Весь невидимый нам свет

Дэнни 2013 год       Дэнни не слишком жаловал посторонних людей в его жизни.       Он привык к размеренному, одинокому существованию в свои двенадцать лет. Его отец работал на фондовой бирже и пропадал там сутками, едва интересуясь, как у него дела. Единственное их совместное времяпровождение — десять минут каждое утро на кухне, когда Дэнни без аппетита жевал свои безглютеновые хлопья с молоком, пялясь еще сонными глазами в телефон, а его отец, закрывшись, будто бумажной стеной газетой «Нью-Йорк Таймс», изучал индекс Доу Джонса и новости от NASDAQ. К слову сказать, Дэнни ненавидел эти завтраки. Была еще высокая молодая блондинка, которая иногда здесь появлялась, но Дэнни обращал на нее ровно столько же внимания, как на стол из итальянского мрамора в гостинной — красивый, но абсолютно бесполезный.       Все одноклассники в школе были идиотами, по этой причине он не спешил заводить среди них друзей. В самом деле, зачем такой друг, который настолько раздражает, что нередко хочется дать ему по голове? А на уроках ему порой очень хотелось это сделать.       Несмотря на то, что его школа была частной, ощущение беспризорности появлялось тут сразу с порога здания. По крайней мере, когда Дэнни в нее перешел, то сразу это почувствовал. Здесь учились дети брокеров, директоров компаний, юристов и верхушек политики. Но и хватало застенчивых, практически незаметных мальчиков и девочек, родители которых работали простыми менеджерами или офисным планктоном. Заурядные, невзрачные, они сидели за обедом в полном одиночестве, познавая тяготы низшей ступени школьной иерархии на полной или частичной стипендии, а богатые становились безусловной школьной элитой.       В тот день он сидел на истории, ковыряя пальцами небольшую щель в деревянной поверхности. А мистер Смит — маленький, щуплый учитель, носивший огромные очки в роговой оправе и совершенно одинаковые белые водолазки, которые придавали ему образ Ллойда Кристмаса — заикаясь, задал вопрос: — К-кто-нибудь скажет м-мне, ч-чем закончилась С-столетняя война? Раздались неуверенные покашливания с последних парт. Одноклассница (кажется, ее звали Мария?), сидевшая перед ним, с преувеличенным интересом начала рассматривать через окно мокрый от дождя и грязи школьный газон. — Н-никто не выучил тему? — беспомощно спросил Смит, поправляя очки. — Какой же он лошара, — протянул позади Чарли Хантингтон, — мерзкий пацан, волосы у которого были зачесаны назад и стояли торчком от геля. Дэнни как-то увидел, как Чарли укладывает их в школьном туалете.       На первой парте отличники, высунув от напряжения языки, усиленно читали страницы учебника. — Кажется, Франция? — пропищала какая-то девчонка, резко сгорбившись над партой, будто если ее ответ будет неправильный, то она получит розгами по спине. — Правильно, мисс Янг. А какие важнейшие битвы произошли за период войны? — Битва Белой и Алой розы? — проорал с последней парты Чарли. — Тупой придурок.       Он обернулся посмотреть на того, кто это сказал — в соседнем ряду ссутулилась изнуренного вида девочка, которая барабнила по столу пальцами. Когда она поняла, что он на нее смотрит, то вскинула бровь. — Ты, — неожиданно громко сказал Смит, указывая учебником на парту девочки, — можешь ответить на вопрос?       Все головы синхронно, будто как фильме, повернулись в сторону девочки. Дэнни не был исключением.       У нее вырвался резкий, похожий на лай, презрительный смешок. Девчонка была бледной и тощей, с острыми выступами плеч и локтей, не слишком опрятной, с падавшими на глаза темно-каштановыми волосами. Но если глянуть ей в глаза, становилось ясно, что хрупкость ее была весьма обманчива — жилистая, натянутая как струна, дурным нравом от неё так и искрило. На ней были порядком потрепанные ботинки на шнуровке, разодранные на коленях штаны, застиранная до серого футболка — девчонка походила своим видом на провинциальную хулиганку из Бруклина, которая плевалась на улице и начала курить сигареты, едва закончив начальную школу. —  Эдвардианская война, Каролингская и Ланкастерская война, — ответила девочка с сильным акцентом, который Дэнни не смог опознать. Все слова были выговорены с хрипотцой, а мягкие звуки она просто проглатывала, из-за чего половина фразы тонула в странном произношении. Ее ноги вытянулись под столом, а тонкие щиколотки, открытые под подворотами штанин, скрестились на уровне стула впереди сидящего ученика.       Смит выгнул бровь с немалым удивлением и что-то пробормотал себе под нос, шаркающими движениями направляясь к своему столу.       Дэнни же так и продолжил пялиться на девчонку, и дело было отнюдь не в правильном ответе. Внезапно она подняла на него свои глаза, осклабилась и одними губами шикнула: «Пошел в жопу». Под партой он показал ей средний палец.       Еще несколько уроков Дэнни следил за девчонкой. За то недолгое время он выяснил, что она новенькая, ее имя Джордан, и родилась в ЮАР — вот откуда этот акцент, из-за которого ее слова звучат скороговоркой.       После английского он стоял перед школой со своим знакомым из другого класса, Бенни, который почти не дотягивал до того, что Дэнни мог называть его другом из-за того, что тот слишком часто прогуливал школу. Тот что-то строчил в своем айфоне, медленно двигая между челюстями мятную жвачку. — Ты нашел ответы на контрольную по математике? — спросил Бенни, не отрывая взгляд от экрана.       