Выбор Адель

Пробраться в комнату Катарины оказалось непросто. Кузина, словно затворница, дни напролёт не покидала своего убежища, и лишь по вечерам ненадолго появлялась на веранде — чтобы в гордом одиночестве выпить чашку остывающего чая. Этот краткий миг и был для Адель единственным шансом. Раздобыв ключ, Адель выжидала, слившись с ритмом дома. И наконец дождалась. Едва шелест платья Катарины растаял в сумраке коридора, Адель бесшумно метнулась к двери. Затаив дыхание, девушка прислушалась. Тишина. Лишь бешеный стук собственного сердца в висках. Старый замок поддался с тихим скрипучим вздохом — словно по собственной воле, признавая право войти. Комната купалась в лунном свете, что ложился полосами на паркет и выхватывал из темноты смутные очертания предметов. Адель зажгла свечу и принялась за дело. Пальцы, облачённые в тонкие перчатки, бесшумно скользили по содержимому шкафов и ящиков, выискивая заветный переплёт среди кип бумаг и безделушек. Из очередного шкафа вывалилась пачка рисунков. С первого взгляда было видно — это работа уверенной руки: лёгкая, изящная линия, безупречная композиция. В памяти Адель всплыли воспоминания: да, Катарина в юности часто уединялась с альбомом и проводила за рисованием долгие часы. Механически перебирая листы — романтические пейзажи, наброски книжных героев, эскизы бальных нарядов — Адель уже решила, что искать здесь нечего. Но тут её взгляд упал на портрет Юлиана. Сходство было поймано с поразительной точностью; каждый штрих, каждая тень передавала затаённую печаль. «О, неужели… неужели это всё нарисовала Катарина?» — подумала Адель. Оказывается, у кузины имелся тонкий эстетический вкус, тогда почему она так дурно одевалась? И вот новая находка. «Фанни Хилл»… Та самая «Фанни Хилл», которую Адель когда-то прятала под матрасом. Обложка потрёпана, страницы истёрзаны до дыр — следы жадного чтения при тусклом свете свечи. Так вот куда подевалась книга! Значит, украла её не фрау Августа, а Катарина. «Что же ты с ней делала, кузина? — мысленно ехидничала Адель. — Неужели ты предавалась тем самым «греховным» фантазиям, что так громко осуждала вслух?» Найденное доказательство лицемерия казалось слаще любой сплетни. И вдруг внизу хлопнула дверь. Адель чуть не подпрыгнула. Она убрала книгу обратно в ящик и принялась лихорадочно шарить по полке — слепо, обеими руками, в отчаянной попытке нащупать заветный переплёт. Пальцы не слушались, стали деревянными, чужими. И наконец— в самой глубине, за бархатной подкладкой, отстающей от стенки, — рука наткнулась на шероховатую кожу. Это был он! Дневник. И рядом — ещё одна, неприметная тетрадь. В этот миг из гостиной донесся леденящий душу звук шагов. Катарина возвращалась! Не думая, на одном дыхании, Адель выхватила обе тетради, глухо захлопнула ящик, ощущая, как ледяная волна страха подкатывает к горлу. Ещё мгновение — рывок к двери, короткая возня с замком — и Адель уже мчалась прочь, прижимая драгоценные улики к груди так сильно, что корешок впивался в рёбра. Чтобы не столкнуться с Катариной в коридоре, Адель свернула в боковой проход и спустилась по узкой лестнице прямиком в библиотеку. Кажется, все получилось. Но нужен был последний штрих, так называемая конспирация. Адель схватила с полки первый попавшийся том («Жизнь и правила святой Терезы»), грубо вырвала обложку и сунула внутрь украденный дневник, придав драгоценной находке вид невинного, скучного чтива для благородных девиц.

