Дикая охота

      Окрепший ветер врывается через распахнутое окно и бесцеремонно вздымает покоящиеся на столе бумаги. Виктор ежится и резко захлопывает окно, задержав задумчивый взгляд на раскачивающихся в жутком танце верхушках деревьев.       — Это большая ошибка, — подает голос охотник, отворачиваясь от угнетающего пейзажа и складывая руки на груди.       — Факты говорят сами за себя, — отзывается Майкл, подпирающий плечом дальнюю стену. — Ревизии на то и созданы, чтобы выявлять предателей, дорогой брат.       Светловолосый охотник делает неоднозначный язвительный акцент на последнем слове, отчего Виктор лишь крепче стискивает руки.       — Конни не могла этого сделать, — чеканит Бауэр. — Она не предатель.       — Под матрацем именно ее койки нашли похищенные из кабинета Иакова документы. Какие еще доказательства тебе нужны?       — Уверен, этому есть объяснение. Конни предана семье. И ты это прекрасно знаешь, Майкл.       — Палмер не вызывает у меня доверия, — фыркает охотник. — Вспомнить ту же самую лесопилку. Девчонка испарилась, как только жареным запахло.       — Она пыталась захватить Илая. По моему приказу.       — Разумеется, — скалится Майкл. — Захватить родного отца. Которого она так и не поймала. Ты не видел, что на самом деле произошло между ней и Палмером, пока наши братья гибли на твоих глазах.       Виктор слегка качает головой, невольно отведя взгляд в сторону. Впервые ему нечем ответить Майклу.       — Мы не можем верить ей, — продолжает Майкл. — Лесопилка, одно из покушений на Крестителя, туристическая база. Палмер потрясающим образом раз за разом мелькает на горизонте или оказывается в самом эпицентре трагических для нашей семьи событий.       — Это чистой воды совпадения и высосанное из пальца обвинение!       Майкл самодовольно хмыкает себе под нос, показывая всем своим видом, что его ничем переубедить не удастся.       — Но ведь Конни в патруле уже несколько недель, — не отступает Виктор. — Как она могла...       — А вот и ни хрена! — выплевывает с откровенной желчью Майкл. — Уж не знаю, где эта девка пропадала, но точно не патрулировала свои территории. Я лично это проверил. Выделенная для нее стоянка пуста, высылаемые отчеты поверхностны и неточны. Наша малышка Палмер отлынивает от работы и нарушает прямые приказы, что, между прочим, также наказуемо.       В кабинете образовывается взвинченная, пропитанная глухой злобой и безнадежным отчаянием тишина. Майкл и Виктор безмолвно буравят друг друга переполненными едкого презрения взглядами.       — Почему бы просто не узнать все у самой Конни? — с натянутым спокойствием чеканит Виктор, оборачиваясь к расположившемуся в кресле Иакову, все это время хранящему полнейшее безмолвие.       Старший Сид, прижав руку к покрытой тусклыми ожогами щеке, равнодушно глядит на Виктора, словно и не собираясь отвечать на поставленный вопрос.       — Наши люди задержали ее у ворот Центра с час назад, — отвечает вместо хозяина Майкл. — Сейчас с ней беседует Уилл.       Виктор издает еле уловимый стон отчаяния и снова глядит на Сида, выражение лица которого остается таким же непроницаемым.       — Ты отправил ее в подвал? — выдыхает Бауэр. — Не попытавшись даже разобраться в происходящем?       — Если она и натворила что-то, — наконец произносит Иаков, — то Уилл это живо выяснит.       — А если нет? — не унимается Виктор, безнадежно пытаясь пробиться сквозь прочную каменную оболочку к сердцу Иакова. — Что, если Конни подставили? Тогда ты попросту мучаешь девочку. Снова. Разве она уже не доказала тебе свою преданность?       — Следи за языком, Виктор, — одергивает верного Майкл. — Собираешься оспаривать решения Иакова? Слишком уж ты печешься о какой-то девчонке, брат.       — Какой-то девчонке? — шипит Виктор, недобро глядя на охотника. — Конни член нашей семьи. Она моя сестра. Твоя, между прочим, тоже. Мы должны защищать семью, а не разрушать ее.       — Все мы принадлежим Проекту, — гнет свое Майкл. — Наши тела и души принадлежат Отцу и Вестникам. Они распоряжаются нами, как считают нужным. И мы не вправе ставить под сомнения действие Иакова. Палмер была его помощницей, она многое слышала и видела.       — В этом нет никакой логики! — рявкает, на вид потерявший контроль Виктор, но тут же придает голосу привычное ровное звучание. — Сам же сказал, что Конни пропадала где-то неделями. Когда, по-твоему, она могла вернуться в Центр и пробраться в кабинет, не будучи никем замеченной?       — Она была здесь.       Трое мужчин синхронно оборачиваются в сторону Жаклин, все это время совершенно неподвижно сидящей в дальнем углу комнаты. Блондинка испуганно смотрит на Иакова, сомневаясь, что ей вообще следовало открывать рот. Но Сид еле заметно кивает, показывая, что женщина может продолжать.       — Недели две назад Иаков вызывал ее сюда, — робко произносит Жаклин, потупив голову и разглядывая сложенные на коленях руки. — Пока мы вас ждали, Конни все вертелась у вашего стола... Тогда я не обратила на это надлежащего внимания, не придала значения... могла отвлечься и не заметить...       Жаклин замолкает, опуская голову еще ниже, точно ощущая себя единственной виновницей случившегося. Майкл победоносно глядит в сторону осунувшегося Виктора, вера которого, кажется, наконец дает сквозную трещину.       — Однако, — немного подумав, отзывается Бауэр, — все еще не вижу логики. Зачем похищать документы и прятать их под своим матрацем в Шале, зная о частых ревизиях? Почему Конни не забрала документы с собой, понимая, что будет отсутствовать несколько недель? Прости мне мои сомнения, Иаков, но Конни далеко не глупая девушка, чтобы так себя подставлять. Ты это знаешь.       Охотник глядит в глаза Солдата, выдерживая пронзительный и тяжелый взгляд хозяина. Виктор поджимает бледные губы и с хрипотцой в голосе произносит:       — Я настаиваю на ее невиновности.

✣ ✣ ✣

      В полутемном, герметичном как гроб помещении душно до тошноты, однако, Конни бьет крупная дрожь, отчего зуб на зуб не попадает. Ей кажется, будто этот мерзкий звук слышен даже на поверхности.       — А говорят, что охотникам страх неведом.       Из тьмы под свет алой одинокой лампы, подвешенной к низкому потолку, выходит Уилл, отирая тыльной стороной ладони крупные капли пота со своего волевого подбородка.       — Охотники тоже люди, — с трудом отзывается Конни, не в состоянии оторвать глаз от мужского торса, изуродованного широкими бледными росчерками, оставленными лезвием армейского ножа.       Ходят слухи, что во время службы в Афганистане Уилл попал в плен к моджахедам. Именно там на собственной шкуре он обучился всем тонкостям страшного искусства пытать, которое с благословения Иакова теперь практикует в подвалах Ветеранского центра.       Уилл лишь кривит губы в ухмылке, продолжая не моргая таращиться на прикованную к допросному креслу девушку.       — Это ошибка, — за последнее время в ее организм попало столько Блажи, что отголоски дурмана до сих пор парализуют и не отпускают рассудок из непроглядной тягучей мглы. Каждое слово отдается в теле Конни вполне ощутимой физической болью, — Я не похищала никакие документы. Клянусь.       Уилл молчит. Продолжает таращиться на нее своими пугающими, синими глазами, в которых нет ни сочувствия, ни понимания. Все, кто попадает в его кресло, лишь кусок живого мяса, с которым можно всласть наиграться, пока хозяин не скажет «стоп».       — Ты ведь до сегодняшнего для еще ни разу не бывала здесь, верно?       Конни поджимает ободранные губы и качает головой.       — Но, конечно же, слышала о том, что мы здесь делаем? С теми, кто хочет навредить нашей семье.       — Клянусь. Я клянусь, что ни в чем не виновата. Пожалуйста, Уилл, поверь мне.       — Интересно, как бы ты запела, будь у меня право хоть чуточку причинить тебе боль? — вздыхает мужчина, в сердцах бросая куда-то в угол грязную тряпку, которую все это время сжимал в руке. — Знаешь, за предательство нужно бы шкуру с тебя заживо содрать, а не церемониться как с сахарной принцессой битый час.       — Я не предатель, — изможденно выдыхает Конни, клоня голову к груди.       Он не хочет ее слышать.       Ее никто не хочет слышать.       