи просто потому, что Харт вечно раздражен. Они не общаются целую неделю, когда Микель ловит его на выходе из учебного корпуса и просто молча тянет за собой в такси. В котором они молча едут до кампуса и молча идут до комнаты Микеля. Харт всё ещё сердится – чисто из упрямства и обиды. Микель, видимо, сердится потому, что Гарри себя так ведёт и потому что он так просто взял и пропал на целую неделю. Микель запирает за ними дверь, стягивает с Гарри ветровку, пиджак и начинает расстёгивать его рубашку, бросая это занятие на полпути и кивком указывая Харту продолжать. Наблюдая за ним, снимает свою ветровку, толстовку и говорит Харту, который стянул с себя рубашку и теперь с некоторым непониманием смотрел на него. - И брюки. И бельё. - И что ты собираешься делать? – С явной враждебностью спрашивает Харт. - Заниматься с тобой сексом. - Эй. Я не хочу, чтобы ты делал что-то только потому, что я бешусь, - тут же хмурится он. - Так всё-таки ты бесишься из-за этого, - уголок губ Микеля дёргается-таки в улыбке и Гарри испытывает облегчение. Ему очень тяжело видеть парня, когда он настолько… то ли сердит, то ли обижен. Настолько серьёзен, в общем. - А из-за чего же ещё?! - Ты бы мог просто сказать. - Не мог бы. - Почему? - Я не знаю, как. Микель закатывает глаза. - Боже. Тебе точно уже есть восемнадцать? - Ты знаешь, что есть. - Уже не уверен. - Мы так и будем болтать?! - Брюки и бельё, - просто повторяет Микель. – И ни слова. Он стягивает с себя оставшуюся одежду. Под ней – весь, просто весь его живот, все рёбра, бедра – покрыты мелкими шрамами. Такими же, что закрыты татуировками на руке – Гарри имел возможность рассмотреть их под краской и убедиться, что это именно шрамы. Он надеется, что пялился не слишком пристально и долго, когда отводит взгляд, чтобы раздеться до конца. - Хороший мальчик, - почти мурлычет Микель. – А теперь ты меня трахнешь. Ложись, - говорит он, подталкивая Гарри к кровати. Харт, хоть и слабо представлял себе, как всё будет происходить – но представлял это совсем по-другому. Во-первых, он думал, что это Микель будет его трахать. Во-вторых, он считал, что это предполагает определённого рода… подготовку. Он молчит, но, очевидно, всё замешательство отражается на его лице. Микель, который залез на него сверху и сейчас зубами отрывал край от упаковки презерватива, улыбается ему своей хищной улыбкой, от которой у Харта всегда ноет внизу живота. - Не переживай. О себе я позаботился, - уверяет он и четким движением раскатывает презерватив по члену Харта. И, не дав тому и пары секунд, чтобы опомниться, направляет его внутрь себя. Харт понимает, какой смысл был во всех тех долгих пытках минетом. Это так тесно, горячо, больно и хорошо, что, если бы не они, он кончил бы тут же. Он смотрит на Микеля, застывшего над ним с прикрытыми глазами и закусившего губу изнутри, гладит его по груди, опускает ладони ему на бёдра и сжимая пальцы, осторожно толкается внутрь. - Ох, блять, - шепчет Бэйтс, срываясь на тихий стон, и дьявол, стонущий Микель – это просто грёбаное произведение искусства. Харт просто не в силах удержаться от того, чтобы толкнуться снова. - Ты идеален, ты знаешь? – Спрашивает Микель на выходе после нового длинного и тихого, вибрирующего стона. - Ммм, - с утвердительной интонацией мычит Харт. Микель склоняется к нему, чтобы легко поцеловать в губы – и начинает двигать бёдрами сам, почти тут же срываясь на быстрый темп. Когда Харт кончает, то едва не задыхается от почти опустошающего удовольствия – он сжимает пальцы на бедрах Микеля, чтобы тот наконец остановился, содрогаясь от оргазма всем телом и умудрившись каким-то образом застонать, хотя в легких, казалось, не осталось воздуха. - Боже, Харт, как у тебя это получается? – смеётся Микель, кладёт ладонь ему на губы и давит на них пальцами. Харт послушно открывает рот и делает то, чего хочет Микель – облизывает его пальцы, чуть прикусывая зубами фаланги. Когда тот вынимает свои пальцы из его рта, Гарри ловит его руку за запястье, не давая опустить ниже и просит: - Давай поменяемся. Ляг на спину, пожалуйста. - Что ты задумал, книжный мальчик? – интересуется Микель, выполняя его просьбу. Харт устраивается между его разведённых ног и улыбнувшись, говорит: - Медицинский справочник – тоже книга. Он входит в Микеля двумя пальцами и давит на простату – пожалуй, сильнее чем собирался, но судя по тому, что у Микеля аж глаза закатываются от удовольствия – всё равно получается хорошо. - Твой член уже был у меня в заднице. Не церемонься так, - просит он, сжимая рукой свой член. Харт пожимает плечами, и чуть вывернув кисть, добавляет ещё сразу два пальца. Через пять минут дрочки, которую можно назвать безжалостной, Микель кончает. Харту немного страшно думать о том, что бы его ждало, будь он на месте нижнего. Видимо, эта мысль отражается на его лице, потому что Микель смеётся и, притягивая его к себе (и тем самым измазывая их обоих в своей сперме), говорит: - Поэтому ты трахаешь меня, а не наоборот. Я не хочу невзначай тебя сломать. Это требует отдельной подготовки. - Как те пытки минетами? – фыркает Харт. - Скорее всего, это будет чуть менее приятно… но вообще да. Харт, наверное, совершенно поехал крышей – но он снова чувствует возбуждение. Оно быстро становится очевидным и для Микеля. - Хочешь начать прямо сейчас? – Лениво интересуется он с хитрой улыбкой, изогнув бровь. - Не имею ничего против этой идеи, - улыбается Гарри в ответ. Вообще-то ему надо готовится к занятиям… но ведь иногда надо и развлекаться, верно?.. Быть вместе с Микелем в основном приятно. Он весёлый, умный и заботливый. У него классные друзья, которым нравится Гарри и которые нравятся ему. Секс с ним – это вообще что-то за гранью фантастики, даже несмотря на то, что иногда Микелю надо его ну слишком много. Он по-прежнему отказывается говорить о своих шрамах, но