Дэнни кивнул головой, не волнуясь о том, что Бен не увидит этого жеста. — Ты поговорил с предками насчет Аспена? — тут уж его знакомый соизволил поднять голову, засовывая телефон в задний карман, но Дэнни уже потерял нить разговора.       Он обернулся на внезапный грохот за спиной — в этот момент из школы вышла новенькая. Ее маленькое тело изо всех сил толкнуло тяжелую деревянную дверь, и та с громким стуком приложилась об бетонную стену. — А? Чувак, ты меня слышишь?       Дэнни в последнюю секунду увидел, как новенькая зыркнула на него злобным взглядом, и стремительно спустилась по лестнице, ускоренными шагом выходя за территорию. — Не совсем, нет, — протянул Дэнни, пиная ногой камень, — мой папаша не будет против.       «Ему вообще плевать» — хотелось еще прибавить ему, но он себя сдержал.       Дэнни любил создавать впечатление, будто папа его любит. Здесь было много детей, чьи отцы живут на работах, зарабатывая миллионы, а матери были лишь аксессуаром, приложенные к успеху и богатству мужей. Так что многие тут были сами по себе, как сорняки в саду. Кое-кого совсем не замечали, а других демонстрировали на редких ужинах гостям, как трофейные ленточки. Все эти дети были угрюмыми, недолюбленными и озлобленными.       Но он говорил, как они с отцом ездят в Альпы каждый год и вместе катаются на лыжах. Как у них есть в Нью-Йорке «свой» ресторан, который они посещают каждую вторую пятницу месяца. Он готовит ему завтрак, помогает ему с уроками, и все у них хорошо. Дэнни заврался так, что иногда даже сам верил в эту чушь, и у него даже ненадолго поднималось настроение, когда он думал о своих словах. Но потом, возвращаясь домой, сталкивался с тяжелой мрачной реальностью, а она была такова: холодная пустая квартира, словно в ней никто никогда и не жил. А у Дэнни снова наступал приступ затяжной хандры.       Вечером того же дня он узнал, что отец женится на этой блондинке. Они в тот момент сидели за столом, и он держал ее за ладонь, на безымянном пальце которой надето кольцо с огромным сверкающим бриллиантом безупречной огранки.       Минут за пять Дэнни узнал и запомнил имя этой блондинки — Реми. Она — он не мог этого не признать — очень и очень красивая. Наверное, модель или актриса какая-нибудь. Неудивительно, что отец на нее повелся. Блондинка улыбалась и иногда опускала глаза на палец, любуясь своим кольцом.       Но новость, которая была гораздо, гораздо хуже, он узнал минут через пять, как ему на голову свалили фразу: «Я сделал ей предложение». Она появилась неожиданно, оперевшись об дверной косяк. — Дэнни, это Джордан, дочь Реми, — сказал его отец.       И Дэнни медленно обернулся.       «Пиздец» подумал он и понял, что сказал это вслух, когда увидел, как вздернулась тёмная бровь на чужом лице, прямо как тогда, на уроке. — Новенькая. — мрачно констатировал он.       Джордан усмехнулась, рассматривая свои ногти с облупленным местами черным лаком. Когда она потянулась, то он успел увидеть ее впалый живот и выступающие ребра. Худая, как голодающий африканский мальчишка. — Невоспитанный парень, — в ответ парировала она, — тебя не учили, что пялиться на других людей неприлично? — Джордан, — блондинка прервала девчонку, но в ее голосе не было ни намека на строгость, скорее недовольство с раздражением. Она бесцветно посмотрела на неё и отвернулась. — Не груби. — Окей, — Джордан махнула рукой. Из-за сильного акцента, которого, кстати, он у Реми не заметил, ее «окей» прозвучало как «окэ». У Дэнни сложилось впечатление, что Реми терпеть не могла собственную дочь.       Она ушла. Через минуту раздался звук хлопающей двери, а еще через секунду после этого — оглушительная музыка.       И понял, что его спокойной жизни наступил конец.

***

      Позже, уже через несколько лет, для шестнадцатилетнего Дэнни не будет человека ближе и дороже, чем Джордан.       Сначала она показалась ему отвратительной. Грубая, надменная, невоспитанная, злая стерва, с первого дня решившая, что будет отравлять его жизнь. В двенадцать лет Джордан имела взгляд серийного убийцы, который был предназначен лично для него. Видимо для того, чтобы Дэнни не расслаблялся. И он ее ненавидел. Как же сильно он ее ненавидел первые пару месяцев.       Он стойко сносил свое одиночество до того времени, как на их порог зашли Реми и Джордан. И теперь ему казалось, что теперь в их квартире стало слишком много народу, а особенно — шума: невеста отца бесконечно болтала по телефону, лежа стройным телом на кожаном диване, а иногда, внезапно, спрыгивала с него и начинала ходить по квартире часами. Джордан жила в комнате рядом и слушала свою музыку, выворачивая регулятор динамика на полную громкость, так, что сотрясались стены и, особенно, его психическое состояние. Первое время он вежливо просил сделать потише. Потом бил кулаком в стену, но быстро переставал, когда слышал ее крик о том, что она сделает с ним, если его рука еще раз дотронется до поверхности стены. У нее частенько бывали периоды дурного настроения, и Дэнни быстро понял, что в это время лучше обходить Джордан стороной.       В школе она быстро нашла себе друзей, в отличие от него, из школьной элиты. Тот еще мусор, по его мнению. Но даже при внешнем виде бездомной дворняжки, несмотря на то, что Реми иногда смотрела на дочь косым взглядом и еще реже просила ее «надеть что-нибудь другое», она стала одной из популярных учеников. И быстро перестала его замечать на уроках, иногда проходя мимо с раздражающим фырканьем.       