Выбор Адель

Едва уловимый шорох за дверью заставил Адель вздрогнуть и замереть. Рука сама потянулась к злополучному дневнику — и через мгновение он уже был запрятан под бархатную подушку кресла. В воцарившейся звенящей тишине Адель лишь сильнее прижала ладонь к груди, тщетно пытаясь усмирить предательскую дрожь. Вдруг её взгляд уловил движение у порога. Из-под узкой щели, бесшумно и плавно, наползал истрепанный листок. Пальцы онемели от напряжения, едва коснувшись шершавой бумаги. Страх сменился любопытством. Это была записка. Кривые, торопливые буквы, и множество ошибок в двух словах: «дело — срочное». Адель отодвинула тяжёлую защёлку. Дверь приоткрылась, и в комнату, словно тень, проскользнула фигура. Это оказалась Зельда. Её платье было в грязных разводах и зацепках — будто она пробиралась на коленях по земле или сквозь самую гущу терновника. — Госпожа… — проговорила Зельда, едва переводя дух. — Графиня тайно ушла в город. Через чёрный ход. Никому ни слова… Она сделала глоток воздуха, и слова понеслись торопливым потоком: — Оделась будто на прогулку, а сама — прямиком к мостовой. Ни коня, ни экипажа, чтобы шума не наделать. Я уж сразу поняла — дело-то нечисто. Адель почувствовала, как пол уходит из-под ног. Вильма явно что-то замыслила. Непременно что-то скверное, раз так скрывается. — Ты не проследила за ней? — спросила Адель. Взгляд Зельды из испуганного мгновенно стал колким, хищным. Уголки её губ поползли вверх в медленной, довольной ухмылке. Глаза жадно забегали, а пальцы принялись теребить запачканный подол — прозрачно намекая на прибавку к жалованью. — Как же не проследила, госпожа. Не зря же я новое платье об колючки порвала. Она к врачу ходила. К тому, что в темном переулке, с чёрной вывеской. Ах, этот старый шарлатан с лицом крысы, пичкавший Адель касторкой и настойкой из пиявок, когда она болела в детстве. — К врачу? Но зачем? — Этого уж я не ведаю, внутрь не заходила. Но графиня вышла оттуда не с пустыми руками — при ней была кожаная сумочка, туго набитая. И держала она её так, будто внутри не лекарства, а клубок ядовитых змей. А лицо… лицо было каменным, решительным. Потом врач высунулся вслед, они о чём-то долго перешептывались, и он вручил графине маленькую склянку. Сказал добавить содержимое в кофе. Мысль об отравлении молнией пронзила сознание Адель. Но доказательств, разумеется, не было. Никаких. Только шепот служанки и зловещие догадки. Графиня с той же вероятностью могла наведаться к врачу и по иному поводу. Со склянками следовало разобраться позже, сейчас у Адель было куда более важное занятие. — Ступай. — Голос Адель прозвучал сухо и отчуждённо. — И чтобы никому ни единого слова. Помни: моя щедрость будет зависеть от твоего молчания. Она не двигалась, пока за служанкой не закрылась дверь, не стихли её шаги в коридоре. И лишь тогда Адель, почти без сил, опустилась в кресло. Пальцы сами нащупали под бархатной подушкой переплет дневника. Теперь надо было во что бы то ни стало закончить чтение. И вернуть дневник на место, пока Катарина не хватилась. Адель быстро пробегала взглядом строки, выхватывая самые горькие откровения. Больше всего записей было об ее отце. «Ненавижу дядю В. (не хочу даже писать имя этого гнусного человека). В его присутствии mama на себя не похожа, становится нервной и истеричной. Он её унижает с таким любезным лицом, словно дарит комплименты. Не понимаю, как она это выносит.» И ниже, на следующей странице, будто приговор: «Теперь ясно, почему Августа хочет оставить всё наследство дяде В. Они чудовища. Оба». Адель почти физически ощущала едкий, ядовитый гнев, сочащийся с пожелтевших страниц. «Три дня назад — скандал. Дядя В. и mama снова схлестнулись в споре. Когда mama осторожно завела речь о возможном браке между Юлианом и Адель, дядя пришел в настоящую ярость. «Это немыслимо! Грех!» — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная ненависть. Но смешно слышать о грехе от человека со столь отвратительной репутацией. Почему мысль о союзе двоюродных брата и сестры вызвала в нём такое отторжение?» Адель на мгновение остановилась. Те же самые слова — «немыслимо», «грех» — она слышала и от Августы, когда та заставала её с Юлианом наедине. «Дальше произошло страшное. Mama бросила какую-то фразу — я не расслышала, какую. И следующее, что я увидела — это рука дяди В., с размаху бьющая mama по лицу. Снова и снова. Хочу, чтобы они исчезли. Августа и дядя В.» Адель отшатнулась, будто от физического толчка. Её отец… Неужели он мог поднять руку на беззащитную женщину? Нет, что-то тут не то. Оправдание нашлось мгновенно: Катарина всегда любила драматизировать и преувеличивать. Мало ли что могло померещиться впечатлительной девице в полумраке? Она всё исказила, увидела то, чего не было. Сжав зубы и подавив подкатывающий к горлу ком, Адель снова взяла дневник. Пальцы дрожали, когда она лихорадочно перелистывала страницы в поисках утешения или опровержения, пока взгляд не упал на новую запись. «Вчерашний день был омрачен утомительным мероприятием — похоронами графа фон Бергмана. Мне выпало сидеть рядом с тётушками покойного. О, какой же яд источал их шёпот, едва речь заходила о молодой вдове, Вильгельмине! Тетушки не церемонились и напрямую винили её в смерти графа. Причина их злобы мне ясна. Вильгельмина тщательно скрывает своё прошлое, но поговаривают, будто она была танцовщицей в третьеразрядном театре. И вдруг — сказочный взлёт: замужество с графом! Через год супруг скоропостижно скончался, оставив ей баснословное состояние. Смерть и впрямь кажется тёмной. Бедняге не было и сорока — какой недуг может скосить здорового мужчину за один день? Но тёткам мало было одной вдовы — их ядовитое внимание тут же перекинулось на Альберта, сына покойного. Сплетницы мигом заключили, будто и он причастен к смерти отца. Всё из-за того, что на похоронах юноша не проронил ни слезинки и выглядел бесчувственным. А я-то знаю, что он с утра принял изрядную дозу лауданума. Я неотрывно наблюдала за Альбертом, и мною овладело тревожное, растущее любопытство. Он так молод и уже так безнадежно опустошён! Его отрешённость — подлинная, и, кажется, я одна способна это понять…» «Что?» — Адель удивлённо приподняла бровь. Дальнейший текст был яростно зачёркнут, так что нельзя было разобрать ни слова. А после следовало: «…А уж когда тётки, понизив голос до злобного шипения, принялись толковать о порочной связи Альберта с Вильгельминой, я ушла. Этому уж я не верю. Это чистейшая клевета! Графине хорошо за тридцать. Какая уж там связь? Полнейший абсурд». Записи становились все невероятнее: «…Покойный граф был деловым партнёром второго мужа Августы…» «Сегодня от Хильды узнала омерзительную сплетню: граф умер от заражения крови после укола. Стыдно сказать, но укол был от мужского бессилия. Какая нелепость! До чего же пошлая смерть.» «Меня до сих пор пробирает дрожь при воспоминании о вчерашней сцене. Мне довелось стать невольной свидетельницей разговора, от которого я вторую ночь не могу уснуть. Августа, с лицом, источающим сладковатую, притворную скорбь, приперла к стене бледную, как полотно, Вильгельмину. Не дрогнув и не понизив голоса, Августа холодно бросила ей в лицо: «Ты убила своего мужа». И что же Вильгельмина? Та… расхохоталась. Это был невесёлый, колкий, истеричный хохот. И сквозь этот смех, больше похожий на рыдания, графиня выдохнула слова, от которых у меня похолодела спина: «А разве не ты его убила?» «Вчера в нашем поместье снова появилась графиня Вильгельмина. Я замерла у двери кабинета — не из любопытства, а потому что сквозь дубовую панель пробилось имя Альберта. Августа напрямую предложила брак между ним и одной из своих внучек. Думаю, речь шла обо мне, по праву старшинства. Но графиня