Дикая охота

      5 марта, 2004 год. Ирак.       Эль-Фаллуджа неспокоен уже несколько дней. Утренняя молитва из мечети эхом разносится над пустующими улочками, по которым шатаются лишь бездомные псы, тощие козы и американские военные. Говорят, этот город уже существовал во времена Вавилонского государства. Но, разумеется, теперь найти в этом индустриальном оплоте на западе Багдада следы давно ушедшей в небытие империи шансов нет никаких.       Штаб-квартира восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии расположена в паре кварталов от городского рынка, куда в девяносто первом году Многонациональные силы сбросили одну из бомб, унесшую жизни порядка двухсот мирных жителей.       Фаллуджа напоминает осиный улей: гудящий от рассвета до заката, переполненный суетой и жизнью. Но сегодня город кажется опустевшим, заброшенным. Жители прячутся в домах, словно нутром чувствуя подступившую к их порогам опасность.       — Они не имеют права!       Рослый мужчина со свежим шрамом у виска кривит обгоревшее под иракским солнцем лицо, широко вышагивая по тесной комнатушке, которую раньше занимала многодетная семья.       — Имеют, Роджерс. Еще как имеют, — Миллер глядит на товарища с тенью понимания.       Роджерс шумно фыркает, поочередно глядя на своих армейских братьев: спокойного как удав Миллера, сдержанного, слабо контуженного еще в Афганистане Мартинсона, травящего по пьяни пошлые шуточки Смита и добродушного мальца Родригеса. Все они молчат, хмуро таращась на свои стоптанные, покрытые песком и пылью высокие ботинки.       — Черта с два! — в сердцах гаркает Роджерс. — Мы взяли этот город, как до этого взяли Багдад. Мы с вами стояли и смотрели, как местные скидывали с постамента статую проклятого Саддама. А теперь они, — мужчина многозначительно тычет пальцем в потолок, — решают, что мы здесь лишние. И вместо нас высылают котиков. Серьезно, Миллер? Котиков?       — Может, тебе стоит звякнуть Бушу и поинтересоваться, с какой стати нас отправляют в чертов Абу-Грейб? О, заодно узнай, какое сегодня белье на первой леди, а то бабы в парандже уже в кошмарах снятся, — с нескрываемой издевкой кидает в ответ Смит.       Роджерса начинает мелко потряхивать от злости и он делает шаг в сторону хитро улыбающегося товарища, готовый наконец-то набить морду наглой алабамской деревенщине.       — Мы не вправе подвергать сомнениям решения главнокомандующего.       Голос Иакова Сида как всегда спокоен, но каждый в помещении отлично понимает, что и рыжеволосому солдату поступивший утром приказ далеко не по душе. Иаков сидит у двери, скрестив руки на широкой груди, упершись затылком в холодную каменную стену. Сперва кажется, что он попросту дремлет, словно ему дела нет до негодования товарища.       Некогда бледная кожа Сида успела привыкнуть к беспощадному иракскому солнцу и принять стойкий загорелый оттенок. У него правильные, привлекательные черты лица: ровный нос, упрямые зеленоватые глаза, волевая челюсть. Густые рыжие волосы выделяют Иакова из толпы заросших, обгоревших американских военных. Некоторые иракские женщины невольно провожают высокого рыжеволосого солдата пытливыми взглядами, когда тот прохаживается на местных рынках.       — Завтра утром мы покинем Фаллуджу, — Сид лениво открывает глаза и смотрит прямо на Роджерса, который лишь слабо кивает и шаркает в сторону распахнутого окна. — Это не обсуждается.       Как только они прибыли на базу в Кувейт, Миллер понял, что им крупно повезло иметь в товарищах Иакова Сида. Непокорные горящие глаза этого парня говорили сами за себя. Уже на подступах к Багдаду Сид стал их негласным лидером: к нему прислушивались, с ним советовались и ему безоговорочно верили.       Захват столицы обошелся малой кровью, но все же они потеряли двоих. Филлипса Иаков пытался откачать, даже когда переполненные страхом перед дышащей в затылок смертью глаза парня стали стеклянными, а сердце давно прекратило попытки самостоятельно перекачивать кровь.       Иаков переглядывается с Миллером, прежде чем покинуть заполненное гнетущей, горькой тишиной помещение. Война либо сближает, либо разобщает людей. В случае Миллера, война подарила ему лучшего друга и верного товарища. Человека, ради которого Миллер без раздумий пожертвует жизнью.       Март тут больше похож на разгар знойного лета где-то на западе США. Хоть на западе Сиду побывать и не удалось, но сравнение кажется ему вполне точным. Иаков отирает пот с затылка и садится на каменную лесенку, погружаясь в недобрые размышления о творящейся вокруг них чертовщине.       В армию он не стремился. Но выбора после исправительных учреждений у него особо не было. Сперва, будучи юным, горячим и озлобленным на мир, Иаков решил, что хотя бы в армии станет кем-то. Будет полезным и нужным пусть даже лишь своей стране.       