Джордан всячески бесила своим поведением. Как-то Дэнни сломал замок в комнате, и теперь его дверь не закрывается на ключ. Решением было повесить на дверь в комнате лаконичный предупредительный знак с перекрестом, над которым была надпись, предупреждающая гостя о том, что входить в комнату хозяина нежелательно.       Но Джордан плевать хотела на это правило. Она без оглядки заходила, рылась в его шкафу, трогала музыкальные пластинки, книги, и другие вещи. Всегда спокойный и невозмутимый Дэнни, когда пришел после школы со спецкурса, увидел ее в очередной раз, сидящей на полу в его комнате и читающей журнал, не выдержал и заорал: — ПОШЛА ВОН!       Он зашел тихо, и любой человек, на которого внезапно громко кричат, вздрогнул бы, но Джордан только медленно закрыла журнал и недоуменно посмотрела на него. — Чего нервный-то такой? — и опять эта усмешка! Дэнни сжал ладони в кулаки. — Ты постоянно заходишь в мою комнату и роешься в моих вещах. Это МОИ вещи, понятно?! Ты уже достала меня! Вали к себе и не заходи сюда больше!       Джордан приподняла брови, удивленно смотря, как его лицо багровеет от ярости. — Ладно.       «Ладно? И все?» — подумал про себя Дэнни. Она встала с ковра и вышла из комнаты.       Он немало удивился отсутствию сопротивления с ее стороны. Обычно было невозможно попросить Джордан сделать с первого раза то, что она делать не хочет. Она всячески кривлялась, придумывала срочные дела, да и вообще плевать хотела на всех, кроме себя любимой.       И Дэнни вдруг решил сказать вслед: — И перестань быть такой стервой!       Тут, как черт из табакерки, высунулась голова Джордан прямо перед ним. —Ещё раз назовёшь меня стервой, я тебе глаза на жопу натяну. — ее губы растянулись в улыбке, и первый раз за два с половиной месяца он услышал ее смех.       Это было точкой отправления, и с того момента, Дэнни не знал, почему, но Джордан перестала его раздражать. Она больше не грубила, не издевалась, только иногда подкалывала его, на что он потом перестал обижаться. Лед между ними медленно таял, и он не успел ничего понять, как они уже стали друзьями.       За четыре года они вдвоем прошли много того, о чем потом не вспоминали или думали очень редко. Первые неудачные влюбленности, проваленные контрольные, болезненный развод их родителей. В тринадцать отец начал бить его за то, что сам Дэнни толком мог только догадываться. Сдачи он давал редко, потому что боялся. Тот был все время раздражительный, выходил из себя из-за пустяков, и он боялся сталкивался с ним по утрам, чтобы не получить очередную оплеуху. Как-то раз он даже сломал ему рёбра, спустив по лестнице после очередной ссоры. Возможно, из-за проблем на работе, а может из-за того, что уже через год после свадьбы мать Джордан подала на развод. Еще через полгода сама Джордан уехала, а Дэнни перевелся в школу-интернат, и перестал видеться с отцом.       Потом весь мир узнал, что у Тони Старка есть дочь. Джордан не рассказывала Дэнни о своем отце почти ничего, только однажды он ее спросил об этом: Был последний школьный день, и после последнего урока они вдвоём пошли прогуляться в парк, раскинувшийся недалеко от учебного заведения. Стоял погожий, солнечный июньский день. — Слушай, все хотел спросить. — Дэнни дёрнул за лямку рюкзака, не зная, как половчее задать давно терзающий его вопрос. Джордан шагала с ним рядом; в одной руке у неё болталась школьная сумка, в другой яркий оранжевый зонтик — через пару часов в центральной части Манхэттена обещали дождь. — Ну? — она скосила на него один глаз. — А твой отец? Он ведь жив? Или…       Повисла пауза. Джордан передернула плечом, будто смахивала с него жука. — Конечно, жив, — она собрала густые волосы в хвост, и потом пихнула его, как-то странно рассмеявшись, — А ты чего вдруг спрашиваешь? — Да просто, — Дэнни взглянул на неё. — вы общаетесь?       Тут ее лицо неожиданно скривилось в болезненном выражении, словно ее голову посетила крайне неприятная мысль. — Ну, бывает. Не слишком часто. — А чем он занимается? — Пьет в основном, — кисло ответила Джордан. — Давай больше не будем об этом.       Когда он узнал об этом по телевизору, то сразу набрал Джордан. Она ответила только на четвертый звонок, и Дэнни тут же начал орать на нее: — Какого хрена?! — он не собирался ругаться, но слова против воли вырвались из него, — ты почему мне не сказала?       Джордан в ответ что-то блеяла, как испуганная волком овца. Точно, она просто овца, по-другому и не скажешь. Дэнни был зол, но больше обижен, что за два года она так и не сказала ему правду. Хотя все же через некоторое время он ясно понял, почему она не призналась ему раньше, ведь они всегда доверяли друг другу все — у Джордан никогда не было настоящей семьи. Реми всегда говорила с ней уничижительным тоном, с некоторой досадой, что тратит на неё своё время. Она никогда не любила Джордан и это было слишком заметно, чтобы можно было игнорировать.       Они прожили с ней моменты, от которых потом смеялись, до колик в животе. Дэнни учил ее целоваться, и взял с нее клятву, что она никогда никому не расскажет. В пятнадцать лет он влюбился в парня, и Джордан смеялась, как истеричка, когда узнала об этом. Как-то раз они подрались за школой и были отстранены от занятий на неделю. Крали из супермаркета еду, и их чуть не словил охранник.       