Весь невидимый нам свет

27 августа 2001 год       К полуночи Тони Старк решил, что ему недостаточно.       Пусть он уже был и изрядно пьян, но вечеринка, как говорится, должна продолжаться. В любом случае, он может не нести ответственность за все подряд, ведь для улаживания всех конфликтов у Старка всегда есть верный Хэппи. — Еще шампанского, детка? — он улыбнулся девице рядом с ним. Она была как вишенка — такая сладкая, сочная, в обтягивающем безупречную фигуру красном платье. Красавица очаровательно засмеялась в ответ, кладя свою ладонь ему на плечо, явно заигрывая, и Тони невольно засмотрелся на ее лицо.       Любил ли он когда-нибудь по-настоящему?       Дело в том, что его всегда привлекали красивые вещи. Еще с детства Тони окружала роскошь, к которой он настолько привык, что не представляет себе жизнь в доме, где нет без дивана, обитого нежной телячьей кожей за десять тысяч долларов, хлопковых египетских простыней на кровати, а в гараже — скоростного автомобиля с шестистами лошадиных сил под капотом. Его мать всегда одевалась так изящно, с безупречным вкусом: платье, сидящее на хрупкой, нежной фигуре, сшитое на заказ только для нее, жемчуг на шее, подаренный отцом на годовщину свадьбы, прическа с небрежно выпущенными локонами. Своих девушек же, или, скорее, мимолетные увлечения, он выбирал прямо противоположных образу матери. В них не было и следа той нежности, что всегда была в ней. Скорее, распущенность, дерзость, искушенность — им не нужно было долго заговаривать зубы и обещать воздушные замки. Они сами раскрывались, стоило ему отвесить небрежный комплимент или улыбнуться. О да, Тони умело пользовался своими чарами.       Ее, кажется, зовут Стефани? Или Стейси? Сквозь неутихающий гул голосов в помещении он едва расслышал набор букв, которые ему звенящим голосом прощебетала девушка, но не смог сложить их в полноценное слово. Может, все-таки, спросить еще раз? А нужно ли? Ей вполне достаточного того, что его ладонь лежит у нее гораздо ниже позволенного. — Босс! Хэппи пытался всеми силами протиснуться сквозь толпу людей, но его габаритам это едва ли удавалось. Получая тычки со всех сторон и недовольное шипение, он беспомощно начал махать рукой, привлекая внимание Старка. — Не сейчас, — отмахнулся тот, но чуть не попал спутнице по лицу, — прошу прощения.       Хэппи, упрямый баран, толкнул кого-то в спину и выскочил из гущи толпы. — Пошлите за мной, это срочно. Тони скривился, бросив красноречивый взгляд на спутницу. — Ты не видишь, что я тут немного занят? Подойди попозже, через часик другой, или нет, лучше вот что, приходи завтра, с этой красоткой мы задержимся надолго. — — Я понимаю, но это важно. — Меня избрали в президенты? — Э-э-э, пока нет, но… — Тогда это не так важно. Но Хэппи и не собирался сдаваться, упрямо смотря на Старка непроницаемым взглядом. Он кивнул Стейси или Стефани, и та, обиженно надув блестящие губы, ушла к стойке бара. Старк пообещал себе, что в следующий раз урежет своему телохранителю зарплату.        Поднявшись в номер, Хэппи сказал, что ему пришёл срочный факс. — Неужели это требовало такой срочности? Прислал бы его помощнице, Кейт или как там ее… — Она уволилась на прошлой неделе, — напомнил ему Хоган, — ты, кстати, так и не взял новую. Тони что-то неопределенно хмыкнул, беря лист бумаги.       «23:21 Йоханнесбург, ЮАР У тебя родилась дочь, поздравляю. Ее зовут Джордан.       