после пары попыток Гарри больше и не пытается завести этот разговор. Это меньшая из проблем. Куда более значительная проблема в том, что Микель не врал – он действительно невероятно ревнив. Чтобы он взял себя в руки и перестал ревновать Харта ко всему, что движется, им приходится пройти через очень много ругани. Потому что пару раз Микель влезал в драки от ревности – и вот это уже было совсем дико. Иногда он слишком сумбурный и беспокойный, утомительно-активный – и тогда с ним, конечно, весело, но вот к занятиям не подготовишься. И ещё одна «прекрасная» черта Микеля – он мог взять и пропасть с радаров без каких-либо предупреждений. А потом объявиться как ни в чем не бывало. Это раздражало Харта больше всего. Он не понимал причины этих действий, а когда спрашивал Микеля, тот виртуозно уходил от темы – это он умел. Гарри обижался – и Микель всегда просил прощения… а потом всё повторялось снова. Харт пытался до него добраться, наплевав на гордость – но в эти периоды Микель как будто бы и правда испарялся – его не было в кампусе, на занятиях, его друзья не знали, где он. Это тянулось почти год и порядком утомило Харта. Но однажды Бэйтс совершает ошибку и раскрывает своё убежище – ему нужно было забрать какие-то документы из своей квартиры, и он быстро сделал это, когда они с Гарри проходили мимо, направляясь то ли на выставку, то ли в кино. Так Харт узнаёт, что у Микеля, оказывается, есть своя квартира. И в следующий раз, когда тот пропадает, Гарри знает, где его искать. Память у него отличная, и хоть Микель и оставил его в тот раз в парке через дорогу – Гарри помнит, в какой дом и в какой подъезд тот заходил. В доме есть консьерж, но миновать его – не проблема для Харта. Он прилично одет и с манерами у него всё в порядке – так что когда он вежливо объясняет, что его друг, очевидно, заболел, не отвечает на домашний телефон и что он очень обеспокоен этим, то пожилой мужчина лишь интересуется фамилией друга. - Его фамилия Бэйтс, сэр. - Бэйтс? Ааа, художник. Не похоже, что у него много друзей. - Так и есть, сэр, - кивает Гарри с самым праведным видом. В итоге он получает номер нужной ему квартиры и благословение идти и помогать этому своему Бэйтсу сколько влезет. Остаётся убедить Микеля пустить его в квартиру. Звонок у двери не работает. Поэтому Гарри стучит. Сначала тихо. Потом настойчивее. Потом вздыхает, возводит очи горе и дубасит в дверь раскрытой ладонью. В той стороны наконец слышно какое-то шевеление. Приближающиеся шаги. И снова тишина – очевидно, Микель (Гарри надеется, что он ломится к Микелю, а не к его, напрмер, брату, о котором он ничего не знал) смотрит в глазок. - Нет, Харт. Уходи. Голос принадлежит Микелю, но начало не самое вдохновляющее. - Черта с два, - тут Гарри думает, что слишком уж много ругается – тут Микель явно отвратительно на него влияет. – Если ты не откроешь, я буду сидеть под дверью. Серьёзно. - Мне всё равно. Харт едва не задыхается от возмущения. Расскажи ему кто-то год назад, что он будет себя так вести - он бы не поверил – но он действительно устраивается под дверью с конспектами, каждые минут десять стуком давая понять, что он всё ещё здесь. И надеясь, что к тому времени, когда соседи Микеля решат вернуться с работы или выйти из квартиры, тот уже его впустит. Тот сдаётся через два часа. Замок щёлкает, дверь открывается. Когда Харт заходит – Микеля в прихожей уже нет. В квартире – темень, духота и спёртый воздух. И вообще, мягко говоря, мрачновато. Из прихожей ведут две двери и лестница наверх. Обе двери приоткрыты – Харт сперва заглядывает в кухню, где никого не обнаруживает, поэтому заходит во вторую комнату, совершенно не готовый увидеть то, что видит. За этот год это четвертая пропажа Микеля и первая такая длительная. Гарри ожидал увидеть любовника или любовницу, а то и вовсе семью на стороне, ожидал увидеть последствия оргии, пьянки, ожидал увидеть наркопритон, но… но видит только тёмную комнату в ужасающем бардаке и Микеля - похудевшего, с ещё сильнее проступившими скулами, с грязными волосами, в измазанной красками донельзя растянутой майке, смотрящего на Гарри загнанным взглядом исподлобья. - Насмотрелся? Теперь уходи, - тихо и со злостью бросает ему Микель и отворачивается. Харт не знает, что происходит. Не знает, что не так. Но хотя бы понимает, что грубость – это только защитная реакция – Микель никогда так с ним не разговаривал. Но его Микель никогда и не был таким. Его Микель был веселым, громким и ярким. Да, иногда даже слишком, иногда с заскоками, но… Логически, да и интуитивно Гарри понимает, что то, что он сейчас видит – другая сторона медали, которую Микель так старательно ото всех прячет. И что это – тоже его Микель. Поэтому он, конечно, не собирается никуда уходить. Но и не знает пока, что делать дальше. Он приближается и садится на диван на расстоянии вытянутой руки от Микеля. Тот напряжен так, что видно, как подрагивают плечи. - Ты должен уйти. Ты должен уйти. Пожалуйста. - Тебе станет лучше, если я уйду? – Осторожно спрашивает Гарри. Микель отрицательно мотает головой. – Тебе станет хуже, если я останусь? Теперь Микель кивает. - Ты не должен видеть меня таким. Ты слишком хороший, чтобы видеть это. Ты ничем этого не заслужил. Харт хочет ответить, успокоить Микеля, сказать, что тот говорит глупости – но тут Микеля начинает колотить крупной дрожью. Он обхватывает себя руками и сжимает пальцы так, что царапает собственные плечи ногтями. Издаёт всхлипы, похожие на сухие рыдания и вдыхает так поверхностно, что то, что ему, наверное, едва хватает кислорода. Гарри всё ещё не знает что делать – поэтому просто сгребает Микеля в охапку, валится вместе с ним на диван, обнимает его покрепче и сжимает его ладони в своих, отводя их от его плеч. Он бормочет какую-то успокаивающую чепуху, которая никак не относится ко всей этой ситуации – что-то