отказалась, заявив, что невеста должна иметь более знатное происхождение. После ухода Вильгельмины, Августа, не меняя выражения лица, распорядилась позвать управляющего. И тут же, холодным и ровным тоном, объявила ему: графиня вскоре будет вконец разорена и сама приползёт на коленях, вымаливая этот союз». «Августа что-то затеяла. От этой мысли у меня пропадает сон. Во что она втягивает нашу семью?» «Хильда навестила нас сегодня; её посещения всегда отдают формальностью и скукой. Но на сей раз за чаем она обмолвилась, будто Вильгельмина в последнее время ищет утешения в обществе господина М. и его супруги. Общество это, надо сказать, более чем сомнительное. Господин М. прославился какими- то аферами. А потом его долги были срочно выкуплены неким анонимным лицом, кредиторы, словно стая гончих, преследуют его, требуя немедленного возврата.» «Мысль о том разговоре не выходит у меня из головы. Я слежу за делами графини Вильгельмины, и они идут всё хуже. Я не могу радоваться чужому краху, но предательская надежда шепчет: быть может, отчаяние заставит графиню передумать. Может быть, мне суждено выйти замуж?». Адель медленно оторвала взгляд от страниц. Осознание, что она нашла нечто важное, охватило её жгучим, до дрожи в коленях, чувством: она держит в руках не просто записи, а ключ к тайне, намертво связавшей судьбы Августы и Вильгельмины. Слова Катарины, её тревога, её догадки — всё сплелось в единый, гнетущий клубок. Слишком много теней. Слишком много совпадений. Почему состояние Вильгельмины стало таять именно после угроз Августы? И подозрительная смерть графа, и перешёптывания тётушек… Сведения были отрывочными, но теперь, изнутри, эта история пахла уже не сплетнями, а настоящим преступлением. Адель отчётливо поняла: самой ей с этой тайной не справиться. Решение созрело мгновенно. Адель подошла к изящному секретеру, достала лист плотной бумаги кремового оттенка и обмакнула перо в чернильницу. Кристиан Мейстер. Он ведь сам предлагал помощь. Но рука замерла над бумагой. Как же передать дневник? Устроить встречу в поместье было невозможно — нужно тайком выбраться в город. Впрочем, для Адель, в чьей груди всегда дремал дух авантюризма, это казалось сущей мелочью. Истинная проблема крылась в другом. Встреча наедине с почти незнакомым мужчиной — подобный поступок был немыслим для девушки её круга. Но разве был у неё выбор? Неуверенной рукой Адель вывела просьбу о встрече. Через два дня, на рассвете, у старой городской часовни.

***

Встреча с Кристианом требовала одного — незаметно исчезнуть из поместья. И у Адель был план. Простой и дерзкий, как сама мысль о побеге. Поздно вечером Адель вышла в коридор. Тишина была гробовой — идеальный фон для грядущего представления. На лестничном пролёте, где гулко разносился любой звук, Адель изо всех сил пнула массивную фарфоровую вазу. Оглушительный грохот, казалось, встряхнул самые стены. Не дожидаясь, пока сбежится прислуга, Адель медленно сползла по стене на пол, искусно закатив глаза в безупречной имитации обморока. Первой, разумеется, примчалась Вильгельмина. «Преследует, змея», — мелькнуло в голове. — Дорогая, что случилось? — графиня была уже рядом. — Воды! Скорее доктора! — Не надо доктора, — выдавила Адель, делая вид, что с трудом приходит в себя. — Просто… нервы. Её уже усадили в кресло. Служанка подала воды. — Тяжёлый денёк выдался, дитя моё, — голос Вильгельмины струился сладким мёдом, а взгляд был ледяным и пристальным. — Уверена, что врача не нужно? — О, нет, не надо! Мне уже гораздо лучше, — Адель сделала слабую попытку приподняться, но тут же, словно подкошенная, рухнула обратно, едва не выбив стакан из рук Вильгельмины. — Просто… я не сомкнула глаз всю ночь. Ах, не могу уснуть, сердце колотится… Ради бога, пусть мне приготовят снотворного! И чтобы завтра никто не смел меня тревожить до обеда. Мне необходим покой.