Счастье ему казалось тогда бесконечным.       Потом месяцы стали бесцветные и мрачные, не наполненные ничем, кроме школьных будней, и редких встреч с Джордан, на которых он дышал по-настоящему, полной грудью. Она уехала на другой конец света, изредка приезжая к нему в Нью-Йорк, но этого было недостаточно, чтобы он перестал хандрить, играя целыми днями в приставку.       И все так и продолжалось, пока Дэнни не встретил Ее. Свою родственную душу.       Кажется, только вчера он никого не хотел видеть, не мог сосредоточиться ни на одном разговоре, не мог встать с постели и приняться за любую хотя бы немного полезную деятельность — любая попытка казалась ему бессмысленной и невразумительной. Ему ничего не хотелось. Иногда у Дэнни бывали периоды неплохого настроения для того, чтобы позвонить кому-нибудь, но то были короткие мгновения. И утро так никогда до конца и не наступало, и не успевал он сориентироваться, как все гасло, ему плескало в глаза чернилами, и снова принимался барахтаться в темноте.       Мия появилась в его жизни, и все вдруг заиграло новыми, яркими красками, будто в мюзикле. Он готов был даже начать слушать пение птиц за окном и ощущать теплые солнечные лучи на своем лице, настолько ему было хорошо, настолько он был счастлив, и с ума от того, что просто не знал, как выдержать все свои чувства, от которых истошно билось сердце. Его всего с ног до головы затапливало своей же влюбленностью. Дэнни по своей натуре был жадным, и эта жадность проявлялась на любой ответный отклик его чувств — он набрасывался на них, как изголодавшееся по любви существо. Только и думал о Мии, Мии, Мии! Дэнни в ней нравилось все: лукавая наблюдательность во взгляде, смуглая кожа, такая нежная и мягкая, чёрные кудрявые волосы, которые она перевязывала лентой. Дэнни любил стягивать ее, давая распуститься длинным кудрям. Он любил, как она растягивает пухлые губы в смущенной улыбке, и целовать эту улыбку. Любил ее раскосые карие глаза, и как она щурится, когда смеется. Любил то, что она добрая, застенчивая, умная, веселая, отзывчивая, нежная, талантливая, красивая. Он любил, любил, любил… — Любовь — это тяжелый труд. Оставь надежду всяк сюда входящий, — смеялась Джордан, когда увидела их вместе.

***

      Он помнил последний разговор с Джордан. Он рыдал ей в трубку, а может и нет, Дэнни смутно помнит, какие слова говорил и как себя вел, чувствовал только, как от ее голоса веет холодными волнами паники и страха, а ему все в тот момент казалось каким-то совсем нереальным. Ей, как остальным, привычно напиздеть не получилось — она сразу все поняла, поняла, что случилось что-то страшное, но все же, каким-то чудом, он заставил ее остаться дома. Что ему нужно было побыть одному. Встретиться с родителями Мии. Помочь им организовать похороны. Что это единственное, что он может сейчас для них сделать.       Хотя…даже, если бы Джо все-таки приехала, к тому времени, он был бы уже мёртв.       Раньше Дэнни частенько думал о смерти, но потом решил загнать их глубоко в подкорку и держать в узде, чтобы больше не выползали, и у него это неплохо начало получаться со временем. Отец говорил, что он просто избалованный нытик, и, пожалуй, был прав. Дэнни покачивался на грани, ловко балансируя, словно никак не мог определиться с выбором, жить ему или умереть.       Что ж, сейчас выбор уже очевиден.       Он сидел на крыше здания. Выпил уже почти всю бутылку водки; сначала горло болело, хотелось воды, голова кругом. Еще глоток, и вроде должно быть легче, но водка прошла в горло скипидаром, обожгла, изрезала весь желудок. Он отфыркивается и морщится, сжимая зубы, потому что его вот-вот вывернет наизнанку. Под конец желудок уже совершил кульбит к глотке, и его едва не стошнило прямо под ноги, туда, в пропасть.       Он сидел там долго; небо сначала заволокло тучами, густо закрывшими небосвод, а потом спустилась темнота, и Дэнни успел подумать, как это прозаично. В нем проснулась инфантильность, которой он, в общем-то, не страдал, но едва ее почувствовал, как был готов заплакать от обиды, словно ребенок. Господи, почему я? За что мне это? И слезы разрезали его глаза, вырываясь на волю, а где-то в груди жгучий ком не давал ему нормально вздохнуть. Он прижался лбом к холодному стеклу бутылки, успокаиваясь. Только мокрые дорожки еще холодили лицо, потому что на крыше было очень ветрено.       Дэнни поболтал ногами над пропастью, длиной в тридцать этажей. Слышно, как гудят машины внизу, сирены скорой помощи раздаются где-то на улицах. Людей видно не было, но Дэнни не сомневался, что они снуют, как муравьи, на бульварах и площади, на которую он вот-вот упадет.       Это было последнее, что он запомнил, перед тем как, шатаясь, встать на ноги, скинуть бутылку в сторону, и рухнуть лицом вниз, отправляясь в свободный полет. Свист ветра в ушах, вокруг горят огни, мерцают рекламные баннеры, и над головой у него сомкнулась темнота. Джордан       Мне было тошно находится здесь, но ничего поделать было нельзя, ибо я связана по рукам и ногам. — Как ты думаешь, Джордан, что тебя натолкнуло на то, чтобы принимать наркотики?       