про то, что на улице сегодня солнечно, в университетском саду распустились маки, на занятиях ужасная скукота, а третьекурсники устроили массовую драку в баре и теперь их могут отчислить. Он слегка качается из стороны в сторону и время от времени целует Микеля то в щёку, то в висок – и чувствует, как тот постепенно расслабляется и начинает нормально дышать. - Если ты продолжишь качаться, меня вырвет, - наконец мрачно сообщает Микель. Гарри улыбается и останавливается. – Ты действительно не должен был приходить, - продолжает он, всё ещё расслабленно лежа в руках Харта и не делая попыток выбраться из его объятий. Гарри начинает гладить его по отросшим волосам, но Микель фыркает и уворачивается – очевидно стесняясь того факта, что волосы у него слишком грязные. Но Харту на это плевать – поэтому он продолжает. - В таком случае тебе стоило объясниться, - говорит он. - И как ты себе это представляешь? - Не знаю. Как-нибудь. Что с тобой? - Я же говорил, что я не в ладах с головой. - Я думал, ты говорил про то, что ты лезешь с кулаками на любого, кто слишком пристально на меня посмотрит и готов трахаться, пока я не начну просить пощады, - шутит Гарри прежде, чем успевает сообразить, что шутка хреновая. Правосудие настигает его быстро – в виде сильного укуса в руку, удара локтём под дых и вырывающегося Микеля, который должен бы смотреть на Харта в гневе, но вместо этого он, кажется, находиться на грани неконтролируемых рыданий. Боже, всё это становится только более странным. Харт вообще не знаком с клинической психологией, но понимает, что сотворил херню. - Прости. Это было некрасиво. - Можешь купить мне таблеток? – Почти что перебивает его Микель. – Я дам тебе рецепт, - не дожидаясь ответа, продолжает он, вскакивает с кровати и идёт к столу, открывает верхний ящик, достаёт кипу бумажек – всё это, к удивлению, Харта, рецепты на таблетки – и какое-то время ищет нужный. Через пару минут, кинув остальные прямо на столе, он подходит к кровати и протягивает Харту два рецепта. Харт начинает подозревать, что это такой способ выставить его за дверь. - Ты не выходишь на улицу? - Мне плохо от открытых пространств. - Я могу взять ключи? - Да, ты можешь закрыть и открыть дверь сам. Харт с некоторым подозрением смотрит на рецепты, на Микеля, на выход из комнаты. - У меня маниакально-депрессивный психоз. По-новому - биполярное расстройство. Быстроциклическое. То, что я бросаюсь на кого-то с кулаками и хочу трахать тебя до потери пульса – тоже патология. Я одна сплошная патология, мой книжный мальчик, и ты можешь взять рецепты, взять ключи, уйти и исчезнуть, потому что ты не заслуживаешь всех этих мучений, а можешь купить мне грёбаные антидепрессанты в аптеке через дорогу, потому что они закончились две недели назад и я не могу выйти наружу, а они мне очень нужны, и после этого, кстати, ты тоже можешь уйти. Да, пожалуй, так тебе и стоит поступить, - к концу фразы Микель тараторит так, что Харт едва понимает, что он там говорит, но всё же понимает и качает головой. - Идиот, - заключает он, берёт у него рецепты, встаёт с дивана и направляется к выходу из комнаты. – Ключи? -Торчат в замке, - Микель роется в куче рецептов, листов для эскизов, пустых упаковок от лекарств, которыми завален стол, где-то среди этого находит деньги и суёт Харту в карман брюк. Гарри ничего не говорит – в этом плане спорить с Микелем бесполезно. - Ты не запрёшься? - Дверь закрывается только на ключ. Комплект ключей один. Харт кивает, выходит из комнаты и из квартиры, махнув Микелю, выглядывающему из комнаты, рецептами. Он переживает, что ему таблетки не продадут – он не знает точно, как работает вся эта аптечная система – может, нужен паспорт? Но никаких проблем не возникает. Гарри возвращается в квартиру и застаёт Микеля беспокойно шастающим по комнате из стороны в сторону, будто животное, пойманное и посаженное в тесный вольер. Гарри протягивает ему таблетки, приносит с кухни стакан воды, но Микель проглатывает таблетки насухую. - Запей, - ворчит на него Харт, и стягивает кардиган, когда Микель берёт у него стакан. Оглядывает комнату, размышляя, куда бы его пристроить, в итоге уходит в прихожую и вешает его там. Возвращается в комнату и под недоуменным взглядом Микеля начинает собирать с пола, спинки дивана, кресла, стула раскиданную требующую стирки одежду. Собрав всё и кинув комок шмоток на диван, он подходит к Микелю и легонько дёргает край его майки. - У тебя есть чистая одежда? - Сомневаюсь, - морщит нос Микель. - Одеяло? - В спальне наверху. Что ты собрался делать? - Всего лишь немного убраться, - он улыбается и смотрит на Микеля. Судя по теням под его глазами – едва ли он высыпался последние несколько недель. Гарри не уверен, спит ли он вообще – у Микеля были проблемы со сном и в его нормальном состоянии (или то состояние тоже было ненормальным? Какое состояния Микеля – нормальное? Теперь Харт этого не знает). - Ты спишь? Хоть немного? Микель отрицательно мотает головой. - Хочешь пойти полежать? Снова отрицательно. - А если я полежу с тобой? - Ладно, - соглашается Микель. - Я могу открыть здесь окно? - Когда я уйду. - Хорошо. Брось одежду у кровати, ладно? Микель угукает и направляется к выходу, но останавливается в дверях комнаты и оглядывается на Гарри беспокойно. - Я открою окно и сразу пойду за тобой, - обещает Харт. Когда Микель выходит, он открывает окно, подбирает одежду с дивана, закидывает её в закуток со стиральной машинкой и поднимается наверх. Наверху тоже две двери, но дверь спальни чуть приоткрыта. Внутри – безупречная чистота. Постель явно была заправлена, пока под одеяло не пролез Микель. Скорее всего, он поднялся сюда первый раз за долгое время. Пока Харт снимает рубашку и брюки и складывает их на стоящем в углу кресле, Микель наблюдает на ним из-под одеяла, под которое он забрался с головой. Ему явно