Дикая охота

      Она не сразу слышит мягкий стук в дверь, убавив мурлыкающую из колонки музыку и прислушавшись к звукам со стороны улицы. Когда учтивый, но настойчивый стук повторяется, Конни ловко спрыгивает с дивана, откинув журнал прочь, и направляется к двери.         — Добрый день, Конни.         На пороге дома Палмеров стоит не кто иной, как Иосиф Сид. В белоснежной рубашке и перекинутым темно серым пиджаком через плечо. Конни на секунды теряет дар речи, но теплая улыбка мужчины стремительно вытягивает ее из ступора.         — Папы нет дома, — негромко произносит Конни.          — Знаю. Я пришел к тебе.         Меж аккуратных девичьих бровей пролегает неглубокая озадаченная морщинка, но Палмер сразу делает шаг в сторону и пропускает незваного гостя в дом.       Лето в Монтане порой бывает убийственным. Иосиф любезен и учтив, когда Конни приносит ему в гостиную холодный лимонад. Девушка замечает проступивший на мужской шее пот и не понимает, отчего Иосиф не расстегнет рубашку хотя бы на пару пуговиц, тем самым немного облегчив себе существование в этот душный субботний день.          Или же статус проповедника своей же церкви подразумевает соблюдения в том числе особого дресс-кода?         Сид располагается на диване, поэтому Конни устраивается в глубоком кресле рядом, подобрав под себя ноги и устремив на мужчину растерянный взгляд. Гость молчит, с интересом изучая интерьер гостиной, будто находится тут впервые в жизни.          Подобная тишина в этом доме для Конни просто невыносима. Поэтому она все же спрашивает:         — Я могу вам чем-то помочь?       Иосиф переводит взгляд на Конни и слегка улыбается, отставив стакан с лимонадом на деревянный кофейный столик. Он словно собирается с духом, чтобы начать будто бы неприятную беседу.         — Я бы хотел просто поговорить, — Сид замолкает, опустив взгляд на свои ботинки. Затем, слабо качая головой, добавляет: — Однако, я должен быть откровенным. Мне действительно понадобится твоя помощь. Но, клянусь, это не главная цель моего визита.         — Что за помощь? — в недоумении охает девушка.         — Об этом позже, — снова качает головой Иосиф, подаваясь ближе. — Лучше расскажи о себе, Конни.         Она хлопает глазами словно несмышленый зверек, что не может не вызвать у Отца искреннюю нежную улыбку.         — Мы виделись, когда ты была еще совсем юной. Но уже тогда я почувствовал удивительную теплоту твоей души. И вот, спустя много лет, я встречаю тебя на своей проповеди: повзрослевшую прекрасную девушку, чья душа все так же удивительна и чиста. Наша встреча в тот день явное божье проведение, и грехом было бы не откликнуться на него.         Конни лишь нервно усмехается, а щеки ее покрываются легким румянцем.       — Понимаю, ты меня почти не знаешь, но этого и не нужно. Ко мне приходят десятки людей, с которыми мы видимся впервые в жизни. Но это не мешает им быть откровенными, а мне понимать их волнения и горести. Я сердцем чувствовал, что непременно должен поговорить с тобой. И вот я здесь.         — О чем поговорить? Если честно, я не совсем вас понимаю.         — О твоей душевной боли. Я прекрасно вижу, что сердце твое неспокойно, дитя, — Конни слабо вздрагивает, когда Иосиф резко хватает ее за руки. — Мне кажется, я знаю причину твоих страданий.         Конни должно быть страшно, но в его голубых глазах она видит лишь непоколебимое тепло и искреннюю заботу. От этого взгляда хочется одновременно плакать и смеяться.         — Позволь мне поддеть эту рану, — Иосиф чуть кривится, словно эти слова приносят ему вполне реальную боль. — Это неприятно, тяжело, но после ты почувствуешь облегчение и… свободу. Сдается, ты ни с кем толком об этом и не говорила за все эти долгие годы.       Откуда он может все это знать? Кажется, что Иосиф Сид действительно умеет читать людские души и проникать в самую их сердцевину. Чувствовать, что чувствуешь ты и полноценно разделять эту невыносимую ношу.         — Я правда все еще не понимаю о чем вы говорите.         Теперь Конни страшно. Она хочет, чтобы Иосиф прекратил смотреть так, будто с легкостью считывает все ее мысли и желания. Будто для него нет ничего сакрального и утаенного.         Мужчина понимающе улыбается и отпускает запястья девушки. Гость поднимается с дивана, подходит к окну и, сложив руки в замок, долго глядит на силуэты гор, виднеющиеся за верхушками старых сосен.         — Очень красивые места, — произносит Иосиф. — Я какое-то время жил в городах, таких шумных, грязных, абсолютно жестоких и бездушных. И я каждый день благодарю Бога, что он привел меня и моих братьев сюда. Здесь я чувствую, что никакие оковы больше не стискивают меня.       После Сид погружается в молчание, а в голове Конни успевает зародиться страх, что в любой момент с лесопилки может вернуться отец, застать Иосифа в их доме и окончательно взбеситься. И никакие оправдания не спасут Конни от очередной волны желчи и упреков со стороны Илая.         