Психиатр — женщина лет сорока с небольшим — смотрит на меня, держа в пальцах ручку над бумагой, чтобы задавать свои незатейливые вопросы и конспектировать, как хреново я себя чувствую. Точнее, как именно хреново, до какой степени, с признаками улучшения или без, как много негативных мыслей в моем хреновом состоянии. — Сигарету можно?       Она смотрит на меня с легким удивлением. — Нет, Джордан. Здесь курить нельзя, и к тому же тебе еще нет восемнадцати.       Вместо того, чтобы послушаться, я достаю из кармана смятую пачку, внаглую, прямо перед ней, и зажигаю сигарету. Я знала, что веду себя по-свински, но совесть во мне не зашевелилась. От неё вообще уже давно не было никаких вестей. — Вы уж простите. — все-таки говорю, криво усмехнувшись.       Женщина ничего не отвечает, лишь выжидательно продолжает смотреть на меня. — Мой близкий человек покончил с собой. — Кто этот человек? — Мой лучший друг. — Как он умер? — невозмутимый, профессиональный тон — из глубины в ответ всколыхнулась знакомая волна раздражения. В последнее время мне все сложнее подавлять в себе едва контролируемую агрессию. Я мрачно взглянула на женщину. — Сбросился с крыши. Когда он мне звонил, то уже сидел на ней и был сильно пьян. Он упал с высоты пятидесяти метров, и когда я думаю об этом, то у меня нет мысли о том, зачем он это сделал. Я его понимаю. — Значит, по-твоему, смерть — это единственный выход?       Перестаю смотреть на нее, и мой взгляд фокусируется на сигарете между пальцами. Она сгорела уже наполовину, и я чувствую, как жар подбирается все ближе к коже. — Не знаю. Может быть. — тихо говорю я после долгого молчания.       Женщина что-то записывает вслед в своей тетради, кивая головой. — Кроме передозировки, у тебя были другие попытки покончить с собой? — Это…слушайте, нет, это не была попытка суицида. — прерываю ее чуть резче, чем надо было. — Ты приняла пять граммов кокаина. При дозировке в два грамма у людей останавливается сердце. Это чудо, что ты осталась жива.       Я вздрогнула отвернулась, не зная, какой реакции она от меня ждёт. Слава Богу? — Расскажи о своих родителях.       В голову кольнуло раздражение — очередной мозгоправ, думающий, что все корни проблем в родителях. Не любят, не хвалят, не ценят, не волнуются. — Моя мать всю жизнь спит с богатыми мужиками за деньги, вернее, выскакивает за них замуж, а потом разводится, чтобы получить половину их состояния, а отец самовлюбленный, эгоистичный, параноидальный нарцисс, у которого из-за прошлого все никак не перестаёт чесаться совесть и он все пытается заткнуть ее супергеройством. Ну, вы знаете — Железный человек, Мстители и все такое… — Ты не думаешь, что слишком строга к ним, потому что в тебе много обид?       Я равнодушно пожимаю плечами. — Да нет. Я их не ненавижу, ничего такого. И детство было нормальное, не сказать, что как у всех, но все-таки неплохое, — сминаю сигарету незаметно под стул.       Она все не сводила с меня глаз. В горле у меня пересохло и меня подташнивало. Один миг не перетекал в другой как положено, и я все ждала, что она еще что-то спросит, про что угодно, другое, а она не спрашивала. — Как думаешь, Джордан, в чем твоя проблема? — Полное самонеуважение и тяга к саморазрушению? — пошутила я, но та в ответ покачал головой. Вокруг было так тихо, что эта тишина буквально давила собой. — Я уже рассказывала, в чем проблема. На групповой терапии. — Нет, тогда ты пыталась, как и все, оправдываться фразами вроде «так получилось», «у меня был тяжёлый период, и я не смог остановиться». — Разве вам можно так говорить? Вы же врач. — Через меня прошли многие подростки-наркоманы, так что я понимаю, что это значит — искать себе любые оправдания, даже, когда в глубине души прекрасно знаешь о том, что зависимости нет никаких оправданий.       Мне нечего было сказать. И тут она тоже права. Раньше, каждый раз перед тем, как раскрошить таблетку (окси, рокси, фентанил, перкоцет), взять пластмассовую трубочку, срезать половину и втянуть ее в себя, я всегда искала причину этого действия. Неважно, где это происходило — в Йоханнесбурге, в Нью-Йорке на Сент-Маркс-Плейс, в Лос-Анджелесе, вот в чем беда — ты точно знаешь, что ни за что на свете не сможешь отвернуться и отказаться от наркотика, и при этом ищешь причину своей зависимости в чем угодно и обвиняя в ней других, лишь бы только не думать о том, что виноват во всем ты сам. Да во всем виноваты родители — они меня недолюбили, вот я и докатился до этого. Моя мать меня ненавидит, а отец едва помнит, как меня зовут. Да во всем виноват Дэнни, который предложил покурить травку на парковке возле школы. Да во всем виноват Гарри Озборн, который подсунул мне кокаин на той вечеринке. Это Гарри-то, который гасил наркотики лет с тринадцати, ещё с тех пор, как мы втроём — я, он и Дэнни — учились вместе в частной школе Сент-Джером.       Можно искать себе любые оправдания, но правда всегда останется неизменной. — Почему ты в последний раз сорвалась? — она перевернула страницу в карте. — Я вижу, в конце апреля ты не принимала наркотиков почти неделю. Так что случилось?       Опять наступило молчание — мучительное. Я зажала руки между коленями и ответила, не смотря на неё: — Я…тогда я встретилась со своим знакомым, мы выпили, он… в общем, он предложил мне таблетки...       Лицо у меня горело так, словно вот-вот вспыхнет.       