уютнее в замкнутых пространствах. - Закрыть дверь? – спрашивает Харт. - Да, - коротко отвечает Микель. Гарри закрывает дверь и залезает к нему под одеяло. - Поговорим? – Предлагает он, но Микель морщится – очевидно, это означает «нет». – Хорошо. Тогда просто полежим. Через полчаса Микель засыпает. Харт не уверен, как крепко и надолго ли – но аккуратно выбирается из кровати, натягивает брюки и накидывает рубашку, подбирает с пола одежду Микеля и идёт вниз. Внизу закидывает всё в стирку и инспектирует кухню – в холодильнике, конечно, пусто, на кухне есть вся посуда – но ничего стеклянного или острого. Тарелки из дерева или какой-то эластичной пластмассы, из приборов – только ложки из тех же материалов. Зеркал в доме тоже нет. Стёкла на окнах наверняка очень прочные. Харта невольно передёргивает. Он понимает, что это за предосторожности и к чему они. Кастрюля и сковородка в ящиках тоже находятся. Гарри решает быстро сходить в магазин – туда и обратно. Возвращается он с нехитрым набором провизии, забивает холодильник и ставит вариться на плиту куриный бульон с овощами. Он намерен заставить Микеля поесть. Пока бульон варится, он садится за кухонный стол читать конспекты. Возню наверху он слышит, когда, закончив с готовкой, вытаскивает одежду из машинки и развешивает её на сушилке. Он выглядывает из своего уголка и улыбается заспанному Микелю, который стоит на середине лестницы, завернутый в одеяло. - Иди на кухню, - говорит Харт. Когда он заканчивает с развешиванием одежды и возвращается на кухню, Микель снова занимается тем, что беспокойно меряет помещение шагами. - Тебе надо поесть, - говорит Гарри. - Не надо, - огрызается Микель. Харт выдыхает и просто пропускает это мимо ушей. - Микель. - Прости, - Микель останавливается посреди кухни и трёт глаза, - я не хочу есть. И не уверен, стоит ли. Я не ел… давно. - Я сварил бульон. Уверен, что всё будет в порядке. Давай ты попробуешь поесть? - Ладно. Накормить Микеля удаётся. Он ест без особого энтузиазма, но съедает всё – наверное, просто потому что ему всё равно, и он хочет, чтобы Гарри отвязался от него с этим вопросом. Остаток дня проходит без происшествий. Гарри занимается учебой, Микель копошится вокруг, ничем особо не занимаясь. - Я могу остаться на ночь? – уже поздно вечером спрашивает Микеля Гарри. - А ты хочешь? Гарри кивает. Микель смотрит на него достаточно недоверчиво, но кивает в ответ. Через ещё пару часов сидения за конспектами и эссе, у Гарри начинают слипаться глаза. Он потягивается и зевает, смотрит на Микеля, который сидит на подоконнике, и пустым взглядом смотрит в окно, и говорит: - Я собираюсь пойти спать. Полежишь со мной? Микель реагирует не сразу – примерно через полминуты, так и не переводя взгляда на Гарри, утвердительно кивает головой и когда Харт поднимается и направляется к выхожу из комнаты – то просто идёт за ним. Гарри и подумать не мог, что Микель способен быть настолько молчаливым. - Я тебе всё ещё нравлюсь? – Подаёт голос Микель, когда они уже лежат в кровати в слабом свете ночника. Гарри открывает глаза и различает в полумраке немного расфокусированный взгляд Микеля, направленный на него. Он протягивает руку, гладит Микеля по щеке и, улыбнувшись, говорит: - Я люблю тебя. Так Гарри Харт первый раз в жизни признаётся кому-то в любви. В течении следующих дней почти ничего не меняется. Гарри ходит на занятия и возвращается к Микелю, притаскивает к нему кучу книг и учебников и начинает готовиться к экзаменам. В университетской библиотеке он находит несколько книг по медицине и клинической психологии и читает про диагноз, который ему назвал Микель. Некоторые действия и периодическое странное поведение Микеля обретают для Гарри смысл. Он ожидает наступления страха, разочарования, может быть отрицания ситуации – но их нет. Видимо, он действительно по уши влюблён, раз готов принять это вот так вот просто. Он понимает, что теперь всё будет куда сложнее для него. И, как он надеется – чуть-чуть проще для Микеля. А это главное. Поведение Микеля в эти дни мало меняется. Он всё так же молчалив и апатичен, днями напролёт ходит призраком из комнаты в комнату, сидит на диване или подоконнике, или рядом с Гарри, смотря в его учебники или конспекты, но едва ли читая их. Иногда бормочет что-то себе под нос – кажется, даже не по-английски. Приступы паники повторяются у него каждый день по несколько раз – и иногда они очень плохие, такие, что Харту, который всегда обнимает Микеля в эти моменты, приходится держать его силой. Первый раз он делает это просто от испуга, потому что ему кажется, что, если отпустить Микеля, он сделает что-то ужасное – но немного придя в себя, Микель говорит ему, что он всё сделал правильно. Но постепенно приступов становится меньше, Микель начинает спать чуть больше и проявлять некоторый интерес к еде, которой Гарри его кормит. Теперь он в основном сидит за столом или на полу, окруженный листами бумаги и рисует углём или сангиной – часами напролёт, монотонно. Он становится чуть более разговорчив, менее раздражителем и угрюм. Однажды, сидя на кухне и наблюдая за Гарри, который готовил им ужин, он говорит: - Ты очень терпеливая сиделка. Едва ли Микель хочет его обидеть – но его социальные навыки не вернулись к нему, поэтому оценить заботу Харта он может только так. Гарри улыбается и взглянув на него через плечо, говорит: - Я ухаживал за мамой, когда всё было ещё не совсем плохо. Мне это нравилось. Микель знает, что мать Гарри умерла от рака. Это Гарри не знает о Микеле ничего, а тот знает о нём многое… почти всё, наверное. - В одиннадцать лет? - Тогда мне было десять, - поправляет Гарри. - А. Да, социальные навыки Микеля уже лучше, но ещё далеки от идеала. Однажды Гарри возвращается из университета и застаёт Микеля, переодетого в свежую одежду, который, судя по ещё влажным волосам, недавно был в душе. В