Свинцовая дверь за спиной тягуче скрипит, но Конни не меняет позы, с трудом заставляя изнуренные и горящие от титанической усталости мышцы хоть немного расслабиться.       Почему-то ее не страшат мысли о наказании. Конни знает, что ни в чем не виновата. Но мыслями она все еще находится в той темной пещере, слышит голос Карины и раз за разом прокручивает сказанные этой женщиной слова.       И лишь когда мимо нее проходит и садится на выставленный Уиллом стул расфокусированная фигура, тело Конни будто пронзает разряд тока, вырывающий ее из топкого прошлого в пылающее настоящее.       Палмер медленно поднимает голову и встречается взглядом с Иаковом. Он сидит напротив нее, смотрит в упор, но понять о чем он думает девушка не может. В серости его глаз можно выловить лишь усталость, озадаченность и недовольство.       — Она что-то сказала?       Спрашивает так, будто Конни здесь и нет. Словно таращится он в пустоту, а не на перепачканную в грязи и крови, измотанную и до смерти уставшую охотницу.       — Твердит, что ничего не брала, — жмет покатыми плечами Уилл.       Иаков лишь кивает, откидывается на спинку стула, вынимает из нагрудного кармана своей армейской куртки мятую пачку сигарет и закуривает. Маленькое душное помещение стремительно заполняется дымом и запахом табака, от которого на глаза Конни наворачиваются слезы, а горло принимается неприятно першить.       — Хорошо, — наконец говорит Солдат, не сводя с мертвенно-бледной Конни глаз. — Оставь нас.       Уилл в последний раз обращает в сторону Конни полный презрения взор, прежде чем оставить Солдата и охотницу один на один.       Молчание длится целую вечность. Палмер, начиная ощущать разрастающийся в груди давно знакомый ком страха перед хозяином, который явно не стремится разобраться вместе с подчиненной в абсурдной истории с кражей документов, первой рвет пропитанную напряжением тишину.       — Сэр, что все это...       — Что ты нашла? — Иаков не дает ей договорить, грубо перебивая девушку. Ее озадаченный и мутный взгляд лишь пуще раздражает мужчину, судя по еле заметно скривившимся губам. — Ты работала над отступниками три недели. Что ты смогла узнать? И только попробуй сказать, что у тебя ничего нет.       — Я.., — на секунды Конни теряет дар речи от напора Солдата. Больших усилий ей стоит собрать среди вязкого тумана Блажи в своей голове правильные слова и мысли. — Я, возможно, была в их логове.       — Что? — Иаков так резко подается вперед, впиваясь в Палмер горящим жадным взглядом, что девушка непроизвольно вздрагивает, отчего скованные на ручках кресла руки в очередной раз пронзает острая боль. — Ты нашла его?       — Не совсем. Они сами привели меня, — она делает небольшую паузу, наблюдая за реакцией Сида. Он хмурится, но продолжает буравить ее взглядом, требующим немедленно посвятить его во все, что происходило с Конни. — Отступники напали на меня сегодня утром в лесу, недалеко от озера Снегоступ...       — Именно там, где ты говорила, — выдыхает дым Иаков. — Умница. Что дальше?       — Я пыталась уйти от погони, но у них были пули с Блажью, — Конни подмечает, что довольная улыбка сходит с губ Солдата. — Да, сэр. Именно пули с Блажью. Они.., — Конни приходится снова делать паузу, глотая подступивший в горлу горький ком, — убили моего Судью, затем вкололи мне еще Блажи, так, чтобы я не могла сопротивляться и соображать, накинули на голову мешок и увели куда-то.       — Куда именно?       — Понятия не имею.       Конни не знает, почему сказала это. Не знает, почему соврала Иакову. Разумеется, она поняла где ее держали, смогла не без труда воссоздать в голове примерный маршрут, запомнила почти каждую деталь, способную привести их к той пещере.       Она видит, как титаническое разочарование растекается в глазах Солдата, но лишь сильнее поджимает губы, молясь, чтобы старший Сид не учуял исходящую от нее ложь.       