Выбор Адель

В доме всё оставалось по-прежнему. Воздух, густой от подозрительности и невысказанных упрёков, висел как тяжёлый занавес. За ужином Вильгельмина и Маргарета снова завели свой извечный, всем надоевший спор. Повод каждый раз находился новый, но Адель знала: причиной всему была она. Вильгельмина, насупившись, с отвращением ковыряла вилкой в куске дичи. — Маргарета, я тысячу раз просила передать повару, что дичь нельзя так пересаливать! — её голос звенел, как надтреснутый хрусталь. — Это же элементарное отсутствие вкуса! Маргарета даже не удостоила свою соперницу взглядом, продолжая помешивать суп. Ответ прозвучал ядовито-флегматично: — Милая, наш повар верой и правдой служил ещё покойному свекру. Осмелиться оспорить его кулинарные каноны — дурной тон. Адель, сидевшая между ними, чувствовала себя на линии огня. Девушка уставилась в тарелку, желая провалиться сквозь землю вместе с этой злополучной дичью (действительно пересоленной). Сквозь ресницы она видела, как Юлиан мрачно наблюдает за происходящим, а уголки губ Альберта дёргаются в саркастической усмешке — он, кажется, единственный получал искреннее удовольствие от этого ежевечернего спектакля. Катарины за столом не было — та демонстративно избегала даже случайной встречи с Адель. — Простите, — Адель поднялась, задев скатерть, и бокалы звякнули в тревожном аккомпанементе. — Я не могу… Я пойду прогуляюсь. Здесь душно. Уже уходя, Адель краем глаза заметила, что Вильгельмина, вспыхнув, с силой толкнула Альберта локтем в бок — молчаливый, но недвусмысленный приказ. Сад тонул в сгущающихся сумерках. Адель наслаждалась воздухом, пропахшим остывшей землёй и горьковатой дымкой увядающих лип. В какой-то момент девушка услышала позади себя быстрые, уверенные шаги по гравию. Не успела она обернуться, как Альберт оказался рядом. — Вечер слишком хорош, чтобы проводить его в одиночестве, не находишь? — голос Альберта прозвучал обманчиво мягко. — Позволь составить тебе компанию. Куда бы ты ни шла. Адель улыбнулась. Разумеется, поздняя прогулка с молодым человеком — особенно с таким, как Альберт, — сулила определённую опасность и могла дать пищу сплетням. Но что, если самой Адель хотелось этой прогулки? Альберт будил в ней не просто интерес — щемящее, колкое любопытство. Потому что лишь с ним её любимые разговоры о всяких модных романах обрастали тем самым двусмысленным подтекстом, где за цитатой Шатобриана скрывался непристойный намёк, а рассуждение о погоде могло обернуться пошлой метафорой. — Я просто иду, — уклончиво ответила Адель, чуть пожимая плечами в притворном безразличии. — Куда глаза глядят. — О! Это самый лучший вид прогулок, — подхватил Альберт, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта. — Особенно если компания подобрана соответствующая. Впрочем, аллея, кажется, кончается. Но я помню, что здесь есть лазейка прямиком в старую буковую рощу. Там сейчас должно быть чертовски таинственно. Дай себя уговорить. «Ну уж нет. Я не такая дурочка», — мысленно возразила Адель, чувствуя, как учащается её пульс. Она бросила короткий, оценивающий взгляд на вход в рощу, который казался чёрным провалом. Всё в этой роще — от шелеста невидимых листьев до густого, почти осязаемого мрака — кричало о непредсказуемости. Вместо ответа Адель молча, с внезапной решимостью, свернула направо — на широкую, залитую светом фонарей садовую дорожку, где каждый шаг был отчётливо виден и слышен, где можно было чувствовать себя в безопасности. Альберт последовал за ней. — Взгляни на эти цветы, Адель, — спустя какое-то время заговорил он, кивая на тяжёлые, почти лежащие на земле бутоны. — Идеальная красота… которая сама молит о том, чтобы её сорвали. Адель улыбнулась, поддавшись настроению. — Ты в прекрасном всегда находишь ноту грусти, — заметила она. — Это не грусть. Это правда. У всего есть конец. Важно успеть сорвать цветок, пока он в силе. Внезапно Альберт шагнул вперёд, решительно преградив дорогу Адель. Его обычная насмешливость угасла, испарилась, сменившись серьёзностью. — Ты словно этот редкий цветок… — его голос стал тише, приобрёл соблазнительные нотки. — Все восхищаются тобой, замирают. Но прикоснуться? Переступить черту? Никто не смеет. Альберт сократил дистанцию ещё на шаг. Теперь между ними оставалось считанные сантиметры, и это пространство гудело от нарушения всех неписаных правил. — Разве ради этого бутон живёт? — продолжал Альберт. — Чтобы увянуть, так и не раскрывшись? Стать всего лишь намёком на возможность, которую никто не использовал? Адель ощутила, как жарким румянцем заливает щёки. Эти красивые слова явно скрывали в себе какой-то непристойный намёк, но в них звучала та самая горькая правда, которую она боялась признать. — Ты говоришь опасные вещи, — едва слышно выдохнула Адель, но не двинулась с места. Не смогла. — Только опасное и имеет настоящий вкус, — произнёс Альберт. Его пальцы, уверенные и тёплые, коснулись подбородка Адель, едва приподнимая его. — Я не стану просить у тебя разрешения, — слова слились с предчувствием поцелуя, обещанием и угрозой в одном дыхании. — Ты всё равно отказала бы. И прежде чем рассудок Адель успел издать хоть малейший протест, губы Альберта нашли её. Все красивые, но пустые слова превратились в один непреложный аргумент. Этот поцелуй не был ни робким, ни вопрошающим; в нём не было ни намёка на нежность — лишь откровенная, обжигающая чувственность. Адель оцепенела. Разум кричал «нет», но всё внутри вдруг наполнилось сладким теплом. Веки сомкнулись, и на миг Адель забыла всё — приличия, Юлиана, собственное имя. Остался только Альберт. Он целовал её требовательно, властно, заявляя права, которых у него не было. Но в следующее мгновение его губы стали двигаться иначе — трепетно, мягко, глубоко, словно выпытывая у Адель самую сокровенную тайну, которую она и сама от себя скрывала. И самый страшный, самый пьянящий момент наступил тогда, когда тело Адель дрогнуло и откликнулось на эту наглую дерзость — сперва робкой ответной дрожью в губах, потом глухим густым томлением, разлившимся в животе и груди. И в эту самую секунду, пронзительно громко, шагах в тридцати хрустнула надломленная ветка. Звук врезался в тишину, как нож. Адель резко обернулась, и сердце её провалилось в пустоту. В просвете деревьев, недвижимый и бледный, как мраморное надгробие, стоял Юлиан. Его взгляд, полный невыносимой боли, устремился на неё. И в этом взгляде она мгновенно прочла конец. Конец доверию, конец будущему, конец той Адель, которой она была минуту назад. Всё рухнуло в тишине сада, слышной лишь для троих из них. Юлиан развернулся и молча, почти бесшумно, растворился в темноте. Адель сделала порывистое движение вперёд, рука инстинктивно потянулась — броситься вслед, крикнуть, объяснить… И тут же замерла, сжав кулаки. Нет. Бессмысленно. Сейчас никакие слова ничего не исправят.