недрах квартиры ворчит стиральная машинка. Микель же сортирует по стопкам рисунки, рецепты и прочую бумагу, раскиданную по комнате. - Тебе… лучше? – Гарри совсем не справляется с тем, чтобы хоть немного скрыть удивление. - Эти таблетки так работают, - спокойно отвечает Микель. - Скорее всего, скоро меня швырнёт в маниакальную фазу, но потом всё будет нормально. - Хочешь пообедать? – Спрашивает Гарри. Он не желает уточнять, как протекает маниакальная фаза у Микеля. Он имеет некоторое представление благодаря книгам, а вот спрашивать конкретнее ему, если честно, страшно. На самом деле, за эти дни он вымотался до предела. - М-г-м, - утвердительно мычит Микель, - я могу помочь с готовкой. Вечером они валяются на кровати поверх одеяла. В обнимку. Харт наслаждается этим, потому что всё эти дни он касался Микеля только тогда, когда ему было плохо – и ужасно соскучился. Микель расслаблен, и Гарри пальцами мнёт его зажатые мышцы в шее и вдоль позвоночника, массирует затылок, ерошит волосы на макушке. И вот тут Микеля прорывает. - Моя мать убила себя, и я нашёл её тело. Гарри замирает и напрягается. - Микель… - Мне было тринадцать, в среду после школы я всегда ходил рисовать и возвращался только вечером, но в этот день неожиданно полил дождь, и я вернулся гораздо раньше. Думал, что мы сможем пойти погулять по ботаническому саду вместе с ней – в дождь она любила гулять по крытым оранжереям. Но она была мертва. Потом у меня начались проблемы. Долго не могли понять, в чем дело и списывали всё на стресс. Я дрался, крушил всё вокруг, вредил себе, мог не спать и рисовать, или читать, или запойно заниматься ещё чем-то, а мог просто сидеть и смотреть в одну точку… потом снова вредил себе, дрался, крушил всё вокруг… Меня перевели на домашнее обучение, упекли в клинику, потом в ещё одну, пока в третьей не поставили диагноз. Это быстро. Наверное, помогло то, что у матери тоже были проблемы с головой после моего рождения, не такие, как у меня, кажется, у неё были затяжные депрессии – я не знаю... Мой случай плохо поддаётся лечению и стабилизации. Я должен пить очень много таблеток и соблюдать режим. Но таблетки, которые должны стабилизировать состояние, на меня почти не действуют – но побочки от них я ловлю в полном объёме, поэтому я их не пью. В фазу мании я пью успокоительные, но если мне нужно много писать, готовить выставку или просмотр – то я могу бросить пить и их, потому что они снижают мою эффективность. Обычно, когда после этого наступает фаза депрессии, то она очень тяжелая. Как сейчас. В депрессию я всегда пью антидепрессанты и ещё несколько препаратов, но в этот раз это началось так внезапно, что я немного промахнулся с планированием… Вот, наверное, и всё. - Кто знает про то, что ты болеешь? – немного помолчав, спрашивает Гарри. - Отец. Мой врач. Ты. Это подтверждает опасения Гарри – о том, что фактически Микель справляется со всем этим в одиночку. - Ты не должен проходить через это один. Никто не должен проходить через это в одиночку. - Я не должен обременять кого-то этим. Это очень тяжело. Ты тоже не должен был об этом узнать, но ты удивительно упрям, книжный мальчик, - Микель гладит Гарри по волосам и целует с такой нежностью, с какой не целовал никогда. Обычно он не нежный – он игривый, быстрый, требовательный и совершенно шикарный, но совсем не нежный. Харт проклинает своё тело, которое отзывается моментально. Он привык всегда быть рядом с Микелем, трогать и гладить его, когда ему заблагорассудится и заниматься с ним сексом, когда захочется. Он избалован этим. И перерыв в месяц закономерным образом сказывается на остроте его реакций. Он думает, что сейчас вообще не время для таких реакций, но Микель, к которому явно возвратилась вся или почти вся его прежняя проницательность, успевает уловить его настроение – скорее всего, просто по участившемуся дыханию. Но вместо того, чтобы отстраниться и не обострять ситуацию, он довольно ворчит и притягивает Харта ближе к себе. - Настала моя очередь о тебе позаботиться, да? – Тянет Микель, рукой пролезая под резинку домашних брюк Харта и поглаживая его по внутренней стороне бедра. - Мы не договорили, - кое-как сохраняя контроль над собой, напоминает Гарри. - Мы договорим. Обещаю, - пальцы Микеля почти что добираются до основания члена Харта. - Ты уверен, что тебе стоит этим заниматься? Чем ты вообще хочешь заниматься? - Я бы трахнул тебя. Если позволишь. - Вот ТАК ты собрался обо мне заботиться?! – Гарри испытывает возмущение напополам с облегчением, потому что да, вот он – прежний Микель. Возможно, прежний маниакальный Микель. Этого он ещё не знает. Микель смеётся. И после почти двух недель его угрюмого молчания — это самый чудесный звук на свете. Гарри готов позволить ему вообще всё. - Можем наоборот, - легко соглашается Микель. Но очевидно, что хочет он не этого. Тем временем его пальцы начинают поглаживать член Харта. - Ты мешаешь думать, - шипит на него Харт. - Зачем тебе думать? – Не прекращая, а только увеличивая давление, удивляется Микель. - С утра ты не мог двух слов связать без видимого усилия, а сейчас хочешь секса. Это нормально? Гарри понимает глупость своего вопроса постфактум. И глупость употребления понятия нормальности – тоже. Но Микель не в обиде – он фыркает весело, и уточняет: - Сам понял, какую глупость сморозил, да? Он перестаёт дразнить Гарри рукой, и тот едва удерживается от того, чтобы не заныть жалобно. Но удерживается. Микель явно берёт себя в руки – сосредотачивает взгляд, смотрит на него прямо, говорит быстро, но отчетливо: - Это то, о чем я тебя предупреждал. - Ммм, - согласно мычит Гарри, - это не страшно. Я волнуюсь о том, будет ли с тобой всё в порядке, если мы займёмся сексом. - В мании я хочу секса. Много. Это, как ты выразился, нормально. Для меня. От секса мне становится легче. Особенно после месяца, проведённого