Конни будто завладел кто-то другой, заставляющий ее врать и утаивать от Сида важнейшую информацию. Напуская на девушку необъяснимую уверенность в правильности своих действий и слов. Она не понимает, почему не может все рассказать Солдату, но чувствует, что делает абсолютно правильную вещь. Что-то в его взгляде вынуждает Конни быть осторожной, всматриваться в бледное, покрытое старыми шрамами и ожогами мужское лицо и пытаться понять, почему от Иакова исходит незнакомая и непривычная отдушина сожаления.       — Сэр, не знаю, что произошло в мое отсутствие, но уверяю, я ничего не крала из вашего кабинета, — Конни беспокоит и ее личная гильотина в лице несправедливого обвинения.       — Что еще ты можешь рассказать?       — Ничего, — врет Конни, чувствуя подступающую к горлу горечь. В груди ее навязчиво гудит досада, проворно удушая прежнее, казалось бы, намертво впитанное под кожу желание угождать.       — Ты напрямую контактировала с отступниками, была в их логове, но не можешь сказать ничего, что помогло бы мне? — со сталью в голосе чеканит Сид и швыряет на пол недокуренную сигарету, уже даже не скрывая своего раздражения.       С языка чуть ли не срывается имя Майкла. Из-за сегодняшних событий она на какое-то время попросту забыла, что видела в лесу. Конни внимательно глядит на суровое лицо Иакова, который все еще ждет, что девушка даст больше информации, и решает промолчать об этом тоже.       Без доказательств ей никто, черт побери, не поверит. Ее саму обвиняют в предательстве, а слова о подслушанном среди густой лесной чащи разговоре между верным и отступником будет выглядеть жалко и неправдоподобно.       Она непременно найдет доказательства и сорвет в лица Майкла лживую маску. Но сделать это из подвала Конни никак не сможет.       «— Я надеялась, что старший Сид защитит меня от гнева брата, ведь я была его охотницей. Но этого не случилось».       Как назло, в голове вновь звучит голос Карины, отчего Конни морщится и мотает головой, будто слова отступницы имеют материальную форму и назойливо вьются возле уха.       — Скажите уже что-нибудь! — не сдерживается Конни, впиваясь в лицо собеседника слезящимися от отчаяния глазами. — Вы знаете, что это обвинение просто абсурдно!       Иаков не ожидал всплеска эмоций с ее стороны. Другого объяснения его искреннему удивлению и очередному нестерпимому молчанию у Конни просто нет. И снова от него разит этим проклятым сожалением.       Конни уже не боится пыток и наказания.       Она боится, что слова Карины могут быть правдой.       — Мы разбираемся с этим, — наконец Иаков делает милость и начинает говорить об обвинении. — Мы проведем расследование, соберем все улики и узнаем правду. А пока ты будешь находиться в камере.       Ведь последней ее надеждой был именно Иаков, который точно не должен идти на поводу глупого обвинения.       — Вы знаете, что я не виновата.       Он молчит и, к ее ужасу, впервые за все время, что Конни знает старшего Сида, виновато опускает глаза.       — Почему? — всхлипывает Конни, до крови прикусывая губу.       — Так нужно. Я не могу проигнорировать факты.., — он замолкает, снова глядит на девушку и говорит, менее твердо и холодно: — Я не могу просто поверить тебе на слово. Не могу закрыть глаза на обвинение, только потому, что ты – это ты.       За ее спиной снова отворяется дверь, но Конни не обращает на это внимания. Она смотрит на Иакова и, наконец, понимает, чего на самом деле больше всего на свете боится бесстрашный Солдат.       — Вы не можете так со мной поступить...       Трус.       — Иаков, прошу...       Боится, что его посчитают мягким и слабым, если он пощадит молодую девчонку.       — Я не хочу в камеру... умоляю...       Они оба просто самые настоящие ничтожные трусы.       Лишь когда с ее запястий снимают ремни и грубо стаскивают с кресла, вся тяжесть и усталость в мгновение ока спадает, заменяясь стучащим в венах страхом.       — Нет! Отпустите меня! — вскрикивает Конни, из последних сил сопротивляясь и упираясь, отчего двум солдатам в коридор тащить ее приходится по полу. — Я не виновата! Не виновата!       