Началась очередная война, и Сид действительно стал полезным. Правда, не в том ключе, на который по молодости и дурости рассчитывал. Война его не закалила, лишь отточила то, что и так сидело в Иакове, наверно, с самого рождения. Сид понимает, что всю жизнь сможет быть лишь бойцовским псом, бесстрашно рвущимся в бой, стараясь унести на тот свет как можно больше жизней. И раньше Иакову казалось, что этого ему достаточно.       Здесь они просто оружие, способ воздействия и угнетения. На этих чужих и неприветливых землях Иаков и его товарищи лишь мясо, с помощью которого вышестоящие влиятельные головы стараются один кровавый режим заменить другим.       И вот это больше всего терзает его окаменевшее сердце. Но Иаков лишь солдат.       Он обязан делать то, что должно.       Нормальных сигарет в Фаллудже теперь не найти, но Сид все же закуривает одну из последних в пачке, рассматривая свои широкие, покрытые свежими мозолями ладони. Почти сразу он чувствует на себе полный любопытства взгляд, но первую минуту делает вид, что не замечает пару больших миндальных глаз, неотрывно глядящих на него из-за рваного навеса.       Иаков с трудом сдерживает ухмылку и резко поднимает голову. Худая смуглая девочка тут же прячется за ткань, но светящее в спину солнце выдает маленькую шпионку с потрохами. Правда, вскоре она снова выглядывает, но на этот раз не увиливает от легкого прищура большого рыжеволосого солдата.       Она выглядит измотанной и голодной, но в этих детях Иаков постоянно подмечает удивительную неиссякаемую силу. Несмотря на творящийся вокруг них кошмар: смерть отцов и братьев, насилие матерей и сестер, взрывы и стрельбу, на улицах многих иракских городов не утихает озорной детский смех, в котором искрится воздушность и неосознанная надежда.       Зажав в зубах сигарету, Сид принимается шарить по карманам своей военной куртки, но нащупывает лишь подтаявший шоколадный батончик Сникерс.       Он жестом предлагает девочке подойти, но малышка колеблется, сминая в ладошках подол своей, скорее всего, единственной юбки. Родители прививают детям страх перед американскими военными. Возможно, взрослые все делают правильно. Дети должны быть осторожными. Особенно на войне.       — Иди же сюда, — хмыкает Сид, вынимая из кармана батончик и показывая его девочке. — Netirse.*       Любознательность берет верх над осторожностью. Девчушка неторопливо подходит к солдату, явно готовая в любую секунду дать деру. Иаков знает, что в жизни никто не сможет догнать проворных иракских девчонок. Нередко именно их используют партизаны для передачи информации. И чаще всего именно проворные иракские девчонки становятся жертвами подозрительных вражеских снайперов.       Иаков протягивает девочке Сникерс и замечает, что та глядит на него без тени страха или ненависти. В ее огромных миндальных глазах искрится шаловливый интерес и легкая озадаченность. Сид понимает, что для этой девчушки он словно невиданный сказочный зверь. Нелепое существо из далекого непонятного мира.       Ему с трудом удается уловить момент, когда маленькие тонкие пальчики выхватывают из его огромной ладони шоколадный батончик. Девчонка тут же разворачивается и уносится прочь, скрываясь в узких, душных улочках города.       Но солдат все же успевает заметить тень озорной усмешки на грязном смуглом личике. Иаков Сид лишь тихо хмыкает, слабо качает головой и возвращается в дом, который они без лишних церемоний отняли у одной из многих осиротевших, покалеченных только начавшейся войной семей.

✣ ✣ ✣

      6 апреля, 2004 год. Ирак.       11:07       Новость о захвате Фаллуджи застала их по дороге в Кербелу. Тридцать первого марта жители города остановили машины одной из частных охранных американских фирм, сожгли их, а обгоревшие тела наемников подвесили на мосту через Евфрат. Том самом мосту, на который сбросили одну из двух бомб тринадцать лет назад.       Послание американским властям было весьма прямым и ясным.       Уже четвертого апреля началось восстание. Вокруг Багдада стали происходить ожесточенные стычки, Эль-Фаллуджа превратился в эпицентр кровавой бойни. Против иностранных солдат с оружием выходили даже женщины и дети. Они кидали в пехотинцев коктейли Молотова и, жертвуя жизнями, бросались с гранатами и взрывчаткой под автомобили американских военных.       Для всего мира ситуация в Ираке все еще стабильна. Вражеские силы ослабевают, Америка отважно сдерживает натиск измотавшихся повстанцев, за что местные жители якобы добровольно отдают военным все, чего те пожелают.       Так двадцать четыре на семь вещают новости. Однако, рассекая по пыльным пустынным дорогам в бронированных машинах, Иаков нередко замечает то, о чем по американским новостям точно не расскажут.       Чем дальше отъезжать от Багдада, тем чаще на обочинах можно встретить оставленные на всеобщее обозрение трупы американских и британских солдат. Раздетых по пояс, с мешками на головах. И специалистом не надо быть, чтобы понимать, что этих бедолаг перед смертью жестоко пытали. Часто их подвешивают к столбам за руки или ноги, иногда прибивают к балкам и обматывают торсы пленных колючей проволокой.       