в грёбаном ступоре, когда противоположное ему состояние ощущается слишком остро. Секс меня… заземляет. Просто подрочить я не могу. Это… не то. Гарри некоторое время просто смотрит на Микеля – молча и пристально. Думает он о том, что Микель делал с этим желанием, пока скрывал от Гарри своё состояние. Но он не хочет задавать этот вопрос. Наверное, сейчас совсем не время. Поэтому он мягко отстраняет Микеля и поясняет на его вопросительный взгляд: - Я схожу в душ. Когда Гарри возвращается из душа, то этот комок противоречий, который двадцать минут назад утверждал, где ему страшно необходим секс… спит. Вот так вот просто. Харту хочется одновременно злиться, смеяться, обижаться и радоваться. Наверное, с ним тоже уже не всё в порядке. - Чудовище, - фыркает Гарри себе под нос с улыбкой. Он вытягивает одеяло из-под Микеля, накрывает его и выключив свет и оставив гореть ночник в углу (Микель не любил оказываться в полной темноте), ложится рядом. Когда он просыпается посреди ночи, то спросонья не понимает, что его разбудило. Ему требуется примерно минута, чтобы хоть немного сбросить с себя сон и понять, что разбудило его собственное возбуждение, вызванное одним чрезвычайно умелым ртом. - Бэйтс, ты псих, - хрипло констатирует Харт, откидывая одеяло. Микель поднимает на него веселый взгляд и растягивает губы в улыбке, выпуская его член изо рта. Он подтягивает ноги Харта вверх, вынуждая его согнуть их в коленях и развести пошире. - Ты хотел увильнуть. - Это ты заснул. - Ты должен был меня разбудить. - Ну уж нет. Ты и так почти не спишь. Микель прерывает это их препирательство, приподнимая бёдра Харта, ладонями разводя его ягодицы и медленно проводя языком между ними. Гарри захлёбывается вздохом и очень грязно выругивается. - Я собираюсь тобой заняться. Если ты не против, - скромно говорит этот дьявол во плоти. - Да. Хорошо. Так и быть, - с улыбкой соглашается Харт, за что получает укус в ягодицу. - Ты можешь не сдерживаться, - подсказывает ему Микель. От него, любящего держать Харта на грани, услышать такое сродни благословению. Сначала Микель его вылизывает – долго, старательно и, черт подери, со вкусом, пока Харт не кончает. Потом он начинает растягивать его – очень медленно и аккуратно. Мыслящим уголочком сознания Харт отмечает, что это очень странно – нежность и аккуратность не свойственны Микелю, он любит быстро, много и жадно – именно поэтому Гарри очень редко оказывался в роли нижнего – он просто не выдерживал. Причин такой перемены Харт не знает, но на него нападает желание потрепаться, и возникает мысль – возможно, не самая удачная – не размышлять об этом, а просто спросить. - Почему ты раньше не делал этого… так? – Запинаясь и сбиваясь с дыхания, выговаривает Гарри. – Оказывается, ты умеешь быть терпеливым, а не только заставлять терпеть. Микель фыркает и, видимо, в целях мести добавляет третий палец. Харт морщится и напрягается, и Микель извинительно целует его в бедро. - Расслабься. Я больше так не буду. Обещаю. Даже если ты будешь язвить, - говорит он, медленно толкаясь пальцами глубже. - Ты заботился обо мне эти недели. Я стараюсь как следует позаботиться о тебе. Можешь считать это благодарностью. - Но я всегда забочусь о тебе, - ворчит Гарри. - И я о тебе. Но не так. Ты понимаешь, о чем я. А теперь заткнись. Ты меня отвлекаешь. Гарри решает, что да, наверное, он понимает, о чем говорит Микель. Он даже решает не отпускать ещё одну реплику, которую очень хочется произнести. Просто мычит согласно и переключает внимание на то, что старается расслабиться и смириться с третьим пальцем в своей заднице. Проходит ещё тридцать прекрасных минут до тех пор, пока Микель не решает, что с Гарри (или с него) хватит. Перевернув Харта на живот, он наваливается сверху, членом вжимаясь между его ягодиц. Тело Харта, хорошо растянутое, но тем не менее прекрасно помнящее, что всё это сулит, напрягается. Микель соскальзывает с его спины вниз, и вылизывает его до тех пор, пока Харт и его организм не теряют бдительность окончательно. Когда Микель входит в него – сразу на всю длину, потому что уж тут он точно не может перебороть себя, Харт, который обычно кричит на этом моменте, сейчас стонет. Первый раз он кончает почти моментально, не проходит и минуты. Микель, двигающийся внутри него на всю длину, но очень плавно и ритмично, мурлычет ему на ухо: - Хороший мальчик. Микель поднимает его на колени, и усаживает на себя, и укладывает на бок, и сажает сверху – в общем, вертит как хочет. Но в конце Гарри опять оказывается вжатым в кровать – потому что они всё же приходят к излюбленному бешеному ритму Микеля, а с учетом того, что это третий час непрерывного секса, держать тело в другом положении Харт просто не способен. Но ему всё ещё очень, очень хорошо. Болезненно хорошо – поэтому каждый его стон срывается на крик, но боже, оно того стоит. В конце концов, Микеля накрывает, судя по всему, просто колоссальных масштабов оргазм – потому что он заканчивает трахать Харта и минут пять просто лежит на нём сверху, глубоко дыша. - Ты просто монстр, - наконец озвучивает Харт, перед этим скосив взгляд на часы, стоящие на прикроватной тумбе. Микель, лежащий на нём, просто тихо смеётся – Харт скорее ощущает вибрацию в его грудной клетке, чем слышит смех. Наверное, он ненормальный – но в этот момент он ощущает чистое, незамутнённое ничем счастье. С тех пор у Гарри начинается совсем другая жизнь, в которой он, несмотря на все сложности, совершенно счастлив. Он настаивает на том, чтобы встретиться с лечащим врачом Микеля. Его врач – очень приятная молодая женщина – посвящает Гарри в детали и особенности болезни Микеля, рассказывает о медикаментах, которые тот принимает, о том, как отслеживать его состояние и как справляться с кризисами вроде панических атак, рекомендует ему хорошие книги и научные статьи по теме. Гарри