Иаков выходит следом, сложив руки за спину, до боли в пальцах сжимая их в кулаки, стараясь абстрагироваться от отчаянных криков Конни, которую продолжают волочить в сторону одной из одиночных камер, где девушке предстоит провести неопределенное количество времени наедине с собой и глухими воплями и стонами других заключенных.       — Неправильно все это, — бормочет Виктор, материализовавшись рядом с Иаковом и также наблюдая за извивающейся и стучащей ногами по каменному полу охотницей. — Такими темпами она может потерять веру в тебя.       Сид ничего не отвечает на это граничащее с вызовом заявление. Нет, вера Конни крепка и нерушима, в этом Иаков не сомневается ни секунды. Она измотана, поэтому позволила эмоциям взять над собой контроль. В камере Конни образумится, остынет и поймет, что иного развития событий быть просто не могло.       Когда шумиха уляжется и Сид придумает, как замять эту историю, то выпустит Конни. Она извинится за свои слова и поведение, поможет ему разобраться с Кариной и все снова станет как прежде.       — Я видела ее! — внезапно выкрикивает с горячей яростью Конни, втаскиваемая в подготовленную лично для нее камеру. — Я ее видела! Я говорила с ней! Я знаю, что случилось! Я все знаю!       Девичий крик сходит на нет, когда широкая железная дверь закрывается перед Конни, погружая девушку в непроглядную темень до неприличия маленького помещения, способного у любого вызвать клаустрофобию.       — О чем она? — изумленно спрашивает Виктор, глядя на профиль Иакова, который не сводит странного, напряженного взгляда с двери камеры Палмер.       — Понятия не имею, — небрежно отзывается Солдат, резко разворачивается и уходит прочь, надеясь, что проницательный Виктор не сумел уловить в его слегка дрогнувшем голосе отголосок глубокого отчаяния.

✣ ✣ ✣

      Его не покидает ощущение, что стопки бумаг на столе совершенно не уменьшаются, сколько бы времени он им ни уделял. Наоборот, с пугающей быстротой его рабочее место утопает в макулатуре, хотя за разбор документов сел еще утром.       Илай Палмер шумно вздыхает, откидывается на скрипучую спинку стула и начинает тереть покрасневшие глаза. Вся стена напротив увешана экранами, на которых проектируется зернистое черно-белое изображение с камер видеонаблюдения Уайттейл.       Группировка сопротивленцев, лидером которых он стал, сам того в первое время и не осознавая, заседает на северо-западе Уайттейл. Глубокий бункер, превратившийся в их базу, для многих жителей округа стал новым домом. Лишившись своих прежних, в большинстве своем по вине «Врат Эдема», люди в отчаянии бросились за помощью к Илаю.       И он не смог отказать.       — Можно тебя отвлечь?       Возле стола появляется женская фигура, и Палмер чувствует огромное облегчение. Все что угодно, лишь бы снова не погружаться в бумажную рутину.       — Как ты, Тэмми?       Тэмми Барнс неоднозначно жмет плечами, но выражение лица говорит если не о печали, то уж точно о тревоге.       — Мне здесь не рады, Илай. Мне не доверяют.       — Дай им немного времени. Люди скоро поймут, что ты не представляешь для них угрозы.       Женщина негромко фыркает, иронично поглядывая на бородатого собеседника, который выглядит жутко уставшим, но при этом неестественно умиротворенным.       — Интересно, их больше пугает, что я сбежала из секты или от Карины?       — Всего понемногу, — беззлобно отзывается Илай, складывая руки в замок и закидывая их за голову. — Ты у нас первая, кто добровольно покинул «Врата» и примкнул к сопротивлению.       Какое-то время они сидят в молчании. Сквозь толстые стены бункера до них долетает приглушенные басы. Проигрыватель Уитти иногда замолкает лишь на ночь, все остальное время молодой индеец «радует» членов сопротивления своей коллекцией винила, которую, к ужасу многих, намеревается в ближайшем будущем заметно пополнить.       — Я здесь уже месяц, — тишину нарушает Тэмми, бедром подперев угол стола, — а ты еще ни разу не спросил, почему я ушла от Карины. Тебе не любопытно?       Илай Палмер незаметно щурится, поглядывая на Тэмми спокойными карими глазами.       — А ты правда хочешь про это рассказать?       