Почему-то именно эти образы обезображенных тел ярче всего отпечатались в памяти Сида.       Пятого апреля морская пехота США начала штурм Фаллуджи. Поводом проведения операции «Бдительная решимость» считается захват злоумышленников, учинивших расправу над бойцами «Блэкуотер». Однако, американские военные силы столкнулись с агрессивным и упорным сопротивлением мирных жителей Эль-Фаллуджи. Симпатия гражданских была полностью на стороне моджахедов, поэтому пехота котиков на подступах к оккупированному городу встретила неистовый отпор.       Восемьдесят второй дивизии приказано было разворачиваться и возвращаться к Фаллудже для неофициальной поддержки пехоты с воздуха.       — Наши парни застряли на окраинах города, здесь, здесь и вот здесь, — операцию проводит генерал, чью фамилию Иаков отчего-то никак не может запомнить. Их дивизия сидит под навесом и сосредоточенно слушает невысокого облысевшего мужчину, позади которого один слайд с картой оккупированного города сменяется на другой. — На это задание нам выделили всего две вертушки, так что без геройства, парни.       Миллер, Сид и остальные понимающе кивают. Пехоте и патрулям сильно достается от местных, которым повстанцы с легкой руки раздали не только автоматы и взрывчатки, но даже минометы и РПГ. Людей и времени на спасение подбитой вертушки попросту не будет.       — Ваша задача – координирование и подстраховка ребят в городе, — продолжает генерал. — Нужно помочь им, пока до Фаллуджи не доберутся танки. Наш разведывательный взвод обстреляли и заблокировали в районе главного рынка. К ним не может пробиться ни один патруль из-за баррикад и снайперов. При возможности зачищайте крыши и отгоняйте местных от критических зон. Без моего подтверждения нога ни одного из вас не должна касаться земли.       — Какова численность повстанцев? — внимательно рассматривая карту с пометками за спиной генерала, спрашивает Мартинсон.       — По данным разведывательного батальона, их около пятисот. Операция осложняется тем, что местные схватились за оружие и готовы окрасить родные улицы кровью американских братьев.       — Наши действия, если гражданские будут представлять прямую угрозу солдатам?       Генерал смотрит в упор на Мартинсона, но десантник и не думает отводить взгляд. Мартинсон из них самый спокойный и немногословный, шуточкам и баскетболу предпочитает разглядывание мятой фотокарточки своей пятилетней дочурки и написание писем любимой жене в Миннесоту. Но Мартинсон, и все его товарищи хотят услышать правду до того, как поднимутся в воздух.       Оглядев остальных десантников, генерал тихо кашляет и произносит холодным, твердым тоном:       — Безопасность американских военных превыше всего. Вы сами понимаете, что это значит.       11:21       Краем глаза Иаков подмечает, как сильно трясутся руки Родригеса. Им дают слишком мало времени на сбор, выделив на операцию мизерное количество людей. Две вертушки для контроля целого города. Возникает ощущение, что восседающие в кабинетах командиры и политики не имеют ни малейшего понятия, что такое оккупированный партизанами город.       — Не забыл подписать свою каску, Родригес? — интересуется Миллер, видимо, тоже заметивший нервозность новобранца из Бруклина.       Родригес озадаченно косится на старших товарищей, сглатывает вставший поперек горла сухой ком, увидев, как Сид обматывает вокруг голени изоленту, где написана его группа крови.       — Но ведь генерал сказал, что мы не будем спускаться на землю, — нерешительно проговаривает парнишка, понурив взгляд на собранную им винтовку с оптическим прицелом.       — Ты никогда не сможешь предугадать ход событий, — отзывается Иаков, запихивая в рюкзак прибор ночного видения и флягу с водой.       — Не переживай, Родригес. Все будет хорошо, ведь с нами удача, — воодушевленно улыбается Миллер и прижимает к губам висящую у него на груди кроличью лапку.       Иаков на это заявление лишь закатывает глаза, что не может укрыться от цепкого взора Миллера.       — Все еще не веришь, что моя лапка приносит удачу, Сид? А ведь если не она, то в Багдаде я мог остаться без ног.       — Ты, наверно, хочешь сказать, если бы не я, оттолкнувший тебя от растяжки, то в Багдаде ты мог остаться без ног? — изгибает бровь Иаков и хлопает самую малость раздосадованного Миллера по плечу.       — Вы еще долго будете лобзаться? — мимо них проходит сияющий и воодушевленный Смит, закинув винтовку на плечо. — Двигайте задницами, красотки. Пришло время мочить иракцев. Хура!       11:30       — Добрый день, дамы, — прежде чем взлететь, говорит по внутренней связи Харрис, опытнейший пилот и безграничный оптимист. — Американские военные авиалинии приветствуют вас на борту. Меня зовут Фрэнсис Харрис, и на время полета я буду вашим любящим и нежным пилотом. Инструкцию по технике безопасности вы можете найти в кармашках сидений напротив. Позже роскошные длинноногие стюардессы предоставят шампанское и орешки.       