Нужно немедленно выпроводить лидера «Врат Эдема» прочь. И плевать, что Конни может прослыть после такого неотесанной грубиянкой.         — Я неплохо знал твою мать.         Конни, собравшаяся уже подняться с кресла, резко застывает и устремляет ошарашенный взгляд в сторону Иосифа, продолжающего изучать прекрасный пейзаж за окном.         — Она не раз обращалась ко мне за советами.         — Какими советами?         Иосиф оборачивается лишь для того, чтобы одарить выбитую из колеи девочку снисходительной улыбкой.         — Извини, но я не имею права тебе рассказать. Тайна исповеди.         Личико девушки кривится в смятении. Иосиф говорит загадками, но при этом явно пытается донести что-то до разума Конни. Почему же он ходит вокруг да около и не скажет о цели своего визита напрямую?          — Полиция так и не нашла никаких следов, я прав? — с участием спрашивает Иосиф.       Ответом служит слабый кивок, а вот большие зеленые глаза горят от жажды и глупой надежды получить от Сида хоть крупинку новой информации о ее бесследно пропавшей матери.         — Соболезную, дитя. Твоя мама была воистину замечательной женщиной. Она была добра ко мне. Одна из немногих, кто протянул руку помощи в непростое для моей семьи время. Она меня понимала. И ее внезапное исчезновение потрясло не только вас, поверь.          — Так вы ничего не знаете о том, куда она могла уйти? — в голосе Конни звучит отчаяние, а тонкие пальчики до боли впиваются в кожаную обивку дивана.         — О, дитя, — с горечью качает головой Иосиф, присаживаясь на корточки рядом с побледневшей Конни. — Как бы я хотел дать ответы на твои вопросы. Но некоторые вещи Господь для нас оставляет в неведении.         Против воли из глаз Конни начинают течь слезы. Она не позволяет себе плакать при посторонних, но слова Иосифа будто вскрывают внутри нее давно затянувшуюся рану, которая снова начинает кровоточить и болеть.         — Ты скучаешь по ней? Тебе ее очень не хватает, верно? — негромко спрашивает Сид, поглаживая всхлипывающую девушку по мягким темным волосам.       Конни может лишь в очередной раз кивнуть, не в силах побороть поднимающуюся из глубины горечь утраты. После неожиданного исчезновения матери все пошло по наклонной: косые взгляды в сторону Конни сопровождали ее всю среднюю и старшую школу, отец замкнулся в себе и огрубел. Илай до сих пор не может залатать свое разбитое сердце и смириться, продолжая носить обручальное кольцо на пальце и не прикасаться к личным вещам миссис Палмер, будто та в любой момент может вернуться домой.          И за пеленой собственной скорби Илай не видит, что его родная дочь тоже страдает.         — В слезах нет ничего постыдного, — теперь Иосиф слегка обнимает девушку за плечи. — Выпусти наружу всю боль, позволь себе побыть слабой. Я здесь чтобы помочь тебе в этом. Ты ведь совсем одна. Тонешь в неведении и страданиях каждый божий день, и никто не хочет даже выслушать тебя. Я понимаю, что ты чувствуешь, дитя. Поверь, прекрасно понимаю.         Ситуация не кажется ей странной. Наоборот, будто все так и должно быть. Она не чувствует неловкости или стыда из-за своих слез, а объятья Иосифа не вызывают ничего, кроме тепла и ощущения защиты.       Вскоре Конни затихает. Затихает и ноющая, удушающая боль в сердце. В покрасневших глазах девушки теперь мирно плещется покой. Она не знает, как Иосиф это делает. В Бога Конни никогда не верила, поэтому и не воспринимает многие изречения Сида всерьез.          Но все же в нем есть какая-то незримая сила. Палмер еще этого не осознает, но она постепенно начинает понимать жителей долины, решивших найти спасение в исцеляющих объятьях Отца.         — Простите за это, — хмыкает Палмер, шумно сморкаясь в одноразовый платок и в смущении пряча от Сида глаза. — Не знаю, что на меня нашло.         — Конни, — теперь Иосиф берет ее за руку осторожно, тем самым призывая девушку посмотреть на него. — Я счастлив, если сумел хоть немного помочь. Ведь я не понаслышке знаю, как важно иметь рядом людей, готовых выслушать и разделить горести.         Они сидят в тишине еще какое-то время, пока Иосиф не признается, что ему пора возвращаться в церковь. Уже у выхода Конни резко вспоминает и о причине появления в ее доме лидера «Врат Эдема».         — Иосиф, — она хватает его за рукав, тем самым останавливая мужчину, — вы же говорили, что нуждаетесь в моей помощи?         Сид опускает теплую ладонь на плечо девушки, одаривает ее странной улыбкой и произносит:         — Ты уже помогла мне, Конни, — он не обращает внимания на ее изумленное выражение лица. — И знай, что «Врата Эдема» протягивают руку помощи каждому, кто этого просит. Если вдруг захочешь снова поговорить, то ты знаешь, где меня искать, дитя.