Барнс прикусывает губу, сосредоточенно глядя на Палмера. Тэмми помнит Илая Палмера иным. Короткостриженным высоким и подтянутым мужчиной, чей смех всегда был искренним и заразительным. На летних мероприятиях, устраиваемых городским советом, Илай был душой компании. Жизнь Палмера казалось идеальной. Лесопилка, доставшаяся ему в наследство от отца-ветерана, процветала; его красавица жена с золотым сердцем вызывала немой восторг у мужчин и белую зависть у женщин.       В какой именно момент его жизнь пошла под откос? Уже автоматически ответом должны служить «Врата Эдема». Для жителей округа все их житейские злоключения, так или иначе, соприкасаются с сектой, вот только в случае Илая жизнь его начала давать трещины еще до расцвета паствы Иосифа Сида.       Экономический кризис страны добрался даже до такого отдаленного места, как округ Хоуп. Проблемы в бизнесе давили на Илая, уничтожая в нем весь оптимизм и веру в Соединенные Штаты. Сильнейшим ударом стало внезапное и необъяснимое исчезновение его жены. Однажды Ирэн Палмер попросту не вернулась с работы. Поиски продолжались по всему округу почти год, но никаких следов, свидетелей или зацепок найдено не было.       Сердце Илая оказалось разбитым. Он замкнулся в себе, стремительно очерствел и отвернулся от всего мира. Холя и лелея свою боль.       А через несколько лет его дочь сбежала в секту.       — Я видела Конни, — произносит Тэмми, заметив, как в глазах Илая загорается болезненный огонек. — У Карины.       Илай молчит долго, либо переваривая услышанное, либо пытаясь разобраться в эмоциях, гуляющих внутри лидера «Выживальщиков», одного из главных врагов секты, частью которой является его дочь.       Тэмми тоже молчит, не зная, стоит ли ей продолжать говорить о Конни или лучше закрыть свой рот. За время, проведенное в сопротивлении Илая Палмера, Барнс уже поняла, что разговоры о Конни здесь строжайшее табу.       — Она перешла на сторону Карины? — в голосе Илая сквозит скорее подозрение и неверие, чем удивление или надежда.       — Нет, — вздыхает Тэмми, поняв, что зря вообще сказала об этом. — За несколько дней до моего побега ее привели в пещеры. Отловили как зверя.       Женщина снова замолкает, осторожно вглядываясь в лицо собеседника, не понимая, о чем думает сейчас Илай. Его молчание Тэмми расценивает как не озвученное одобрение, поэтому продолжает:       — Карина хотела обменять Конни на твое сотрудничество, но ничего не вышло. Девочка умудрилась с ходу вывести Карину из себя, после этого планы на Конни круто изменили курс.       — И что это значит?       — Слушай, Илай, я зря начала...       Палмер качает головой, показывая, раз Тэмми имела неосторожность затронуть эту тему, то пусть уж соберется с духом и расскажет все.       — Ее хотели убить, — вздыхает Барнс, с опаской глядя в темные глаза Илая. — Обыграть так, будто Конни казнили эдемщики. В планах Карины это должно было подтолкнуть тебя на месть Иакову и сплочению с отступниками. Но Конни сбежала. И до усрачки перепугала парней, которые везли ее на казнь.       Тэмми опять замолкает, ожидая от Палмера каких-то слов или хотя бы мимолетной реакции на сказанное. Его родную дочь пытались убить, страшно и жестоко. Почему этот человек слушает все это так, будто в словах Тэмми нет ничего ужасного?       Внезапно в бункере становится тихо. Музыка, доносящаяся из колонок Уитти, резко замолкает, после чего Тэмми и Илай не сразу слышат нарастающий гул рассекающих ночной воздух лопастей вертолета.       Палмер резко поднимается с места и чуть ли не бегом бросается в коридор, где уже собрались некоторые «Выживальщики», затаив дыхание и в немом страхе глядя на стальной низкий потолок.       — Все в порядке, — негромко произносит Илай, ободряюще улыбнувшись окружившим его мужчинам и женщинам.       — Это «Врата»?       — Точно они...       — Господи, это патруль Иакова...       — Они могут заметить бункер?       — Они найдут нас...       — Пожалуйста, успокойтесь, — Илай слегка повышает голос, обрывая тем самым зарождающуюся панику. — Патрули Иакова летают здесь каждый день. Мы хорошо прячем вход в бункер, они не смогут нас обнаружить. Возвращайтесь в свои комнаты, уже через минуту эти вертолеты будут далеко.       