***

Вернувшись в комнату, Адель немедленно принялась за чтение. Последняя запись обрывалась на полуслове, будто Катарина внезапно замолкла на середине фразы. И случилось это за годы до нынешних событий. Значит, дневник был заброшен… что ж, в любом случае нужно было прочитать, то что есть. Начало повествования уводило на десять лет в прошлое. Тогда Катарине было шестнадцать, Адель — одиннадцать, а Юлиану — ещё меньше. Хотя описанное на пожелтевших страницах не было для Адель новостью, читать оказалось невыносимо тяжело. Юная Катарина скрупулёзно документировала изощрённую систему «воспитания», которую фрау Августа применяла к Юлиану. Это был продуманный механизм унижения: язвительные насмешки над его интересами, оскорбительные сравнения, планомерное уничтожение любого намёка на уверенность в себе, телесные наказания за малейший проступок. И всё это — под лицемерным соусом «закалки характера». Казалось бы, в те годы Адель видела всё своими глазами. Но детское сознание было неспособно осмыслить весь ужас происходящего. Теперь же понимание накатило волной тяжёлой, удушающей жалости, смешанной с негодованием. Пока Адель размышляла о Юлиане, её внимание привлекла другая, куда более странная запись, выбивающаяся из общего ряда. «Т. не смотрит на меня, делает вид, будто между нами ничего не было. А я… я жду его сегодня ночью. У беседки. Если не придёт — сама найду способ напомнить о себе. Судьба свела нас не для того, чтобы он мог так просто отвернуться». Что это? Тайное свидание Катарины с… кем? Лёд в жилах сменился жгучим, тревожным любопытством. Адель лихорадочно перелистнула страницу. «…я снова жду его. Каждая клеточка моего тела трепещет от мысли о нём. Он говорит, что это безумие, что мы играем с огнём. Но разве можно отказаться от огня, когда так долго мёрзнешь в ледяном одиночестве? Он боится, что нас обнаружат, что моя репутация рухнет. Но я готова на всё. Ради него — сожгу всё дотла». «…Сегодня ночью я снова была там. Ветер свистел в ветвях, словно предупреждая, умоляя меня вернуться. Но разве можно повернуть вспять, когда кровь стучит в висках в такт его имени? Он пришёл. С тенью на лице. Говорил, что мы совершаем безумие. Что один неверный шаг — и нас поглотит пропасть. А я смотрела на него и думала: я уже падаю. И нет у меня ни малейшего желания цепляться за края этого холодного, приличного мира. Он коснулся моей руки — всего на мгновение. Но на коже остался огонь. Теперь он живёт под ней. Горит. Иногда мне кажется, что он ненавидит эту власть надо мной. Боится её. Но это и есть та цепь, что навсегда свяжет нас». Страсть, которой дышали эти строки, была всепоглощающей, опасной, почти осязаемой. Адель физически чувствовала её жар на своей коже. Но самое главное, самое невыносимое — не было имени. Ни единого намёка, лишь одинокий инициал «Т.», снова и снова выведенный на полях. Один из них был обведён с такой исступлённой силой, что карандаш разорвал бумагу — будто Катарина была не в силах сдержать бурю отчаяния, страсти или того и другого сразу. Мысль о том, что у благочестивой кузины мог быть любовник, казалась не просто абсурдной — она была кощунственной. Адель отказывалась верить, что жуткая, аскетичная старая дева, какой всегда виделась ей Катарина, и эта юная, пылающая чувствами девушка со страниц дневника — одно и то же лицо. И всё же, несмотря на пропасть между двумя этими образами, в них проглядывало пугающее сходство. Та самая безудержная одержимость, фанатичная преданность. И следующая запись: «…Не писала два месяца. Не было сил. Не было слов. Теперь, кажется, нашла и то, и другое. Всё кончено. Бабушка знает. Разразился скандал, подобный грому среди ясного неба. Моя судьба в одно мгновение раскололась на «до» и «после». Бабушка кричала о позоре, о репутации, которую я втоптала в грязь, о семье, которую опозорила своим «гнусным, низким поведением». Меня заперли здесь. По приказу фрау Августы. В этой комнате, где я когда-то мечтала и читала