Обычно я избегаю вопросов наподобие: «Почему вы принимаете наркотики?». Почему? Ну, как сказать…       Потому что мне, человеку, не имеющему ни смелости, ни сил бороться, куда проще погрузиться в дурманящее эфирное забытье, чем пытаться что-то исправить. Потому что мне одиноко, и я принимаю, чтобы ненадолго позабыть об этом удушающем одиночестве, которое волнами каждый день накрывает меня после смерти Дэнни — чёрными, сочащимися ужасом. — Почему? — она деликатно помолчала.       Только мне хотелось сказать: «потому что мне было плохо…», но вдруг поняла, что это не истинная причина — у меня было много плохих недель, месяцев и лет. — Нет никакого смысла рассказывать подробности. Мне было…очень одиноко. Дэнни был единственным человеком за всю жизнь, кто любил меня, гораздо больше, чем собственные родители, и принимал со всеми недостатками. Когда он появился в моей жизни, я впервые узнала, что значит быть кем-то любимым, и не могла мыслить здраво. Он был единственным, на кого я могла положиться и кому могла довериться в своей нестабильной жизни. Он не осуждал меня за ошибки, всегда поддерживал, безоговорочно, умел слушать, и я знала, что если мне нужна будет помощь, он все бросит и приедет, чтобы помочь, успокоить и быть со мной рядом столько, сколько мне было нужно. А когда помощь нужна была ему, когда умерла его родственная душа, меня не было рядом. Они были вместе три месяца. Всего лишь три чертовых месяца. Это несправедливо.       Я замолчала, почувствовав, как сдавило горло, его будто изнутри выскребали лезвием — чувство ужаса его смерти было свежим, будто Дэнни умер только вчера.       Между нами протянулась тишина. Врач ничего не говорила, только смотрела на меня. Я сжала зубы, и просидела так с полминуты, чтобы взять себя в руки. Я ни с кем об этом не говорила, и не ожидала от себя этот муторный, нежеланный всплеск эмоций, потому что никогда не плакала на людях, я не плакала даже на поминальной службе, когда все вокруг меня, в том числе и его отец, который превращал его жизнь в ад, всхлипывали и сморкались. — Стоя перед его телом на похоронах, я только и думала о том, что это я виновата в его смерти. Никто не говорил, что это не так, что моей вины в этом нет, но я и сама не пыталась убедить себя в обратном. Меня никогда не было рядом, когда ему было плохо, ни разу. Кроме него у меня никого не было, разве что предки, да и то, которые всю мою жизнь перебрасывали меня туда-сюда через Атлантику, как волейбольный мячик, как хлам, который никому не нужен, мама даже как-то однажды попыталась спихнуть меня в…ладно, сейчас это уже неважно. Не знаю, как объяснить это чувство полного одиночества. От этого одиночества умереть хочется. А наркотики… Наверное, мне хотелось навредить себе, или почувствовать хоть что-то хорошее, что-то приятное. Ну, молодец, — я мрачно усмехнулась. — Навредила. Что хотела то и получила.       В тишине мерно раздавилось тиканье настольных часов. Где-то за окном слышалось завывание скорой. Мои глаза бесцельно осматривали комнату — сертификаты, скучные акварельные пейзажи, бежевые портьеры, бордовый ковёр, старые учебники на книжных полках.       Женщина задала мне еще пару вопросов, на которые я пожала плечами. Я всегда так делаю, когда не знаю, что сказать. Пока мы не добрались к тому, что случилось два дня назад. — Джордан, ты все еще злишься на своего отца?       Я готова была сгореть со стыда.

***

— Джордан, поиграем в настольный теннис?       Настроение у меня было крайне паршивое, впрочем, как и всегда, просто сегодня особенно сильно. Мне стоило некоторых усилий, чтобы не огрызнуться Чарли в ответ на его дружелюбное предложение. — Не хочу, — буркнула я и отвернулась, вернувшись стеклянным взглядом в телепередачу. Рядом со мной сидел Ганс, мой товарищ по несчастью, у которого только закончилась ломка. Он сидел на мощных седативных, от которых по своему безучастному ко всему поведению напоминал вареный овощ.       Мысли в голове у меня были только одни: Что я здесь делаю? Почему мне так плохо?       Голос разума в голове кричал как мог, визжал и брыкался, и я чувствовала, как по стене, возведенной между мыслями и чувствами, идут глубокие трещины. Но я продолжала сидеть на продавленном диване, подогнув под себя ногу, и следить за развитием сюжета таким образом, что если бы меня спросили, о чем он, то я бы вряд ли ответила.       Эллисон, медсестра этажа, сидела на своем посту, одним взглядом следя за нами, пока стационарный телефон не позвонил, и она не отвлеклась на разговор. — Эй, Джордан.       Без понятия, кто говорит. Не хочу даже выяснять. — Джордан. Молчание. Ноль реакции, тупой взгляд в никуда. —Джорда-а-ан. О Господи…       Я медленно повернула голову. На меня смотрел Чарли с каким-то маниакальным блеском в глазах, от которого мне было не по себе.       Дни были долгие и унылые. Я в миллионный раз взглянула на циферблат над стойкой, где сидела дежурная медсестра. Каждый час тянулся так медленно, что я перестала их считать, живя от утра до вечера, а по ночам с нетерпением подгоняла утро, чтобы опять дожить до вечера. Эти уёбские цифры размывались в одно сплошное дерьмо. Мне хотелось причинить себе физическую боль, чтобы убить терпение, но мой мозг решил иначе. В последнее время он вообще живет своей жизнью, не согласовывая со мной то что я хочу, а чего нет, поэтому все мои мысли крутились только вокруг того, как же сильно меня все достало.       