✣ ✣ ✣

      Молодой беркут плавно уходит на очередной круг, расправив свои длинные широкие крылья с белыми пятнами и темной каймой. Эта птица способна разглядеть зайца на расстоянии в полторы мили. А надбровная складка, благодаря которой пернатый хищник имеет этот знаменитый хмурый взгляд, защищает его глаза от яркого солнечного света.         Именно поэтому беркут спокойно парит в безоблачном небе и ничего не мешает ему выслеживать свою добычу. Внезапно птица издает глухой клекот и пикирует вниз. Подобно выпущенной стреле, хищник стремительно летит прямиком в озеро. Когда до безмятежной водной глади остаются считанные дюймы, беркут изгибает свои мощные крылья, ловит воздушный поток и резко взмывает ввысь.          Встревоженная поверхность озера и сверкающая в солнечных лучах золотая форель, крепко сжатая в цепких когтистых птичьих лапах – доказательства успешной охоты беркута.         Наблюдающая за всем этим Конни лишь тихо вздыхает, провожая стремительно удаляющегося от озера Лэнгфорд беркута восхищенным взглядом. Отец учил ее ремеслу настоящего охотника, а вот мама, с отличием окончившая в свое время биологический факультет, успешно привила дочери страстную любовь к природе.       Миссис Палмер часами напролет могла сидеть в их маленьком садике и разглядывать лепестки лилий или наблюдать за цветением кастиллеи. Бродя по лесным опушкам, она подбирала с земли шишки, приносила их домой и рассказывала дочери о голосеменных растениях, вертя перед сосредоточенным лицом ребенка найденным трофеем.         Раньше родители часто выбирались в походы или уезжали к озеру хотя бы на денек. Отец ловил рыбу, мама бродила по берегу и разглядывала кружащих в небе белоголовых орланов и бакланов, а Конни, только недавно научившаяся крепко стоять на ногах, шатаясь и звонко вереща, носилась за прыткими белками в глупой надежде поймать юркое животное хотя бы за его прекрасный пушистый хвост.         Кажется, это все было очень давно и с кем-то другим. Счастливыми незнакомцами, моменты из безоблачной жизни которых каким-то образом отпечатались в памяти Конни.         Озеро Лэнгфорд ожидаемо спокойно. Конни сидит на берегу с утра. За это время Палмер стала свидетельницей завтрака семейства медведей Гризли, которые, слава богу, не обратили на девушку совершенно никакого внимания. Медведица ловко вылавливала форель и швыряла ее своим лопоухим и неуклюжим медвежатам, беззаботно резвящимся рядом с матерью.       К полудню на берег опасливо вышла пара чернохвостых оленей. Пока тонкая изящная самка жадно пила воду, самец охранял покой своей возлюбленной, вертя узкой головой и внимательно оглядывая местность на предмет опасности. И снова Конни для этих животных будто и не существовало.         Беркут со своей добычей давно скрылся где-то среди верхушек деревьев, поэтому Конни, подобрав с земли найденную у опушки шишку, принимается ее рассматривать, напевая себе под нос приставшую со вчерашнего вечера песню.

— Старый ковбой отправился верхом, В один пасмурный, дождливый день…*

      Еловую шишку можно легко узнать по продолговато-цилиндрической форме, в то время как шишка, например, лиственницы яйцевидной формы. От матери Конни переняла привычку таскать в дом найденные в лесах шишки, и ставить их на полки. Отцу это до одури не нравится, поэтому Палмер, скривив лицо, швыряет найденный трофей в озеро.

— Остановился он передохнуть, на вершине склона, Как вдруг увидел…

      Раньше она не ходила в эти места. Но в последние дни ноги будто сами несут ее сюда. Девушка уже догадывается о причине, но не хочет признаться себе в этой глупой, безрассудной нелепости.         Если Конни действительно неосознанно ищет с ним встречи, то проще будет найти его на проповедях Иосифа, а не выслеживать Иакова Сида у озера, где он был, возможно, первый и последний раз.       Она никак не может найти разумное объяснение навязчивому желанию еще разок хотя бы увидеть неприступного для многих Солдата, поэтому оправдывает свои частые вылазки к Лэнгфорду простой жаждой уединения.