романы. Теперь воздух здесь спёртый, густой, он пахнет пылью и несбывшимися надеждами. Не знаю, когда отсюда выйду. Выйду ли вообще. Но знаю одно: я никогда не прощу её. Нет, не бабушку — фрау Августу. Ту самую, что с холодным, железным спокойствием хранит «честь» нашего рода. Она отняла у меня не просто свободу — она вырвала и растоптала моё счастье. Прощения не будет. Никогда». Адель устало прикрыла глаза. Банальная история. Несчастная любовь, разбитые надежды. В каждой благородной семье случалось нечто подобное. Всё это было до боли предсказуемо и отчасти объясняло дурной характер Катарины. Адель перечитала строчки, выведенные с таким остервенением: «Прощения не будет. Никогда». Угроза это или отчаяние? Комната тонула в ночной мгле, лишь тусклая лампа отбрасывала трепещущие тени на стены. Веки налились свинцом, а буквы плясали перед глазами, сливаясь в утомительную паутину. Адель уже почти сдалась, собираясь погасить свет, как вдруг её взгляд зацепился за имя. Имя её покойного отца. Адель резко выпрямилась в кресле, сжав корешок тетради так, что побелели костяшки пальцев. Она впилась в страницу взглядом, с жадностью проглатывая каждое слово, боясь пропустить хоть букву. «Сегодня произошло нечто ужасное, — писала Катарина, — нечто, о чём страшно даже упоминать. Ночью у mama приключился жесточайший нервический припадок. Она металась в истерике и пыталась кинуться в лестничный пролёт! Фрау Августа и горничная едва удержали её. И виной всему, как я поняла из безумных криков mama, — её гнусная, многолетняя связь с дядей Вильгельмом. Как могла она, наша mama, опуститься до такой низости? Вступить в порочную связь с братом своего мужа! Этот грех длился уже более десяти лет! То есть ещё при жизни нашего бедного papa! Я потрясена до глубины души. Дядя В. и вовсе человек недостойный. Как mama не видела этого?». «Ложь!» — хотелось крикнуть Адель, но мысль, не найдя опоры, бессильно повисла в воздухе. Адель отчаянно пыталась представить своего отца и тётю Маргарету вместе — и не могла. Мысль о какой-либо связи между ними, тем более о любовной, казалась невозможной. Это была какая-то грязная клевета. Но откуда тогда эта ледяная пустота внутри, это предательское сомнение, точащее душу, будто червь? Адель невольно задумалась об образе жизни отца. Бесконечная череда скандалов, о которых шептались в гостиных. Кутежи, после которых он неделями не появлялся дома. И главное — многочисленные любовницы. Самое странное и самое пугающее заключалось в том, что она, Адель, с детства принимала это развязное, эгоцентричное поведение как данность, как нерушимый закон природы. Отец всегда был таким — тот самый Вильгельм «сиятельный грешник», чьи пороки были столь же огромны и неоспоримы, как и состояние фрау Августы, которое он с таким размахом проматывал. Адель вызвала в памяти образы тех любовниц. Раскованные, ослепительные красавицы, яркие как райские птицы. Амазонки большого света. Виртуозные жонглёрки чужими сердцами и судьбами, вызвавшие у Адель странную смесь жгучей зависти и не менее жгучего стремления походить на них… И тётушка Маргарета. С её скромно выцветшими платьями, пахнущими лавандой и пылью прошлого века. С её вечной вышивкой в дрожащих пальцах и тихим, потухшим взором, устремлённым куда-то вглубь себя. Маргарета была не просто другой. Она была живым отрицанием самой сути тех женщин, их блеска, их власти. Нет. Этого не могло быть. Отец не мог иметь связь именно с тётушкой Маргаретой — тихой, незаметной, серой мышкой. И уж тем более — длящуюся целое десятилетие. Это абсурд! Катарина ошиблась. Она что-то не так поняла, что-то перепутала… Должна была перепутать!.. Вдруг за дверью раздался едва уловимый шорох. Адель вздрогнула. Инстинктивно, почти не думая, она сунула злополучный дневник под подушку кресла и замерла, прислушиваясь к звенящей тишине, прижав ладонь к груди. И тогда Адель увидела: из-под щели в полу медленно, почти призрачно, прополз жёлтый, помятый листок бумаги.