Два новеньких UH-60 поднимаются в воздух ровно в половину двенадцатого. Свесив ноги из открытой кабины, Иаков наблюдает за тем, как стремительно уменьшается и отдаляется разбитая посреди пустыни база.       Эль-Фаллуджу они замечают сразу. Столбы черного, плотного дыма поднимаются высоко в небо, словно по всему городу пробудились вулканические кратеры.       — Покрышки жгут, — констатирует по связи Роджерс, тоже свесив ноги из кабины. — Словно знали, что мы прилетим.       — Это не первая их война, — спокойно отзывается Харрис. — Дым будет чертовски мешать обзору. Но ничего, прорвемся.       Вертолет, в котором находятся Родригес, Мартинсон и Ченнинг, бывалый пустынный вояка и отменный снайпер, плавно огибает густой столб черного дыма и ставит курс чуть севернее. Вязкий дым действительно полностью лишает их возможности разглядеть хоть что-нибудь внизу. Вертушки воспроизводят такой адский, но уже привычный для барабанных перепонок шум, что и расслышать происходящее на земле просто невозможно.       — Сейчас попробуем опуститься ниже, — в наушниках звучит глухой голос Мартинсона. — Ни хрена не видно из-за дыма.       — Будьте осторожны, — отзывается Миллер, — не забывайте, что у них есть минометы. Не хотелось бы вытаскивать из этой задницы еще и вас.       «Ястреб» начинает медленно опускаться, на пару секунд скрываясь за очередным черным облаком. Иаков старается рассмотреть в бинокль еле пробивающиеся сквозь дым плоские крыши домов, когда Миллер вскакивает и издает глухой вскрик.       Второй вертолет резко кренится набок, почти сразу его хвостовой винт отрывается и улетает вниз, а на концевой балке вспыхивает огонь.       — «Ястреб-два» подбит! — Миллер прижимает рацию к губам, не отрывая глаз от раскачивающегося в воздухе сбитого вертолета.       Вертушка кренится на другой бок, стремительно теряя высоту. Пилот явно пытается смягчить неизбежное падение, отчего «Ястреба» нещадно крутит по собственной оси. В какой-то момент подбитый «Ястреб» скрывается в очередном облаке дыма и больше не появляется.       Харрис делает крюк и огибает квартал с другой стороны. Они сразу же замечают рухнувший на одну из широких улиц вертолет. На первый взгляд кажется, что сильных повреждений нет, но пилот и пассажиры могли получить серьезные травмы.       — Повторяю, «Ястреб-два» упал, — кричит в рацию Миллер и напряженно таращится вниз, ожидая ответа из командного центра. — Прошу разрешения на десантирование.       — «Ястреб-один», — в рации раздается щелкающий голос генерала, — Сейчас вы в небе одни. Я не могу рисковать вторым вертолетом. В десантировании отказано. Продолжайте выполнять задание.       Прямо перед носом их вертолета пролетает выпущенная с земли мина. Харрис охает и резко уводит птичку вбок. Смит, высунувшись из кабины с винтовкой в руках, громко матерится и в прицел старается разглядеть минометчиков. К нему присоединяется Роджерс и Сид, увидев, как с запада в сторону рухнувшего вертолета направляется толпа. Жители города. Разъяренные и вооруженные.       — Сэр, — не унимается Миллер, прижимая руку к уху, так как Сид и Роджерс замечают выскочивших из зданий партизан и берутся их обстреливать. — Парни могут быть сильно ранены и не в состоянии защищаться. Если мы не поможем, то их убьют партизаны или местные.       Несколько мучительно долгих секунд генерал молчит. Их вертолет уходит на очередной круг, стараясь держать в поле зрения место крушения товарищей, пока мимо них со свистом не пролетает очередная выпущенная мина. Харрис тихо шипит сквозь зубы и выворачивает вертушку прочь. Им приходится подняться выше и отдалиться от места падения на несколько кварталов.       — Я свяжусь с патрулями в городе, — наконец озвучивает свое решение генерал. — Отправлю ближайший к месту крушения. А вы страхуйте пехоту с воздуха. Нужно продержаться до прибытия танков. Надежда только на вас. Конец связи.       — Патруль не успеет, — качает головой Иаков. — Толпа доберется до вертолета быстрее. Они разорвут парней на части.       Миллер смотрит в непокорные глаза товарища и понимает, что на уме у проклятого Сида. Этого несгибаемого рыжеволосого беса.       — Харрис, — кричит Иаков, закрепляя на груди лямки рюкзака, — чуть снизься, я буду спускаться.       — Чего? — хором выдают Харрис, Роджерс и Смит.       — Я прикрою ребят, пока не подоспеет помощь, — отзывается Сид, скидывая из кабины канат. — А вы продолжайте следовать плану.       — А как же приказы? — шипит Роджерс, хватая Иакова за руку. — Которые мы не вправе подвергать сомнениям?       Сид вдруг чувствует острое желание выкинуть из кабины еще и этого парня. Иаков и сам знает, что нарушает приказ. Но оставить товарищей на растерзание обезумевшим от ярости иракцам он не может.       — Вы со Смитом прикрывайте пехоту с неба, — перекрикивает рев рассекающих горячий иракский воздух лопастей Миллер, следом за Иаковом скидывая из кабины второй трос. — А мы с Сидом поможем парням выбраться из вертолета.       Иаков хочет возразить, но взгляд Миллера красноречивее любых слов. Они спустятся на землю вместе. И точка.       — Если прыгнешь, — перезаряжая винтовку, обращается к Иакову Смит, — можешь распрощаться со своими драгоценными медалями, Сид.       Иаков крепко хватается за канат и безмолвно глядит на товарища. Признаться, в последнее время ему абсолютно плевать на медали.       Он делал это уже сотню раз, но каждый прыжок все равно заставляет невольно задерживать дыхание. Руки крепко сжимают канат, в ушах свистит ветер, вокруг лишь пыль и песок. Невесомость. Десять лучших секунд сплошной невесомости.       Как только его ноги касаются твердой земли, все инстинкты взлетают до предела. Каждая клеточка тела сосредоточена и напряжена. Глаза скользят по местности, выискивая затаившуюся по углам смерть, жаждущую отведать его крови.       Вместе с Миллером они сразу же отбегают к выстроенной жителями баррикаде и ждут, когда их «Ястреб» поднимется выше и полетит к центру города. Полминуты они напряженно вслушиваются в отдаленные крики гражданских, глухие раскаты выстрелов и грохот проехавшего по соседней улице джипа, забитого вооруженными до зубов повстанцами.       — Вертолет в той стороне, через два квартала, — шепчет Миллер, снимая с лица клетчатый хлопковый шарф, защищающий при десантировании от пыли и песка. — Ну что, идем?       Сид внимательно осматривает, на первый взгляд, безжизненные окна окружающих их домов, прекрасно понимая, что в любом из них может появиться снайпер.       — Пошли, — кивает Иаков, и вместе с Миллером, прикрывающим его спину, они начинают двигаться вглубь объятого войной города.       13:06       Они потеряли слишком много времени. Тормозили на каждой улице, прятались за каждой дверью, стараясь быть незаметными для шастающих по опустевшим, пропитанным невыносимо тошнотворным запахом жженой резины и гари улицам повстанцев.       До места крушения остается квартал, когда им приходится вступить в перестрелку. Укрывшись за очередной баррикадой, так любезно отстроенной жителями Фаллуджи, Миллер и Сид начинают отстреливаться от вынырнувших из-за угла моджахедов.       Им нужно беречь патроны, поэтому Иаков старается не делать лишних выстрелов. По одной-две пули на цель из винтовки, в то время как Миллер обрушивает на противников свинцовый град из автомата.       И снова это страшное чувство, пробуждающееся каждый раз, когда Иаков принимается убивать. Нет, они сейчас сражаются с повстанцами, молодыми и зрелыми мужчинами, готовыми жизнь отдать за свободу своей страны. Среди этих людей его нет. Сид мозгом понимает, что держит не его на прицеле, но все же... Нет, пуля попадает в лоб совсем не отцу, а какому-то смуглому мальчишке с автоматом в руке.       Перестрелка отнимает драгоценное время. Когда врагов не остается, Миллер и Иаков оглядываются и только теперь понимают, что по этой улице совсем недавно двигалась американская пехота.       Трупы мирных граждан валяются на проезжей части и тротуарах, рядом с ними винтовки, автоматы и даже лопаты. Видимо, хотели остановить прущих в центр города американских военных, и те открыли по гражданским огонь.       — Надо идти, — переводя дыхание, произносит Миллер и меняет магазин в своем автомате. — Скоро сюда подтянутся остальные.       Иаков не отвечает. Он стоит возле разбитой напрочь витрины какого-то неприметного магазинчика и смотрит на тело у своих ног. Маленькая ручка все еще сжимает гранату, чека на месте, значит, смогла лишь вскинуть руку, прежде чем получила четыре пули в грудь. Большие миндальные глаза сурово глядят вверх, словно девочка раздосадована тем, что не успела забрать ни одну жизнь врага, прежде чем лишилась собственной.       — Сид? — за спиной звучит напряженный голос Миллера, уловившего звук приближающихся машин.       — Идем, — отвечает Иаков, присев на корточки и забрав из холодной детской руки гранату.       Ей она уже ни к чему, а им вполне может пригодиться.       13:12       Солдаты сумели оторваться от машин, спрятавшись за грудой камней в том месте, где раньше стоял многоэтажный дом. Миллер и Сид уже собираются двигаться дальше, как вдруг из-за поворота выпрыгивает фигура и, пригнувшись, мелкими перебежками хромает в их сторону.       Иаков вскидывает винтовку, но Миллер сразу останавливает его, выглядывает из-за обломков и машет фигуре рукой.       — Ченнинг, мать твою! — шипит Миллер, зная, что повышать голос здесь попросту опасно. — Живой? Иди сюда, пес проклятый.       — Господи, как же я рад видеть ваши обгоревшие рожи, — выдыхает Ченнинг, доковыляв до укрытия товарищей и со стоном рухнув в бетонную пыль. Не став дожидаться, когда братья по оружию начнут задавать вопросы, Ченнинг принимается шептать: — Мы рухнули недалеко от рынка. Когда я пришел в себя, увидел, как в нашу сторону идет толпа местных, сразу понял, что это конец, если не выберемся. Мартинсон и я вытащили Родригеса, у него сотрясение и сломана рука. Шон, наш пилот, умер. Штурвал пробил ему грудную клетку насквозь. Мы втроем дали деру, как нашли спокойное место, попытались связаться по рации с пехотой.       