— … Увидел он несущихся всадников, И услышал он их горестный клич…

      Ведь в этих местах практически невозможно столкнуться ни с одной живой душой.         — Такими темпами ты распугаешь всю живность в округе.         Прозвучавший позади голос заставляет девушку резко замолкнуть. Ее сердце в ужасе пропускает удар, а затем принимается в приступе паники больно колошматить по ребрам. Возможно, ей просто мерещится, но когда Конни медленно поворачивается в сторону незаметно и абсолютно бесшумно подошедшего к ней человека, то чувствует, как стремительно отливает от лица кровь.         Иаков Сид глядит на нее с легким прищуром, зажав зубами дымящуюся сигарету. Конни и не сразу замечает неплохую винтовку, мирно покоящуюся на мужском плече.       — Может, у вас такие местные обычаи?       Конни молчит, неотрывно глядя на Иакова. Она искала с ним встречи, но даже не надеялась, что это вообще произойдет. И теперь девушка совершенно не знает, что делать.         — Я тебя напугал? Или ты внезапно разучилась говорить?         — Извините, — каким-то чудом давит из себя Палмер. — Я думала, что одна здесь. Не хотела вам мешать.         Иаков пару секунд глядит на нее, а затем качает головой и тихо смеется. У него грудной, мягкий и удивительно живой смех. Конни резко отворачивается, чтобы скрыть проступающий на щеках нервозный румянец и обхватывает колени слабо дрожащими руками.          Сид меж тем подходит ближе, снимает винтовку и садится рядом с Конни, слегка задев своим плечом ее предплечья. Палмер слабо вздрагивает и надеется, что мужчина этого не заметил.         Пять долгих минут они сидят в полнейшем молчании. Обезумевшее сердце уже трепыхается где-то в районе глотки. Конни то и дело искоса поглядывает на мирный профиль Иакова и пытается угадать, о чем тот может размышлять. В какой-то момент ей начинает казаться, что мужчина впал в глубокую задумчивость и попросту забыл о присутствии рядом Конни.         — Как хорошо ты знаешь здешние места? — внезапно спрашивает Сид, глядя на возвышающиеся за озером безмолвные горы.         — Я родилась здесь, — замявшись, отзывается Конни, — так что вполне неплохо.         — Вполне неплохо? — переспрашивает с ухмылкой Иаков. — Родись я в подобных местах, то к твоему возрасту знал бы их вдоль и поперек.         — Каждый камень и куст я, конечно, не помню, — фыркает Конни, мотнув головой, тем самым отгоняя от себя назойливого комара. — Но уж точно не пропаду здесь даже зимой.         Иаков слегка изгибает бровь, как бы задавая немой, но вполне понятный вопрос.         — К зиме с гор спускается очень плотный туман, — поясняет Палмер, зачем-то указывая в сторону суровых темных вершин, — бо́льшая часть округа погружается во мглу чуть ли не до марта. В это время даже пешком по тропам ходить небезопасно. У наших соседей в позапрошлом декабре пропал сын. Нашли его только в апреле у подножия Вдовьей бухты. Видимо, не заметил обрыва и сорвался вниз.         — Занятно, — только и произносит Сид.       Удивительно, но паника постепенно утихает. Сердце все еще трепыхается подобно перепуганной колибри, но кровь теперь бурлит от чистого девичьего любопытства. Они снова погружаются в длительное молчание, за время которого Конни успевает внимательнее изучить внешность мужчины.         Его армейская куртка выглядит изношенной, но заметно, что за вещью бережно следят. Разобрать инициалы на поблескивающих в свете солнца армейских жетонах у нее не получается, а вот покоящаяся на груди вместе с ними кроличья лапка вызывает слабое недоумение.         Но взгляд все равно против воли притягивают жуткого вида отметины на открытых участках тела Иакова. Если на лице его они еще кое-как неприметны за густой рыжей бородой, то на больших мужских руках выглядят просто чудовищно. Будто сильнейшие солнечные ожоги и давние волдыри, непонятно каким образом полученные.         Сид ощущает на себе изучающий взгляд, от которого ему становится некомфортно. Пора бы уже, черт побери, давно привыкнуть к тому, что все глазеют на это уродство. Вечное напоминание о службе и жестоких испытаниях в богом забытых пустынях.         Конни замечает резкое напряжение и недовольство в лице Иакова и поспешно отворачивается, мысленно покрывая себя всевозможными ругательствами.       — А вы… служили? — когда ставшее заметно напряженным молчание превращается в пытку, Конни решает хотя бы попробовать завязать непринужденную беседу.         — Ты удивительно проницательна, — отзывается Иаков. — И как догадалась?         Нескрываемая едкость в его голосе отдается колкой обидой в груди Конни. Поэтому девушка растерянно клонит голову к груди и принимается сосредоточенно ковыряться носком ботинка в сыром песке.         — В Ираке, — спустя минуту подает голос Иаков. — Воздушно-десантные войска.         