***

Ночью Адель не могла уснуть. Она чувствовала к Юлиану не просто привязанность. Это была тяжёлая, устоявшаяся привычка к его доброте, его преданности, чувство глубокой, родовой близости. И сейчас Адель давило чувство вины. «Зачем я дала ему надежду, — билось в висках, совпадая с мерным тиканьем часов. — Я принимала его искренность, поддерживала его планы на наше общее будущее, я позволяла ему верить… а потом…» Потом были губы Альберта. Их вкус, их власть, их горькая правда. «Страшно даже представить, что сейчас чувствует Юлиан. Из-за меня». Мысль об извинениях поднималась из груди и тут же отступала, казалась такой же бесплодной и бессмысленной, как крик в абсолютной пустоте. Что можно сказать в своё оправдание? «Прости, это была ошибка»? Звучало так пошло и мелко, словно Адель уронила любимую чашку Юлиана, а не разбила вдребезги его доверие. «Юлиан, это не то, что ты подумал» — но он всё правильно понял. «Прости, он поцеловал меня, а мне… а мне это понравилось»? Внезапно в голове возникла мысль, от которой перехватило дыхание: «Надо было пойти в ту рощу… Тогда бы никто не увидел…» Адель резко села на кровати, охваченная странным озарением. И задала себе вопрос: «А если бы нас и правда никто не видел… Разве я бы отказалась?» Ответ пришёл мгновенно — ясный, выжигающий изнутри. Нет. Не отказалась бы. Она сама хотела этого поцелуя и, возможно, чего-то большего. Сжав зубы, Адель приняла единственно возможное сейчас решение — бездействовать. Не бежать к Юлиану с оправданиями, которые всё равно ничего не изменят. Но и не рвать окончательно. Дать ранам затянуться, ярости — остыть. Посмотреть, что скажет сам Юлиан. Может, время расставит всё по местам лучше, чем любые, даже самые искренние, но неуклюжие слова. А пока эта тишина между ними будет для Адель наказанием.