***

На рассвете все было готово к побегу. Нельзя было терять ни секунды. В последний раз встретив в зеркале собственный тревожный взгляд, Адель втиснула дневник за шнуровку корсажа. Забытый всеми потайной ход из будуара вывел её в узкий коридор, а оттуда — в каморку служанки. Из распахнутого окна вел проверенный путь: ржавая водосточная труба. Адель лазала здесь уже не раз, и её тело помнило каждую зацепку, каждый изгиб. Но на сей раз удача изменила ей. Прямо у земли, когда казалось, что самое страшное позади, нога резко соскользнула с мокрого от росы металла. Не успев даже вскрикнуть, Адель с глухим стуком рухнула в колючие объятия шиповника. Она лежала, пытаясь отдышаться и отцепить от платья цепкие ветки, как вдруг ледяная догадка пронзила её. Медленно, превозмогая боль, Адель подняла голову — и встретилась взглядом с Юлианом. Тот стоял в тени дуба, застыв с широко раскрытыми от изумления глазами, словно сам был пойман на чём-то предосудительном. — Адель? — Голос Юлиана дрогнул, выдав смесь изумления и растерянности. — Прости… я не хотел тебя напугать… Но тебе же прописали покой. — Я просто решила подышать воздухом! — выпалила Адель. Она сгребла с подола последние листья и тщетно попыталась придать себе вид невинной барышни, вышедшей на утренний променад. Ответом было молчание и густая краска, залившая щёки Юлиана. Его взгляд совершил судорожный путь: окно второго этажа, примятая листва, и наконец — подол платья Адель. Ткань, зацепившись за колючку, откровенно обнажила кружева нижних юбок. Юлиан откашлялся, будто в горле у него запершило, и, избегая смотреть на Адель, бросился помогать. — Мне казалось, я поправляюсь, — с наигранной слабостью вздохнула она, прижимая ладонь к виску. — Видимо, ошиблась. Мне бы прилечь… — Конечно. Позволь тебя проводить, — тут же, почти с облегчением, согласился Юлиан. Адель тяжело приникла к его плечу, и они медленно зашагали к дому. «Ничего. Усыплю его бдительность — и сбегу». Находясь так близко, Адель уловила едва уловимый, но устойчивый запах алкоголя. Холодная тревога сжала ей сердце. Она знала: Юлиан был склонен впадать в тяжёлую, беспросветную меланхолию, а выпивка наглухо запирала его в этой тьме. — Юлиан… — прошептала Адель, едва они скрылись в её комнате. — Что происходит? — Я не знаю, — ответил он, и каждый звук давался ему с усилием. — Это… отвратительно. В этом признании не было ни гнева, ни отчаяния — лишь одна сплошная, изматывающая неуверенность — в себе, в своих чувствах, в завтрашнем дне. Адель понимала: всё из-за того злополучного поцелуя. Но она не могла отвергнуть Юлиана. Он был для неё не просто другом или братом. Он принадлежал ей. Отвергнуть его — значило разрушить единственный знакомый ей мир. Адель открыла рот, чтобы сказать… что? Что всё наладится? Что чувства не безответны? Её маленькая игра, её тайна, её побег — всё вдруг показалось ужасно мелким и пошлым на фоне тихой трагедии, разворачивающейся в душе человека перед ней. Вместо слов Адель молча кивнула и отвернулась, делая вид, что поправляет платье. Каждая секунда в этой комнате становилась пыткой. Нужно было бежать. Кристиан ждал. Сделав шаг, Адель намеренно пошатнулась и вцепилась в Юлиана. — Проводи до кровати… я не дойду одна… — её голос стал тонким, надтреснутым, идеально передавая изнеможение, которого почти не чувствовалось внутри. Юлиан безропотно повёл её, и Адель тут же возложила на него всю тяжесть своего тела, утрируя слабость в каждом шаге. Добравшись до кровати, она с театральным вздохом опустилась на подушки. — Мы поговорим позже, хорошо? — выдохнула она. — Обещаю. И прежде чем Юлиан успел опомниться, Адель легонько потянула его к себе, коснувшись губами его губ. А затем внезапно прижалась всем телом, и её поцелуй стал уже не ласковым, а отчаянным и горьким, как слёзы. В нём была вся её тревога, вина и сожаление. Это была не страсть соблазнения, а страсть тонущего — и оттого в тысячу раз сильнее и беспощаднее. Адель отпрянула, едва дыша, ее губы горели. — Теперь оставь меня, прошу. Я буду спать. — прошептала она. — И не беспокойся… Мы поговорим… Сегодня же вечером. Юлиан осыпал благодарными поцелуями её ладони и, не глядя, стремительно вышел, притворив дверь. Адель замерла, слушая, как его шаги затихают в коридоре. А потом на неё обрушилась тишина — гулкая, давящая, невыносимая. Пора. Адель медленно поднялась с кровати, с холодной решимостью повернула ключ в замке и снова устремилась к окну. На этот раз ничто не мешало ей.