Рассказ Ченнинга внезапно обрывает резкий, оглушительный шум. Мужчины вздрагивают, на чистой интуиции хватаясь за оружие и не сразу осознавая, что этот невозможный, адский рев, эхом разлетающийся по улицам и кварталам, на самом деле всего лишь музыка.       — Это что, Металлика? — с трудом перекрикивает шум Миллер.       — Дело рук наших, — в ответ кричит Иаков. — Психологическое давление на врага. Умно.       — Люблю Металлику, — морщится от боли Ченнинг, попытавшись встать на ноги самостоятельно. — Чертовски люблю.       — Где Родригес и Мартинсон?       — По связи мы узнали, что на западе, возле городского отеля, наши устроили лазарет. Мартинсон тоже сильно ранен, поэтому как смогли, начали двигаться, но нас зажали возле той белой мечети. Мы разделились. Надеюсь, парни все же добрались.       Над их головами проносится уцелевший «Ястреб», обрушивая пулеметную очередь на кого-то в нескольких кварталах южнее.       — Что с упавшей вертушкой? — Иаков с трудом перекрикивает адский грохот, от которого даже земля под их ногами трясется.       — Командный центр отправил к ней патруль. По связи мы узнали, что местные начали активно растаскивать запчасти, а тело Шона.., — Ченнинг заикается, отирает рукой стекающую по виску кровь и нервно хмыкает. — Короче, парни взорвали подбитую птичку. Мы уже можем двигаться в сторону лазарета или как?       14:08       Добраться до лазарета легко лишь на словах. Чем глубже солдаты  продвигаются в город, тем яснее становится положение дел. По пути они встречают все больше американских пехотинцев, ведущих нескончаемые перестрелки с повстанцами и мирными жителями.       Ченнинг опирается на Миллера, хромая все тяжелее и периодически на секунды теряя создание. Иаков страхует их, взяв в руки автомат Миллера. Ему приходится застрелить двух женщин, бегущих на них с пистолетами в руках и выкрикивающих яростные проклятия в адрес американцев.       На середине «Through the Never» они сворачивают в жилой квартал, где бесконечная вакханалия Металлики не так сильно режет слух. Сначала Сиду кажется, что путь чист, но выглянувший из-за машины мальчика застает их врасплох.       Парнишка, которому нет и четырнадцати, видимо, первый раз в жизни держит огнестрельное оружие. Может, он забрал автомат из рук убитого отца или брата, так как перепачканное в саже лицо парня кажется заплаканным. Он успевает сделать всего пару размашистых выстрелов, прежде чем пули, выпущенные Иаковом, отбрасывают мальчишку в сторону. Мальчик дергается, тихо стонет и, кажется, зовет кого-то, но быстро замолкает и больше не подает признаков жизни.       — Твою-то мать! — за спиной Иакова раздается изумленный возглас Ченнинга.       Миллер сидит на земле и озадаченно глядит на свою правую руку. Сид тут же садится напротив товарища. Часть фаланги безымянного пальца Миллера свешивается на тоненьком лоскутке кожи, и Миллер, недолго думая, отрывает его, сдавленно шипя.       Несколько секунд трое военных смотрят на окровавленную четырехпалую руку Миллера, после чего хозяин пострадавшей от шальной пули иракского мальчишки руки выдает:       — Ну, дрочить так я тоже смогу. Значит, все в порядке.       Иаков в упор глядит на чуть бледное лицо товарища и принимается негромко смеяться. К нему сразу присоединяется Миллер, после чего нервно хохотать начинает и Ченнинг.       — А я тебе говорил, что моя счастливая лапка работает, — наспех забинтовав руку, обращается к Иакову Миллер.       — Может, тогда подаришь мне ее в знак дружбы? — с улыбкой фыркает Иаков, снова беря в руки автомат.       — Ради тебя я готов на все, друг. Но это сокровище получишь только через мой труп, — беззаботно хихикает Миллер, подставляя плечо заметно оживившемуся Ченнингу.       14:22       До конечной цели их маршрута остается всего пара улиц. По шипящей рации, висящий на груди Ченнинга, они узнают, что танки наконец-то пробились в город через мост. Но противник все равно давит, не позволяет продохнуть и выиграть шанс на перестановку сил.       Узкая пустая улочка кажется необитаемой, усеянной гильзами и лужами крови. Взгляд Иакова сразу цепляется за трупы американских пехотинцев, лежащих в паре футов от въехавшего в столб внедорожника.       Инстинкты заставляют его остановиться и жестом приказать его товарищам осесть на землю и спрятаться за ближайшим автомобилем. Иаков пристально осматривает каждый оконный проем, окруживших их многоэтажных домов. Если не брать в расчет эхо идущей по второму кругу «...And Justice for All» и отдаленных взрывов, улица кажется слишком тихой.       Подозрительно тихой.       