***

Наутро Адель одолевали совсем другие мысли. Прокручивая в голове обстоятельства происшествия с лодкой, Адель уже почти убедила себя: виновна Вильгельмина. Но стоило закрыть глаза, как навязчивой тенью возникал образ Катарины. Катарина. Благонравная, ненавидящая Адель кузина, что затаилась в тени и почти не показывалась. «Как я могла не заметить раньше, что её демонстративное затворничество — самое подозрительное из всех? А что, если и она в чём-то замешана? Ведь у неё был не один, а целых два мотива: старая, детская зависть и острая необходимость в деньгах». И тут неожиданно в сознании всплыл ещё один образ — тётушка Маргарета. Могла ли она быть причастна? Мысль казалась абсурдной на первый взгляд. Тётушка Маргарета — эталон спокойствия и благочестия, всегда погружённая в вышивание и свои старинные книги. Казалось, мир тётушки ограничивался садом да чашкой вечернего чая. Но именно эта показная, идиллия теперь вызывала у Адель глухое, необъяснимое подозрение. Слишком уж безупречно, слишком уж отстранённо, учитывая то, что в молодости Маргарета не отличалась излишней скромностью. Вспомнилось, что тётя Маргарета на вопрос о лодке лишь вздохнула: «Ах, дитя моё, какие ужасные времена!» — и тут же перевела разговор на погоду. Сейчас это выглядело не как равнодушие, а как умелое отведение глаз. И ведь мотив у тётушки был — старая, ядовитая обида на семью, на несправедливое, как она считала, распределение наследства… Спустя полчаса Адель появилась на пороге гостиной тётушки Маргареты с изящной корзинкой для рукоделия. — Простите, что беспокою, тётя, — начала она, подобрав самый невинный предлог, — но я слышала, вы знаете редкие венгерские узоры. Не могли бы вы показать мне несколько швов? Тётушка, как всегда, восседала в своём любимом кресле у окна, залитая утренним светом. Иглы мерно поблёскивали в её ловких пальцах. Она улыбнулась Адель той самой умиротворённой, немного отстранённой улыбкой. — Как мило, дорогая, — голос её был тёплым, как плед, и таким же непроницаемым. Она отложила работу на колени. — Садись рядом, покажу тебе один старинный шов. Он требует не столько умения, сколько терпения. Маргарета ожидаемо завела разговор о Юлиане. Игла плавно скользила сквозь ткань, движения были отмерены и точны, как ритуал. — Он выглядел таким расстроенным вчера, — произнесла тётушка без предисловий, словно продолжала давний разговор. — Проходил мимо сада, даже не заглянул. Обычно всегда заходит пожелать спокойной ночи. Он даже не выпил кофе, оставил чашку нетронутой. Дурная привычка, конечно, пить кофе поздно вечером… Маргарета подняла на Адель взгляд, ясный и проницательный, будто видевший насквозь тонкую ткань её притворства. — А ты, моя дорогая, ничего не заметила? Не показалось ли тебе, что Юльхен был чем-то огорчён? — тётушка наклонилась к корзинке, подбирая нить нового оттенка, и этот жест был исполнен такой обыденной грации, что сама постановка вопроса казалась непреднамеренной заботой. Но в тишине, последовавшей за её словами, явственно витал невысказанный укор: «И не ты ли тому причиной?» — Милая, я тебе завидую, — продолжила Маргарета, и её голос прозвучал с наигранной, сладковатой лёгкостью. — Такую любовь, Адель, не находят на каждом шагу. Её берегут как редкий дар. Её не растрачивают на мимолётные увлечения… Адель добросовестно пропускала большую часть слов мимо ушей — стало тошно и без того. В этот момент дверь в гостиную бесшумно приоткрылась, и в комнату вошла горничная с охапкой поленьев, чтобы положить их у камина. Тётушка Маргарета вздрогнула, обернулась. Её взгляд, выхваченный Адель краем глаза, метнулся не на служанку, а к небольшому резному бюро из тёмного дерева, стоявшему в углу рядом с камином. Взгляд был быстрым, беспокойным, почти неосязаемым — чистейший инстинкт. «Там что-то есть. Что-то важное», — молнией пронеслось в голове у Адель. Бюро было старым, изысканным, с замысловатой резьбой, изображавшей виноградные лозы. И оно было заперто на маленький, но прочный латунный замок, блестевший как хищный глазок. «Где ключ?» — немедленно начала перебирать варианты Адель, продолжая делать вид, что внимает речам тётушки. «На связке у неё под платьем? Спрятан в одной из бесчисленных шкатулок с безделушками? Нет, ключ искать бесполезно, только вызову подозрения». Мысли неслись галопом, заглушая сладкие увещевания Маргареты. «Что может быть внутри бюро? Документы? Старые письма? Или дневник?» И тут Адель осенило. Катарина. Катарина ведёт дневники. Адель это знала с абсолютной уверенностью. Кузина ведёт свои дневники — исправно, с фанатичной пунктуальностью, с тех самых пор… Все время, сколько Адель жила в этом доме. Адель даже видела в детстве несколько раз, как кузина, бросая вокруг параноидальные взгляды, прячет толстую, заветную тетрадь в потайное отделение своего старого письменного стола, задвигая маленькую, почти незаметную панельку. В голове с холодной, устрашающей ясностью созрел план. Он был безумным, рискованным, чудовищно неприличным, но другого пути не было. Нужно будет найти способ — обязательно найти способ — проникнуть в комнату Катарины и прочесть дневники. Очень может быть, что это не просто исповедь старой девы, а сборник грязных, заскорузлых семейных тайн, которые способны пролить свет на многое.