Девушка поднимает голову и в ее удивительно больших глазах Сид видит одно лишь почтительное любопытство. Она кажется совсем ребенком, и дело тут не только в круглом, узком личике, больших глазищах и тонкой фигурке. Дочь Палмера больше походит на беззащитную фарфоровую куклу, и представить ее с луком в руках, безропотно выпускающей стрелу в какого-нибудь оленя, у Иакова ну никак не получается.         — Вам было там нелегко, — тихо отзывается Конни. Она не спрашивает, только легко и метко констатирует действительность. — Мой дед каким-то чудом прошел Вьетнам. Помню, как он подрывался посреди ночи, хватался за ружье и бежал в лес убивать «узкоглазых».         — Он жив?         — Нет, умер от рака, когда мне было десять. Отец рассказывал, что до войны он был совсем другим человеком. Наверно, то, через что там проходят люди, что они видят и делают, их меняет. А многих просто калечит, не только физически. Обычным людям этого никогда, наверно, не понять.        К своему удивлению, Конни удается легко и свободно говорить в присутствии Иакова. Если не смотреть на него и не думать о горящих чем-то недосягаемым зеленоватых глазах, пронизывающих каждую клеточку тела. Палмер также прекрасно понимает, что, скорее всего, ее болтовня Сиду совершенно безразлична.         Солдат тушит тлеющую сигарету о подошву своего армейского ботинка, затем убирает окурок в нагрудный карман, видя, как Конни старается незаметно ловить взглядом каждое его движение.         — Твой отец служил?         На этот вопрос девушка лишь отрицательно мотает головой, сосредоточившись на разрытой ею же самой небольшой ямке в песке.         Не хочет смотреть в глаза или просто по природе своей стеснительна? Иаков остро чувствует исходящее от девочки напряжение, но при этом Солдат ощущает и покоящуюся где-то на самой глубине силу. И это сбивает его с толку. К этой девочке Иакову страшно было бы и прикоснуться, чтобы ненароком не сломать. О какой еще силе с ее стороны может идти речь?       — Я могу спрашивать вас о… церкви? — внезапно и очень несмело интересуется Конни, отчего Иаков слегка озадаченно глядит на ее профиль. — О коммуне, которой управляет ваш брат?         — О «Вратах Эдема»? Думаю, на все твои вопросы понятнее может ответить любой из моих братьев, но точно не я, — Иаков не очень-то и любит обсуждать детище, созданное Иосифом. Однако, еще раз глянув в сторону девушки, старший Сид тихо вздыхает и говорит: — Что ты хочешь знать?         — Как Иосиф пришел ко всему этому? Создать свою церковь? С ним правда говорит Бог или это какая-то метафора его учений? И о каком еще Коллапсе идет речь?         — Это лучше узнать у самого Иосифа.         — Тогда как к этому пришли вы? Вы тоже верите в Бога и этот Коллапс?         — Это долгая история, — Иаков морщится, принимаясь сосредоточенно рассматривать свои мозолистые грубые ладони. — Но ты недавно сказала очень правильную вещь. Война действительно калечит. И если бы не Иосиф, то я… короче, он помог мне найти свое предназначение, увидеть истину и осознать, наконец, для чего я был рожден. Есть Бог или нет, не в этом дело. Я верю, что человечество достигло своего пика, и дальше нас ждет что-то ужасное. Иосиф тоже это понимает. И он единственный, кто пытается достучаться до людей. Именно поэтому я следую за ним.       — Он действительно может помочь? — в голосе Палмер звенит странная напряженность, вынуждающая Иакова против воли заглянуть в переполненные сомнением зеленые глаза. — Может помочь любому?         — Да, — спустя некоторое время кивает Сид.       И снова они погружаются в молчание, каждый раздумывая о своем, потайном и неприступном для чужих глаз.         — Почему мой отец не дает вам покоя? — этот вопрос звучит внезапно даже для самой Конни. Но слов назад не воротишь, поэтому девушке, превозмогая смущение, приходится продолжать: — Зачем вы так хотите выкупить у него эту несчастную лесопилку?         — А что об этом говорит сам Илай? — ловко огибает щекотливую тему Иаков, устремляя взор прямо на Конни, отчего девушка снова начинает чувствовать робость.         — Папа не говорит со мной о своих проблемах, — понурив голову, отвечает Палмер. — Он считает меня слабой.         — Он прав?         Конни резко оборачивается и смотрит прямо в глаза Иакова. Теперь он не улыбается, в его взгляде нет ни намека на издевку или ехидство. Иаков ждет от нее прямого и максимально честного ответа, словно от этого многое зависит.         — Нет, он совершенно не прав, — чеканит Палмер с еле скрываемой злобой, гудящей в каждом произнесенном слове.         — Но ведь он учил тебя охоте? — Иаков продолжает закидывать ее вопросами, резко поднимаясь с места. — Умеешь пользоваться этой штукой?       Он потягивает свою винтовку, соблазнительно поблескивающую в свете ускользающего за вершины гор солнца. Выражение лица Конни озадаченное, но в зеленых глазищах стремительно просыпается азарт, безжалостно давящий всю робость и стеснительность.         — Конечно, — отзывается Палмер, поднимаясь следом и отряхивая джинсы от песка. Конни не питает страсти к подобному оружию, но аккуратная, действительно красивая и, на взгляд, совершенная винтовка Сида словно умоляет коснуться ее хотя бы разок.         — Называешь себя хорошим охотником, вот и посмотрим, как ты стреляешь.         Удивленная и заметно замявшаяся Конни вызывает у Иакова легкий смешок. Ему хочется понаблюдать за девочкой в действии и понять, прав ли Солдат насчет немногословной дочери упрямого Палмера.         — Хотите, чтобы я стреляла из вашей винтовки? — переспрашивает Конни, не веря своим ушам.         — Что ты там говорила? Можешь подстрелить кролика с расстояния шестидесяти футов? — Иаков будто ее вообще не слышит, оглядываясь по сторонам и выискивая что-то.         Он замечает еле виднеющийся у опушки старый сухой пень, до которого, на глаз, где-то футов семьдесят, и указывает в его сторону.         — Давай, попробуй попасть в тот старый пень.         — Вы серьезно? — Конни все еще недоверчиво косится в сторону мужчины, настойчиво протягивающего ей винтовку.         — Боишься промазать?       Он приметил это еще в первый их разговор. Скромная девочка, которую слишком просто выбить из колеи и поддеть ее гордость. Большие глаза тут же начинают полыхать, а личико принимает суровые очертания. Словно распушившийся недовольный птенец.         Конни бережно забирает оружие из рук Иакова, пару секунд сосредоточенно рассматривает винтовку, а затем оборачивается в сторону выбранной Сидом мишени и встает в стойку.         — Нет, так не пойдет, — тут же раздается где-то рядом голос Иакова. — Не напрягай шею, расслабь плечи, — он без церемоний хватает ее за талию, заставляя тем самым чуть развернуть корпус по направлению к мишени.         Палмер непроизвольно задерживает дыхание, а виднеющийся через прицел несчастный пень теперь походит на нечеткое размытое пятно.         — Правая нога определяет высоту и направление, это важно для баланса, — Сид легонько бьет носком своего ботинка по пятке Палмер, тем самым корректируя ее стойку. — Теперь успокойся, я даже здесь слышу, как колошматит твое сердце. Не целься слишком долго, затекут руки.       Вкрадчивый, поучительный голос Иакова звучит совсем рядом, и Конни стоит больших усилий заставить себя не обращать на это внимания и сосредоточится на пне.         И когда ее палец бережно ложится на спусковой крючок, прямо возле уха раздается грудной полушепот:         — Это сложнее, чем подсматривать за людьми в бинокль, верно?         Руки ее вздрагивают, но палец уже давит на спуск. Отдача у винтовки Иакова на удивление небольшая, но Конни и так понимает, что пуля пролетела намного выше мишени.          За ее спиной раздается громкий, искренний мужской смех, а вот у Конни просто не хватает духу обернуться и взглянуть Иакову в глаза.         — Вы специально меня отвлекли, — прокашлявшись, негромко бубнит Палмер, крепче стискивая в слабо дрожащих пальцах холодную винтовку.         — Хороший охотник никогда не отвлечется на раздражители.          Она все же оборачивается и видит на лице мужчины легкую ухмылку. Его глаза горят азартом, таким старшего из Сидов Конни еще никогда не видела.         — Хочу попробовать еще раз, — уверенно произносит девушка.         — Хорошо, — довольно хмыкает Иаков, складывая руки на груди. — Начни все сначала.

✣ ✣ ✣

      Она не может вспомнить, как вышла из дома и зашагала прямиком в теплую летнюю ночь. Ей руководило одно лишь желание идти. Как можно дальше от этого проклятого безмолвного дома. Порой тоска и одиночество становятся особенно нестерпимыми. И сегодня как раз один из тех вечеров. Она пыталась дозвониться до отца, но тот, разумеется, в очередной раз решил заночевать на своей поганой лесопилке.       А она снова должна молча собирать расставленную посуду для ужина на две персоны и выкидывать в помойку стейк и гарнир, так как с самого утра кусок в горло не лезет.          Конни просто идет по освещенному фонарями шоссе, закутавшись в толстовку и понурив голову. Лучше быть здесь, чем в деревянной коробке, вызывающей одни лишь болезненные воспоминания.         Она останавливается спустя час непрерывной ходьбы и впервые за все время пытается осознать логику своих действий. Но логики никакой, разумеется, нет. Поэтому Палмер оглядывается по сторонам, стараясь сориентироваться в местности и понять, как далеко она забрела.         За спиной в какой-то момент раздается звук приближающейся машины, и за поворотом вскоре появляются две горящие фары. Автомобиль притормаживает рядом с Конни, и девушка замечает, что это белый пикап. Машина «Врат Эдема».       — Ты что бродишь тут совсем одна? — водитель опускает стекло и глядит на Конни с легким порицанием. — Хочешь, чтобы тебя пума подрала?         — Я просто… гуляю, — девушка запускает руки в карманы толстовки и слабо улыбается. Странно, но за последнее время люди из церкви Иосифа Сида перестали вызывать у нее напряжение или трепет.         — Знаешь, — фыркает светловолосый водитель, качая головой, — не лучшее время и место ты выбрала для прогулок. — Он снова оглядывает девушку, а потом спрашивает: — Как тебя зовут?         — Конни, — хоть в школе их и учили не разговаривать с незнакомцами, но чернеющий на дверце пикапа символ «Врат Эдема» вселяет в девушку странное чувство защищенности.         — Конни? — переспрашивает мужчина, внимательнее вглядываясь в черты лица собеседницы. — Твой отец не Илай Палмер часом? — когда Конни кивает, светловолосый сектант внезапно издает громкий смешок. — Черт, я-то помню тебя совсем малюткой, поэтому и не узнал сразу. Меня зовут Джордан. Вот ты меня, наверно, совсем не помнишь. Я работал у твоего отца на лесопилке, пока…         — Пока он вас не уволил, — осторожно заканчивает за мужчину Конни. Она бы ни за что не признала в этом подтянутом и абсолютно трезвом человеке того пьянчугу, которого Илай чуть ли не спустил с лестницы, когда Джордан в очередной раз напился в свой рабочий день.         Мужчина какое-то время пристально глядит на девушку, а та, в свою очередь, успевает рассмотреть причудливые татуировки на мужских руках, сжимающих руль. Если ей не изменяет память, то раньше у этого человека не было никаких татуировок.       — Подвезти домой? — наконец предлагает Джордан, кивая в сторону пассажирского сидения. — Не бойся, я тебя не обижу.         Конни задумчиво глядит на Джордана, человека, явно нашедшего свое место в числе последователей Иосифа Сида. Видимо, об Отце говорят правду: он способен спасти любую душу.         — Но я не хочу домой, — признается Палмер.         Джордан снова оглядывает ее, словно решает что-то в своей голове, а затем произносит:         — Мне нужно съездить в сторону Хенбейн, передать кое-что Иоанну Сиду, если ты знаешь, кто это такой…         — Да, я знакома с Иоанном, — кивает Палмер. — И с Иосифом тоже.         — Вот оно как! — не скрывает изумления Джордан, а затем, улыбнувшись, говорит: — Значит, ты вполне можешь составить мне компанию, Конни. Уверен, там, куда я направляюсь, тебе будут рады.       Место, куда ее привозит в итоге Джордан, можно назвать временным лагерем. Мужчина тут же извиняется и исчезает среди многочисленных членов «Врат Эдема», толпящихся у небольших костров то тут, то там. Палмер ощущает на себе заинтересованные, совершенно беззлобные взгляды, но никто из присутствующих ни слова не говорит о том, что человек извне посмел нарушить границу их территории.         — Палмер? — внезапно раздается знакомый голос, после чего Конни оказывается в крепких девичьих объятьях. — Как замечательно, что ты тоже тут!         — Аманда? — Палмер просто не верит своим глазам. — Что ты здесь делаешь?         — Как что? Я праздную со своей семьей, глупышка.         Ошарашенная Конни отстраняется и принимается рассматривать широко улыбающуюся подругу. Ее некогда светлые длинные волосы теперь еле достают девушке до плеч. Облаченная в белую рубашку и светлые просторные брюки, Аманда выглядит более худой и замученной. На руках ее даже в полутьме видны огромные, алеющие синяки и непонятные отметины. Однако большие синие глаза подруги горят искренним счастьем и умиротворением.       — Господи, ты во «Вратах»? — выдыхает Конни, что вызывает у Аманды приступ звонкого смеха. — Когда ты успела? А что твои родители?         — Я и не ждала, что они поймут. Поэтому просто поставила их перед фактом и ушла до того, как отец сумел помешать, — фыркает блондинка и, подхватив Конни под руку, утягивает ее вглубь лагеря. — Знаешь, Иосиф мне очень помог разобраться в себе и понять, что раньше я все делала неправильно. Постоянно действовала в угоду родителям и их приземленным, лишенным смысла взглядах на жизнь. Но теперь я все поняла.         — Поняла, что должна стать набожной хиппи? — невольно изгибает бровь Палмер, но Аманда даже не обращает на эту колкость внимания.         — О, Конни, ты пришла в очень важный и знаменательный вечер. Уверена, именно Господь привел тебя к нам.         — Вообще-то, это сделал Джордан, — отзывается Палмер, то и дело встречаясь взглядами с давними знакомыми, так же как и Аманда нашедшими себя в коммуне Сида. — А что такого важного в сегодняшнем вечере?         Аманда останавливается и указывает в сторону возвышенности. В сравнении с родными горами Уайттейл этот пик кажется Конни до смешного крохотным.       — Сегодня Иоанн, наконец, отвоевал регион у городского совета, — с нескрываемой гордостью начинает пояснять Аманда. — Теперь вся эта земля принадлежит «Вратам Эдема» и на этом самом пике в скором времени мы начнем возводить место паломничества.         Глаза Конни против воли округляются, но воодушевленная подруга снова ничего не замечает, крепче стискивая руку собеседницы.         — А на самой вершине мы возведем великолепную статую Отца, — с придыханием шепчет Аманда, не отрывая блестящих в полутьме глаз от возвышенности. — Только представь, как это будет прекрасно.         