берёт с Микеля обещание даже не пытаться спрятаться и переждать любое его паршивое состояние где-либо и заявляет, что теперь они заодно. В тот момент, когда он твёрдо уверяет Микеля в том, что справиться с этим, сам он до конца не уверен. Но, кажется, у него получается звучать убедительно. У них бывают хорошие периоды. Микель как проклятый работает над экспонатами для своего выпускного просмотра, его работы выставляются в нескольких галереях, он ищет и находит людей, которые интересны ему и которым может быть интересен он. Гарри понимает, что в голове Микеля есть грандиозный план, который он методично и со свойственной ему одержимостью претворяет в жизнь. И в какой-то момент – Харт не знает, как вообще такое может быть, но – Микель Мэтью Бэйтс из просто талантливого студента превращается в художника, чьи работы выставляются по всему миру, скупаются толстосумами и обсуждаются критиками. У него тот образ, который очень любит любая пресса – образ человека, который не любит общаться с прессой. На самом деле, всё не совсем так – Микель просто общается только с теми, с кем хочет и появляется на тех выставках, на каких хочет. А так как паттерн его поведения и основные предпочтения уловить практически нереально, то все его действия кажутся совершенно случайными. Так, он не появляется на открытии своей первой персональной выставки, но берёт Гарри, у которого каникулы, в охапку и летит с ним сперва в Сан-Франциско, потом в Японию, где также выставляются его работы. Харт подозревает, что он делает это потому, что не так давно Гарри имел глупость обмолвиться о том, что никогда не был за пределами Британских островов. Микель не общается с важными шишками и журналистами известных изданий – просто просит свою подругу, которая по совместительству теперь и его агент, слать их «добро и ласково», но может поговорить со студентами или даже школьниками, которые пишут статьи в школьную или университетскую газету. В общем, Микель остаётся собой – тем человеком, который иногда приводит Харта в бешенство, но которого он всё равно очень любит. У них бывают плохие периоды. Когда Гарри понимает, что депрессия – это вовсе не самое страшное. Да, Микель становится похож на свою тень, да, за ним нужно ухаживать, как за ребёнком, успокаивать его, когда очередная зациклившаяся в его голове плохая мысль привела к панике. Но в этот период он очень послушный, пьёт все таблетки, когда за этим следит Гарри, и всё проходит довольно легко… если привыкнуть. Оказывается, что острая маниакальная фаза – это куда страшнее. Потому что Микель становится совершенно неуправляем и ведёт себя… ну совсем как псих. Ненормальная весёлость вдруг оборачивается агрессией, темы в разговоре сменяются так часто, что невозможно понять, о чем он вообще пытается рассказать, самоуверенность достигает уровня, близкого к мании величия. Убедить его ни в чем невозможно – в том числе и в том, что ему стоит принимать таблетки. Или в том, что нет, ему не нужен дом в Майами. Или в том, что идти и поджечь редакцию журнала, который написал недостаточно хвалебный отзыв о его работах – совсем херовая идея. Пару раз Харту приходится колоть ему успокоительное насильно. Микель ещё давно показал ему, где лежат ампулы и шприцы, но Гарри по своей наивности думал, что Микель просто перестраховывается. От таблеток, которые Микелю нужно принимать, чтобы смягчить это состояние, ему гораздо хуже, чем от антидепрессантов – поэтому самое паршивое в том, что когда Бэйтс кричит на него из-за того, что Харт подмешивает лекарства ему в воду – он его понимает… Но они переживают это. Обострения у Микеля довольно частые, но не длятся долго, и Гарри всегда держит в голове мысль о том, что скоро станет лучше. Лучше обязательно становится. Всегда. Но это, увы, было не самым страшным. Для Гарри самым страшным всегда был момент, когда Микель начинал принимать новые таблетки, которые возможно могли бы стабилизировать его и не вызывали бы катастрофическое число побочек. Точнее тот момент, когда становилось ясно, что они не работают. Тогда он видел усталый, совершенно измождённый взгляд Микеля и честно не понимал, как тот всё это выдерживает. Но он выдерживает – каждый раз. Они выдерживают. И в жизни, на самом деле, куда больше светлых полос, чем тёмных. Гарри кое-как учится ненавистной ему политологии и международным отношениям. Микель пока откладывает идею с получением степени магистра по архитектуре и поступает в докторантуру по изобразительному искусству. Когда у Харта каникулы – он, не слушая возражений, берёт его в охапку и везёт… куда-нибудь, где есть его выставка. В некоторых профильных журналах и газетах, обозревающих искусство и культуру, становится… смущающе-много их совместных фото, а однажды Микель на вопрос журналиста о том, кем они друг другу приходятся, пожимает плечами и говорит: - Можете написать, что мы любовники. Такого, конечно, не пишут – для того времени такие заявления были слишком скандальны иногда даже для жёлтой прессы – но слухи ползут. И когда слухи доползают до отца Гарри, случается такой «концерт», какой представить себе трудно. Правда, в итоге тот ничего не предпринимает – наследство Гарри не интересует, потому что у него оно уже есть – всё завещание матери, которая и независимо от своего мужа была состоятельной женщиной из хорошей семьи, было в пользу Гарри. Получается, единственное, чем его отец может ему угрожать – это перестать платить за его обучение. И они оба прекрасно знают, что Харт будет этому рад. Так что то, что он продолжает за него платить даже можно назвать наказанием. Микель, и находясь в твёрдом уме (Гарри проверял), иногда творит херню, которая страшно раздражает Харта. Например, ведёт его к своему юристу и переоформляет на него квартиру. А потом открывает счет в банке на его имя. И указывает в наследстве (кто вообще заводит себе