И уже второй раз за день Сид почти стреляет в своего. Он появляется на противоположной стороне улицы, и лишь знакомая дурацкая прическа и какая-то размашистость движений заставляют Сида не спускать курок.       Родригес сильно хромает, прижимает сломанную левую руку к груди и все время оглядывается назад, будто за ним кто-то гонится. Иаков вскидывает над головой кулак, тем самым призывая товарища остановиться.       Парень, заметив присевшего на землю Иакова, застывает на мгновение, но тут же чуть ли не бегом бросается в его сторону, размахивая здоровой рукой и выкрикивая имя солдата.       — Нет, нет, нет, — шепчет Иаков, жестом пытаясь показать, чтобы Родригес ушел с улицы. Но парень, как обезумевший, несется к Сиду, отчего в груди Иакова принимается вибрировать паника. — Уйди с улицы, идиот! Прячься, здесь...       Иаков не успевает договорить. Снайперы всегда появляются в самой неподходящий момент. Именно в том месте, где расстояние между потенциальными укрытиями чересчур велико.       Сид слишком поздно замечает появившегося в одном из окон человека с винтовкой. Четыре несчастные секунды решают все. Когда Иаков принимается палить по снайперу, тот уже успевает спустить курок.       Он не знает, сумел ли убить снайпера, не слышит крика товарищей, видит лишь, как Родригес словно в замедленной съемке оседает на землю, прижимая руку к оголенной шее.       В считаные секунды добежав до мальца, Иаков тут же кладет голову Родригеса на свои колени и зажимает рукой смуглую шею товарища, из которой хлещет густая, алая кровь.       — Держись, парень, держись, — Иаков смотрит на Родригеса и видит, как животный страх заполняет карие глаза мальчишки. — Все будет хорошо.       Родригес явно пытается что-то сказать, хватается окровавленными пальцами за рукава куртки Сида, но смерть слишком быстро и бесцеремонно вырывает новобранца из хватки Иакова в свои ледяные объятья.       И снова на его руках умирает товарищ. Иаков продолжает зажимать смертельную рану Родригеса, хотя понимает, что парнишка мертв. Совсем молодой, полный надежд и планов на жизнь. У него все было не как у Иакова: любящие родители, нормальное детство, верные друзья и милые девушки... Родригес мог прожить долгую, спокойную жизнь. Если бы не война.       Скольких еще юнцов и маленьких девочек нужно похоронить в этих песках, чтобы власть имущие, наконец, насытились?       На этот вопрос Иаков Сид знает ответ.       Они никогда не будут сыты.       Сид приходит в себя, лишь когда Миллер с силой отрывает его руку от шеи мертвеца. Подняв на товарища полный сокрушительной горечи взгляд, Иаков осознает, что Миллер также разделяет его чувства и будто бы понимает весь тот хоровод отвращения и безнадеги в его голове.       — Мы должны отнести тело в лазарет, — прокашлявшись, говорит рыжеволосый солдат, прижимая перепачканную в свежей крови товарища руку к лицу. — Надо доставить его на базу и отправить родителям...       — Так мы и поступим, — кивает Миллер, переглядываясь с Ченнингом. — Нужно двигаться дальше, Сид.       — Доберитесь до наших, — проверив свое оружие, отзывается Иаков и начинает шагать вперед.       — А ты куда собрался?       — Мартинсон где-то там. Он явно остался, прикрывая парня. На его месте я поступил бы так же. Мы и так уже потеряли двоих. Нужно вытащить Мартинсона из этого ада.       — С чего ты взял? — недобро шипит Миллер, заметивший в глазах друга знакомый зеленоватый отблеск безумия. Такой блеск появляется в глазах Иакова каждый раз, когда тот жаждет вступить в неравный поединок со смертью.       — Интуиция.       Пару секунд никто из них не произносит ни слова, и лишь когда Иаков достигает конца улицы, Миллер окрикивает друга.       — Только попробуй сдохнуть, Сид. Не забывай, ты еще должен мне двадцать баксов.       14:40       Музыка в этой части города почти не слышна. Зато Иаков, шагающий по битому стеклу, кускам бетона, обгоревшим покрышкам и другому городскому мусору, отчетливо слышит раздающиеся впереди выстрелы.       Он останавливается, подметив рухнувшую стену одного из жилых многоэтажных домов. Значит, танки здесь уже проезжали. До его слуха, помимо частых выстрелов, долетают еще и крики. Хаос из вопля на плохо изученном им языке.       Сид карабкается по разрушенной стене, перекинув винтовку через плечо, надеясь, что не опоздал. Под ним расстилается усеянная десятками иракцев улочка. Он сразу замечает Мартинсона, вжавшегося в стену и расстреливающего пытающихся добраться до него разъяренных жителей Фаллуджи.       Словно зверь, загнанный в угол оголодавшей и жаждущей свежего мяса дикой стаей. Иаков вскидывает винтовку, целится в голову иракца, перезаряжающего свой автомат.       По выстрелу на цель. Беречь патроны. Выстрел, еще один, еще, еще. Он совершенно спокоен, отстреливая как в тире засуетившихся и начавших паниковать гражданских. Мартинсон оглядывается по сторонам, но не замечает удобно укрывшегося в развалинах товарища.       