Палмер невольно оглядывается по сторонам, так как члены «Врат» вдруг резко оживляются, принимаются бормотать и перешептываться.       — Познакомь меня со своей подругой, Аманда, — рядом с ними раздается мягкий, нежный девичий голос.          Конни оборачивается и тут же встречается взглядом с Рейчел. На ее губах все та же проникновенная улыбка, отчего Палмер против собственной же воли начинает улыбаться в ответ.         — Это Конни Палмер, — отзывается Аманда, одаривая девушку чуть ли не влюбленным взглядом. — Моя лучшая подруга еще с начальной школы. Разве не прекрасно, что сегодня она вместе с нами, Вера?         Конни удивляет то, что Аманда называет Рейчел другим именем. Но сомнений в том, что перед ней та самая девочка-наркоманка нет никаких.          — Да, мои братья говорили о тебе, — улыбается Рейчел, нежно поглаживая Конни по щеке. Ее прикосновения тут же отдаются в животе снопом наэлектризованных искр. — Мы все надеялись, что когда-нибудь ты порадуешь нас своим присутствием, Конни. И вот, ты здесь. Все как и говорил Отец.         Она даже не успевает ничего сказать или сделать, а Рейчел уже ловко натягивает на ее голову венок из странных белоснежных цветов, имеющих резкий сладкий запах, от которого моментально начинает кружиться голова.         — Надеюсь, ты останешься с нами? — голос Рейчел звучит как нежнейший перезвон мягких васильков. — Сейчас будут танцы.         В такт словам девушки где-то недалеко один из сектантов принимается наигрывать на акустической гитаре незнакомый для Конни мотив. Меж тем голова ее становится легкой, мысли стремительно утекают куда-то прочь, а ноги в какой-то момент предательски подкашиваются.       — Осторожнее, — рядом с Палмер раздается голос Джордана, крепко схватившего ее под руку. — Боже, Конни, ну у тебя и взгляд. Ты словно до смерти перепуганный олененок. Просто вылитый Бэмби.         Она пытается выдавить из себя хоть слово, но путаница в голове совершенно дезориентирует. Подсознательно Конни понимает, что дело может быть в сладком запахе неизвестных цветов. Но когда она пытается стянуть с головы венок, рука Рейчел тут же ее останавливает.         — Давай же, Конни, — Аманда снова заливается смехом, а бодрая музыка и присоединившийся к ней хор из голосов становится заметно громче, — потанцуй с нами! Нечего корчить из себя недотрогу! Видели бы вы, как она отплясывала на Выпускном!         Больше Аманда ничего сказать не успевает, увлекаемая одним из бородатых членов коммуны в образовавшийся вокруг самого большого костра хоровод.         — Потанцуешь со мной, Бэмби? — спрашивает Джордан и, не дождавшись от Конни ответа, следом утягивает ее в сторону отдельно танцующих пар.       Палмер совершенно не понимает, что происходит. Сперва ей сложно слышать музыку и пение, двигаться и даже дышать. Но Джордан крепко сжимает ее, ловит ритм и сам направляет их в полу вальсирующем движении.         Она ощущает изумительную легкость, а приторный запах теперь не кажется таким уж невыносимым. Картинка перед глазами расплывчатая, нечеткая, но это отчего-то не вызывает у девушки должной тревоги. Вскоре она также понимает, что без какой-либо помощи переставляет ноги в правильном ритме и двигается так, как нужно.         В какой-то момент Палмер запрокидывает голову и устремляет взгляд в ясное звездное небо. Все звезды не просто блекло мерцают где-то в дали холодного космоса, они ярко сияют и тихо звенят буквально над самой ее головой.         — Звезды такие яркие! — шокировано выдыхает Конни, крепче стискивая пальцы на плечах Джордана.         Он что-то отвечает, но Конни ничего не слышит. Они кружатся и кружатся, все быстрее и быстрее, но она не чувствует усталости или смущения. Ей спокойно и легко. Со всех сторон разносится эхо смеха, и не сразу Палмер понимает, что этот полный свободы и неподдельного счастья смех принадлежит ей.         Кажется, что теперь звезды кружат вокруг них, их тихое мерцающее гудение отзывается на каждый очередной шаг Конни. Она никогда не была так свободна. Вдруг все ее страхи и горести становятся такими простыми, несущественными и даже глупыми.         Конни не чувствует печали, ей впервые за долгое время совершенно не одиноко. Палмер вдруг ловит одну-единственную мысль, ненавязчиво, но остро пульсирующую в ее голове.       Она совершенно не хочет возвращаться домой.       — Так останься, — где-то рядом звучит еле уловимый голос Иосифа.         Конни крутит головой, но среди танцующих членов «Врат» не видит ни намека на присутствие Отца.          Джордан подхватывает ее за талию, приподнимает над землей и начинает кружить, от чего пребывающая в пугающей эйфории Конни принимается хохотать во все горло.         — Останься с нами. Мы любим тебя. Мы позаботимся о тебе. С нами ты будешь в безопасности.         — Да, я хочу остаться, — бессвязно бормочет Конни, все глубже утягиваемая в неописуемый и манящий мир грез. — Я останусь.