Ломка сказалась на мне намного хуже, чем я думала: меня без конца тошнило, я не могла ни есть, ни спать, минут по десять меня трясло от озноба, потом бросало в жар, из носа течет, из глаз течет, то руки дрожат, то вдруг передернет как от удара током. Я умирала от того, как сильно хотела дозу, укол, таблетку, хоть чего угодно, но при одной только мысли о ней меня внутри всю корежило. И даже в таком состоянии я никак не могла до конца поверить в то, что Тони решил запихнуть меня в дурку. — Рандгрен!       Я нехотя повернулась в сторону Эллисон. — К тебе посетитель. — Можно я не пойду?       Она нахмурилась, покачав головой. Конечно нельзя, черт возьми. Тебе ничего здесь нельзя, наркоманка проклятая.       Есть некоторые вещи, которые должны делать лучше, но почему-то делают все только хуже. Встречи с Тони как раз из этой категории.       Мы просидели в полном молчании несколько минут. Он долго на меня смотрел, прежде чем спросить как дела.       Мне было наплевать на то, как я выглядела, что на мне надето, выглажена вещь или постирана. Большую часть времени я ходила в растянутой толстовке, спортивных штанах и кроссовках. У меня испортилась кожа, из-за бессонницы появились такие яркие багровые синяки, что казалось, будто у меня нос сломан, а из-за того, что я постоянно была на взводе, ногти превратились в обкусанные огрызки. Никто из присутствующих не выходил за пределы больницы, а по этажу ходить можно было только в сопровождении персонала, так что мой образ отлично вписывался в три свободных для доступа помещений, не считая туалета — общей гостинной, спальни и кабинета психиатра.       Я отвернулась к окну, чтобы не видеть Тони, и мой взгляд упал на собственное отражение. Выглядела я ужасно. Лицо бледное, будто у мертвеца из прозекторской, еще один жалкий штришок к общей картине. — Кхм...ну, как у тебя дела, Джордан? — Тони глядит на меня, и я вижу, как он пытается сделать ободряющее лицо, но не очень-то у него это получается.       Мы сидим с ним за столом на первом этаже, а вокруг еще человек пять, которые тихо переговариваются между собой. — Нормально, — безразлично отвешиваю в ответ — хочу, чтобы он поскорее ушел, мне не хотелось говорить с ним. В комнате было душно из-за топивших вовсю батарей, от которых шли волны сухого жара, и вскоре к отвратному состоянию — по сути, я чувствовала себя так, будто вот-вот умру — присоединилась мучительная мигренеобразная головная боль. — Ты с кем-то здесь общаешься? — неуверенно спрашивает он, расстегивая единственную пуговицу пиджака. Кожей чувствую, как ему некомфортно здесь, но сочувствия во мне нет ни на грамм — не я его сюда притащила. — Нет. — А… — Ты сюда приперся, потому что сам захотел или тебя Пеппер заставила? — грубовато протягиваю я.       Тони, наконец, посмотрел на меня в упор. — Джордан, ты здесь, потому что у тебя серьезные проблемы, — строго говорит, положив локти на стол, и поддаётся вперёд. — Ты чуть не умерла. Ты понимаешь, насколько все серьезно? Из-за своего непростительного поступка ты оказалась здесь, ни по какой другой причине.       Я фыркаю в ответ и скрещиваю руки на груди. Непростительного проступка. Непростительного… Боже, ну и где он набрался этой достоевщины? — Думаешь, это смешно? — раздраженно спрашивает Тони. — Это ни черта не смешно. Ты чуть себя не угробила! — Ладно, а что ты от меня хочешь сейчас услышать? Как мне нравится, что я сижу на колёсах, от которых меня все время тошнит, и часами каждый день от незнакомых людей, которым на меня насрать, слушаю жизнеутверждающие вещи? Это бессмысленный треп. — Не нужно так эмоционально реагировать. — Мои эмоции под контролем, благодарю, — сухо отрезаю я.        Мы с ним молчали — пока еще не враждебно, но сердитость, неуступчивость так и ширилась между нами. Я знаю, что пинаю осиное гнездо, но не могу сдержать себя. Злость накопилась во мне, и я сдерживаю себя только чтобы не потерять баллы, которые заработала за две недели хорошего поведения.       Он поглядел на меня — во взгляде промелькнула неуверенность, после чего глубоко вздохнул и произнес. — Послушай, я не хочу тебя осуждать, — я так и застыла, — Вот правда, не хочу. Я, если честно, вообще предпочел бы об этом не говорить. Но, — казалось, он подыскивает подходящие слова. — я хочу, чтобы ты знала, ты больше не одна. Ты должна вылечиться, Джордан. Мы с Пеппер хотим, чтобы ты поправилась и вернулась домой.       Вернулась домой? Куда это — домой? К нему что ли? Да кого он обманывает, в самом деле. Едва я выйду отсюда, то он запихнёт меня в самолет и отправит обратно в Йоханнесбург. Последние несколько лет я чувствовала себя лишним грузом, который нельзя выкинуть. Лучше бы меня после рождения отправили в приют и всем было бы только лучше. Никто бы тогда не мучался со мной, никто бы не заставлял себя изображать чувства, которых на самом деле нет.       Так что в задницу засунь себе свою помощь. — Ты здесь, потому что так нужно было. У меня не было другого выбора, кроме как отправить тебя сюда. Думаешь, это было простым решением? У тебя был...— казалось, он так и старается подобрать правильные слова, лишь бы не сказать, как есть. — Джордан, ты... — Наркоманка? Ну да, я знаю, — мрачно усмехаюсь, когда вижу, как Тони отводит взгляд. Его выражение лица слишком напряженное; мне хочется сказать, чтобы он расслабился. — Да ладно, ты тоже можешь сказать это вслух, давай, не стесняйся. Твоя дочь наркоманка. Ха-ха! Стыдоба-то какая, у великого и гениального Тони Старка ребёнок-наркоман.       