завещание в восемнадцать лет?!) Харта как наследника всех авторских прав. - Что за херню ты творишь? – Спрашивает Харт в бешенстве, как только они выходят от юриста. Гарри хотел бы дотерпеть до того момента, когда они доберутся до квартиры Микеля и не устраивать сцен на улице, но он просто не может удержаться. - Это на случай моей недееспособности, - Микель, спокойный как удав, пожимает плечами. - Чтобы тебе было где жить. И на что жить. - Я не твоя женушка, - фыркает Харт, - я сам разберусь. И вообще, не будет никакой недееспособности. - Вообще-то, - тонко улыбается Микель, - ты именно она. Иначе почему ты себя так ведёшь? За это Бэйтс получает по рёбрам. - Потому что меня нервируют завещания и разговоры про недееспособность, придурок. Микель замолкает и молчит до самого дома. А когда они добираются, Харта ждёт четырёхчасовой марафон секса, под завершение которого он на полном серьёзе просит грёбаной пощады. А потом признаётся Микелю в любви. Снова. И в очередной раз думает о том, что из них двоих настоящий псих – он. Конечно, недееспособности не случается. В двадцать пять лет Микель умирает от передозировки кокаином. Намеренной передозировки – как уверен Харт. Никаких предсмертных записок в доме не находят, а последние полгода Микель был в самом стабильном состоянии с самого начала болезни – поэтому всё списывают на случайность. В завещании, которое зачитывают Харту, написано: «Вьнь голову из задницы, брось эту грёбаную политологию и займись тем, в чем ты действительно хорош». Юрист, которому приходится это читать, явно едва сдерживает улыбку. Харт – даже не пытается сдержать. Он пока ещё не знает, как жить дальше. Но это, похоже, первая подсказка. Так заканчивается его первая и, в общем-то, единственная настоящая любовь. …Конечно, Харт рассказывает Анвину не всё. Но достаточно многое, особенно учитывая, что он никогда особо не распространялся на тему своего прошлого. Тем более перед человеком, которого едва знает. Гарри не пытается говорить в гендерно-нейтральных конструкциях, так, что сразу понятно, что он говорит о мужчине. Он совсем мимолётом затрагивает тему болезни Микеля, просто назвав её серьёзной и хронической (ха-ха). Он не говорит ничего о характере их отношений, но по рассказу понятно, что они жили вместе – Гэри не пятиклассник, и явно способен прийти к очевидным умозаключениям, исходя из предоставленной информации. И если лет десять назад нужда рассказывать об этом так открыто здорово напрягла Харта, сейчас он с удивлением понимает, что ему… совершенно плевать. В конце концов, если для Анвина это слишком, они просто продолжат совместную работу до тех пор, пока нужда Гарри в его услугах не отпадёт. Конечно, их общение станет подчеркнуто формальным, но… такова жизнь. Но Гэри вообще никак не реагирует на тот факт, что Харт только что рассказал ему о том, что он как минимум бисексуал. О времена, о нравы! - Вы последовали его совету? Это первое, что спрашивает Гэри и, кажется, это действительно интересует его больше всего. Да, Харт понимает, что то, что двадцать лет назад было дикостью, сейчас воспринимается как вариант нормы – но всё равно не может к этому привыкнуть. Вообще-то Анвин явно заинтересован – в процессе рассказа он забрался на лавку с ногами, подобрав их под себя, развернулся лицом к Харту и теперь сидел, облокотившись рукой на спинку лавочки и подперев подбородок ладонью и с почти детским любопытством смотрел на Харта. Зрелище получалось на удивление очаровательное. - Как видите, - хмыкает Харт, - бросил на последнем курсе, не сдав выпускные экзамены. Отец был в ярости. - Да вы бунтарь, - посмеивается Гэри. – Можно ещё вопрос? – интересуется он, заранее посерьезнев. Харт согласно кивает. – Почему вы так уверены, что это была не случайность? Я имею в виду передозировку. - Я нашел письмо, - отвечает Харт. – Через три года, правда. Но оно было. - Ох. Простите. - Всё в порядке, - слегка улыбается Гарри, потому что у него действительно давно всё в порядке, хоть он до сих пор помнит эти три листа, исписанные широкими нервными буквами, наизусть. - Ну… - немного помолчав, неуверенно начинает Гэри. – Получается, что мы с Джимом были знакомы несколько дольше, - он задумчиво хмурит брови, - около… шестнадцати лет. Харт удивленно изгибает бровь. Гэри улыбается и кивает. - Ну да, я знаю его почти столько, сколько себя помню. Гэри есть, что рассказать - как они познакомились, какой высокомерной задницей Джим был уже в двенадцать, как Гэри чудом вытащил его из полицейского участка – пьяного и обдолбанного в край, как однажды летом они толпой объехали весь остров от края до края, какие прелестные у Джима дети-двойняшки, и каким классным он, раздолбай, оказался отцом. Какая замечательная у него мама. Харт внимательно выслушивает его. - Вы справитесь с этим, - говорит он, когда Гэри замолкает после рассказа о том, как он узнал о смерти Джима прямо перед визитом Харта в пустыню. Харт, если честно, удивлён, что Гэри был настолько адекватен в сложившихся обстоятельствах. Помнится, сам он после смерти Микеля не мог прийти в себя около месяца и только по истечению этого срока стал едва-едва напоминать мыслящего человека, а не мебель. - Обещаете? – Недоверчиво хмыкает Анвин. - Можете считать так. - Вы только что сделали себя крайним. - Я переживу это, - уверяет Гарри. Анвин улыбается ему и с удивлением осознаёт, что чувствует облегчение. Оказывается, иногда бывает полезно рассказать всю историю от начала до конца человеку, которого едва знаешь, но который, в сложившихся обстоятельствах, наверняка может понять тебя как никто другой. Удивительно. Когда они с Гарри благодарят друг друга за прогулку и прощаются, Эггси едет к Джейн с куда более спокойным сердцем – он не знает, справиться ли он с этом всем. Но со встречей с матерью Джима он способен – да и просто обязан – справится.