Тэмми видит, что страх все еще плещется в глазах сопротивленцев, но все они послушно разбредаются по бункеру, то и дело вскидывая голову и прислушиваясь в отдаляющийся шум вертолетов.       И все это держится на одних плечах Илая. Все эти люди, все «Выживальщики», немногочисленное сопротивление Уайттейл. Тэмми не представляет, как Палмер все это выдерживает.        Она следует за Илаем, хотя тот ее об этом не просил. Поднимается вместе с ним по скрипучей лестнице, помогает открыть тяжелый люк бункера и полной грудью вдыхает свежий ночной воздух.       Зима подкрадывается к Уайттейл стремительно. Через пару дней выпадет первый снег, который в горах не растает, в отличие от долины. Тэмми обнимает себя руками и выдыхает в темноту белесый пар.       Практически морозная ночь окутывает ее и Илая, цепляется за плечи и вызывает слабую судорогу. Они вслушиваются знакомые звуки ночных гор, наблюдают за мерцанием огней в долине Холланд, убедившись, что патруль Иакова действительно полетел дальше.       — Становится опаснее, — говорит Илай, неотрывно глядя в сторону слабо виднеющегося в дали Уайттейл Ветеранского центра. — Сперва охотники, потом Судьи, теперь еще вертолеты.       — Мы что-нибудь придумаем, — хмурится Тэмми, искоса поглядывая на еле уловимый в темноте профиль Палмера. — Прости, что начала говорить о дочери.       — Ничего, — вздыхает Илай, продолжая таращиться куда-то во тьму. — Наверно, ты хочешь, как и остальные, сказать мне, что я не беспокоюсь о Конни должным образом? Что не пытаюсь спасти ее от эдемщиков? Что бросил ее на произвол судьбы?       — Илай, я совсем не это...       — Ты видела их сейчас, — обрывает ее Илай, кивая в сторону открытого люка. — Они боятся. Паникуют. А знаешь, что делают люди в панике? Они совершают ошибки. Я не виню их за страх. В этом нет ничего постыдного. Здесь многие боятся Иосифа и его паствы. И не зря. Я тоже боюсь, Тэм. Но у меня нет права показывать страх. Потому что все эти люди рассчитывают на меня. Я должен каждый день думать о том, как прокормить и одеть их, как защитить и научить защищаться, как не дать сектантам погубить еще больше жителей Уайттейл.       Тэмми поджимает губы и понимающе кивает. Он не обязан все это делать. Он не давал никаких клятв и обещаний. На самом-то деле Илай никому из них ничего не должен.       — Если, помимо всего этого, я буду думать еще о том, как какие-то ублюдки глумятся над моей дочерью, то я не выдержу, Тэмми. Я сломаюсь.       — Илай…       — Может, это неправильно, скорее всего это неправильно, но я хочу верить, что там с Конни все же хорошо обращаются. Я заставляю себя так думать. Убеждаю себя, что там она нашла то, что искала.       — Илай…       — Я паршивый отец. Я знаю это, и не думай даже меня переубеждать. Я отвернулся от Конни, признаться, почувствовал даже облегчение, когда она пропала. Нутром понял, куда она пошла. Я не научил ее быть сильной, не подготовил к жизни. И когда эта жизнь ударила ее, не помог подняться. И поэтому Конни ушла к нему. За защитой, которую он, наверно, ей дал, раз Конни все еще там.       — Илай, — настала очередь Тэмми перебивать лидера сопротивления. — Ты не должен оправдываться передо мной. Я была там, видела все. Признаюсь, я не понимаю Конни. Но я понимаю тебя. Я совершала отвратительные вещи как при Иакове, так и при Карине. «Врата» и отступники всего лишь сборище больных психопатов, склонных к разрушению всего на своем пути. Рано или поздно они сожрут друг друга, а мы выживем. Потому что мы видим границу между черным и белым.       — Знаешь, Тэмми. Иногда мне кажется, что никакой границы и нет вовсе.       Барнс удивленно таращится на Илая, который разворачивается и собирается спускаться обратно в бункер. Уже на лестнице он внезапно берет Тэмми за предплечье и говорит:       — Я тебе доверяю, Тэм. Знаю, что ты хочешь помочь и рад принять твою помощь. Я хочу быть твоим другом, и чтобы ты была моим. Но о Конни больше никогда со мной говорить не смей.