Иаков надеется, что Мартинсон воспользуется поднявшейся паникой и сумеет сбежать. Перестрелять сорок с чем-то людей Сиду будет немного трудно.       Отвлекает его от дела стремительно нарастающий гул. Иаков не первый день на войне, поэтому тут же вскидывает голову и видит, как по небу в их сторону летит мощный AC-130U или в народе просто «Жуткий».       Тяжеловооруженный самолет ВВС США. Действительно ужасающий и прекрасный одновременно. Младший брат Иакова обожал самолеты. Интересно, как мог отреагировать Иоанн, если бы старший брат поведал, что своими глазами видел «Жуткого» в действии?       В памяти Иакова образы братьев сохранились с ночи пожара фермы их приемной семьи. Ночи, когда Иаков видел своих братьев в последний раз. Слегка сутулого Иосифа и заплаканного Иоанна.       Где они сейчас? Смогли ли его братья вырваться из ада той жизни, куда их вогнал мерзавец отец и безжалостные приемные семьи? Смог ли Иосиф побороть эти страшные голоса в голове? Попал ли Иоанн в хорошую семью к добрым, заботливым людям?       Наблюдая за тем, как самолет американских воздушных сил надвигается ближе и ближе, Иаков вдруг понимает, что никогда в жизни не получит ответы на эти вопросы.       15:20       Кажется, будто окутавший его мрак с огромным трудом выпускает разум из своих липких, вязких щупалец. Иаков открывает глаза, но первые секунды не видит ничего. Пахнет бетоном, металлом, гарью и свинцом. В ушах стоит тошнотворный звон, а на губах чувствуется вкус пепла и крови.       Иаков пытается двинуться, но понимает, что не может пошевелить даже рукой. Не сразу до него доходит, что его завалило обломками, где он прятался от разъяренной толпы.       Самолет совершил мощный обстрел улицы, на которой была замечена активность гражданских. Конечно, они не знали, что помимо иракцев здесь находятся двое американских военных.       Двое...       Получается лишь слегка повернуть голову так, чтобы видеть площадку, где недавно или давно, Сид не знает, сколько времени он пролежал под завалом без сознания, местные жители пытались совершить самосуд над Мартинсоном.       Расплывчатым взором Иаков замечает кого-то, похожего на Мартинсона, озверело вырывающегося из хватки четверых вопящих что-то совершенно непонятное иракцев.       Сид издает глухой стон, когда орущего Мартинсона утягивает в гущу пережившей обстрел и ставшей от этого безумнее толпы. Сперва десантник кричит ругательства, но вскоре переходит на отчаянный и выворачивающий наизнанку душу вопль.       Толпа живьем раздирает его товарища на части, а Иаков ничего не может сделать. Может лишь лежать, придавленный бетоном, и беспомощно наблюдать за мучительной и страшной судьбой человека, который просто исполнял приказ.       Они говорят, что несут мир и демократию. А на деле их приказы оставляют после себя лишь кровь и смерть. Гражданская война, Первая мировая, Хиросима, Вьетнам, Афганистан. Теперь Ирак. А потом очередная страна, очередной угнетенный народ, который простые солдаты должны непонятно от кого и ради чего спасать.       Иаков устал спасать тех, кто не желает быть спасенным.       Гнилой, смердящий мир, кажется, уже настолько пропитался человеческой кровью, что дальше некуда. Может, вот он... край? Дальше только обрыв, в который кубарем в итоге полетят и политики, и простые люди. Все они.       Мартинсон больше не кричит, и Сид отворачивается от ликующей, беснующейся одичавшей толпы. Заметят ли они его? Иакову плевать. Пусть и его разорвут на части и растащат конечности по всему городу на потеху повстанцам. Он готов принести эту жертву.       Как принес ее Филлипс. И Шон, оставивший на родине, кажется, годовалого сына и больную раком мать. Жертва Родригеса – это его не случившаяся идеальная жизнь, которую бы все равно втоптали в грязь слабаки, прячущиеся в кабинетах и дорогущих загородных домах. Жена и дочь Мартинсона, наверно, не получат даже тела своего героя, потому что собрать его по кусочкам вряд ли возможно. Получат лишь сухие, лишенные всякого участия слова сочувствия и жалкую пенсию, которую они тоже как-нибудь умудрятся в итоге отнять.       Война – это инфекция, до основания поразившая человечество. Иаков давно неизлечимо болен. Инфицирован с первого дня, когда влез в форму и сжал в руках автомат. Все они заражены, и, наверно, хорошо, что многие гибнут здесь, а не везут этот вирус в своих разумах домой, тем самым распространяя его по семьям и друзьям, разнося генетическую заразу общества по всей стране и за ее пределы.       Наверно, лекарство от этой страшной болезни есть. И наверно, в этом гнилом мире должен появиться в итоге тот, кто сумеет найти способ спасти хотя бы достойных получить второй шанс, когда мир, наконец, пожрет сам себя.       Замерший у самого края мир слабых, правящих сильными. Неужели только он один понимает весь ужас происходящего? Неужели никто и никогда не найдет в себе силы и смелости попытаться хоть немного исправить ситуацию, пока не стало слишком поздно?