Но Тони на мою реплику даже бровью не повёл. — После смерти твоего друга... — Я не хочу говорить об этом, — резко отрезаю я. — Нет, Джордан, хватит вести себя, как ребенок, — Тони начинается заводится.  — Думаешь, Дэнни хотел, чтобы ты была здесь?       Отворачиваюсь и невесело смеюсь. Дэнни-то? Он знал меня куда лучше, чем мой отец. Он все знал про мою больную семейку. — …ты стала неуправляемой. Тебя отстранили от школы, потому что ты не появлялась там два месяца…       Я прожигала его ненавидящим взглядом. Ну, и что дальше? Как-будто тебя это волнует. Я будто на автомате мотаю головой, как игрушка, в которой что-то поломалось, и смеюсь. Никак не могу прекратить смеяться, и, о боги, это было так похоже на накатывающую истерику. — …я хочу помочь тебе, Джордан…       Помочет он мне хочет? Себе помоги лучше! — …хочешь закончить, как он?… — Отвали, — цежу сквозь зубы. —...как ты только могла до этого дойти? — Заткнись! — Ты угробишь себя, Джордан! — громко рявкает Тони; на нас уже стали все оборачиваться и косо поглядывать. — Тебе пятнадцать лет, пятнадцать, черт тебя побери, и посмотри где ты сейчас находишься?! Если бы я не вытащил тебя тогда, ты бы была уже мертва, ты хоть понимаешь это?! — Замолчи, ты…иди нахрен…замолчи уже...заткнись, ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ! ЗАКРОЙ СВОЙ ПОГАНЫЙ РОТ!       Я вскакиваю с места. Стул грохается позади с адским шумом, но от ярости, из-за стучащей в голове крови я ничего не слышу, не соображаю.       Тони вздрагивает, отшатывается и с немым ужасом смотрит на меня. —  Срать я хотела на на то, что ты обо мне думаешь, ты, двуличный, лживый кусок дерьма!— заорала я, думая лишь о том, как же сильно я хочу убить сейчас Тони, как же я хочу задушить его своими собственными руками. — Не смей говорить о Дэнни, не смей, не произноси даже его имени! Какое ты имеешь право меня сейчас осуждать?! Дэнни был единственным, кто заботился обо мне, и теперь его нет, а тебя не было всю мою жизнь, плевать тебе на меня было всегда, с самого моего рождения! Ты теперь хочешь поиграть в заботливого отца? Серьезно что ли? Это шутка такая, смеяться надо? И ты удивляешься, почему я стала наркоманкой? Удивляешься, ты серьезно? Нихрена удивительного! Ты, который вышвырнул меня из своей жизни, сказав, что я тебе не дочь, что ты знать не желал, и чтобы я, мелкая наивная дура, ни на что не никогда надеялась, а сейчас ты правда пытаешься изобразить из себя что-то другое? Помнишь, что ты мне сказал, когда мне было девять, а? Когда я приехала на твой день рождения. Нет, не помнишь? Ну так давай я тебе освежу память. — Тони за секунду побелел, как мертвец, он знает, что я сейчас скажу.— «Мне мелкие выблядки не нужны».. Выблядок, а? — я смеюсь над собственными словами, будто в них есть что-то забавное. — Ну да, и правда ведь, не поспоришь. Так что лучше я сдохну от передоза где-нибудь в грязной канаве, чем приму помощь и тем более нравоучения от такой прогнившей и насквозь фальшивой мрази вроде тебя. Ты лицемерная скотина, которого волнуешь только ты сам, только твоя гребанная персона, тебе же насрать на всех, кроме себя самого! Знаешь что? — мои ладони с грохотом опустились на стол, и я подпустила в голос яду. — Да пошёл ты, тварь. Мне все равно, что я здесь, потому что хуже уже не будет — из-за тебя и моей мамаши моя жизнь давно превратилась в ад!       В комнату прибежали врачи, услышав крики и шум. Один из них заломал мне руки за спину, оттаскивая в сторону, но я все продолжаю рвать глотку, остервенело вырываясь из чужой хватки. — Я ненавижу тебя, слышишь?! Ты мне не отец, ты мне никто, и всегда был никем! Мне не нужна от тебя никакая помощь, отвали от меня, не трогай меня, исчезни! Катись отсюда! ИСЧЕЗНИ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ! Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я ненавижу… Я… Ненавижу себя Как же я ненавижу себя… — Джордан?       Врач смотрит на меня выжидающим взглядом.        В тот день, когда в клинике я сорвалась на отце, я впервые осознала, что все это время злилась не на него. Я не злилась на то, что он меня бросил, за то, что сказал мне в детстве, за то, что долгие годы игнорировал мое существование. Вся обида, ярость и отчаяние, которые копились во мне долгие годы, превратились в неконтролируемую агрессию. Тогда меня безумно злило все подряд. То, что я оказалась в этой чертовой клинике, на Дэнни, который умер и бросил меня, на этих врачей, которые талдычили одно и тоже, лезли ко мне в душу и начинали копаться в ней, пихали в горло лекарство, а мне просто хотелось, чтобы все оставили меня в покое. А Тони…не был ни в чем виноват. И в тот момент не заслуживал тех слов, что я бросила ему в лицо, но я говорила их, наслаждаясь тем, как в его глазах, в самой глубине, появляется растерянность, горечь и…боль. Ему было так больно.       Потом я притворилась, что мне все равно. Но на самом деле, мне было так противно от своих слов, что хотелось умереть. Я не его ненавидела. Больше всего на свете я ненавижу и презираю саму себя.       Стоило мне только вспомнить об этом, как меня захлёстывало со всех сторон потоками слизи. Никогда я ещё не чувствовала себя такой бесполезной, замаранной, плохой.       Это я отвратительное, жалкое, ни на что не годное, безвольное, неблагодарное ничтожество.