Если он что-то и почувствовал в тот момент, так это растерянность. Кажется, они разговаривали с Реми полгода назад или даже больше. Их разговор закончился взаимными оскорблениями, как и все их ссоры во время и даже после отношений, а сейчас…       У него есть дочь. У него, Энтони Старка, родился ребёнок. — Поздравляю, сэр, — Хэппи уже готов надуться от восторга, хлопнув его по плечу, — девочка, это просто замечательно! — Да, замечательно… Хэппи не смог не заметить в голосе Тони мрачной иронии, с которой тот произнёс ее. Ещё раз пробежав глазами по строчкам, он сложил лист вдвое и протянул его мужчине. — Тони? — Избавься от него. Тот в растерянности на него посмотрел. — Но…— казалось, Хэппи не знал, как подобрать слова. — Вы уверены? Может быть стоит… — Я не хочу, чтобы кто-то знал про это. Про этого…ребёнка. Хэппи, какой из меня отец? Ты хоть можешь себе это представить? — Сэр, — мягко возразил Хэппи в ответ. — Вы стали отцом, по-моему, это чудесно, хотя, если честно, я и сам немало удивлен данному факту, потому что вы и дети…как бы сказать…ну да ладно. Тони, совершенно нормально, что вы боитесь, но не нужно сразу думать о том, что из вас выйдет плохой отец, да и, знаете, сэр, идеальных родителей не бывает. Вот мой старик…       Но Тони совершенно не хотелось слушать подробности биографии Хэппи. Все, чего ему хотелось сейчас — вернуться вниз, на вечеринку, туда, где он позабудет об этой новости, как о страшном сне. Ребёнок…Чертова Реми, да о чем она только думала, когда решила его оставить? Она уж точно не была из тех женщин, которые жаждали обзавестись детьми, и новость о том, что она беременна, он долгое время воспринимал как злую шутку.       Нет, правда, Реми, ты сейчас, должно быть, прикалываешься надо мной? Это ведь штука, правда? Нет никакого ребёнка, ты все это выдумала, чтобы потрепать мне нервы за то, что я изменил тебе. Ведь правда? Господи, пожалуйста, скажи, что все это просто гребанная шутка!       Потом он думал, что так будет правильнее. Милосерднее по отношению к этой девочке. Она так или иначе будет ненавидеть его, благодаря матери или детству, проведённому без нормальной семьи. Тони и сам не знал, каково это — собираться за ужином каждый вечер, открывать всем вместе подарки на Рождество, прибегать домой в соплях с разбитыми коленями. Отец отправил его в интернат едва ему исполнилось десять, избавился от него, как от ненужной вещи, вечно мозолившей глаз.       По правде говоря, Тони знал — его отец детей не любил, его от них до смерти тошнило, он не переносил ни детей, ни младенцев, не говоря уже о семейных праздниках, на которых Говард чаще всего не появлялся, предпочитая общество жены и сына работе или его дни рождения — все, что ему доставалось, это скупое поздравление и неряшливо подписанный чек.       Этот ребёнок, пусть Тони его и не хотел, не заслуживает такого, поэтому он сразу избавит ее от несчастных лет в раздумьях, почему его не любит собственный отец. — Тони.       Старк повернулся к Хэппи. — Подумайте ещё. Когда-нибудь вы пожалеете, что сделали это.

«— А у вас семья есть? — Нет… — Нет… Выходит, у вас есть все и ничего…» *

      Есть одно место в Нью-Йорке, в Центральном парке, которое всем напоминает о Забвении.        Странно проходить мимо него каждый раз. Десятки мемориальных каменных плит из мрамора, как перед могилами павших солдат на поле боя, они возвышались на несколько метров с сотнями имен на каждом. В начале ряда Адамсы, Аллены, имена, фамилии в алфавитном порядке высечены длинным списком, как напоминание о тех, кого с нами нет.        Интересно, что сделают с ним, когда мы вернём всех? Оставят, чтобы вспоминать о пяти годах, выпавших из жизни половины человечества? Или как исторический памятник? Или они будут говорить о том, что ничто не вечно? Никто не вечен. Будут ли люди приходить сюда, искать себя на этих плитах и думать, как же получилось, что они здесь…и там.        Я подошла к пятому ряду, где начиналась вторая половина алфавита, и очень быстро нашла Питера Паркера. Кроме его тети Паркеров не так то и много в Нью-Йорке: Адам, Виктор, Долорес и ещё несколько человек. Адам Паркер, возможно, работал на Уолл-стрит и исчез посреди разгара торгов на фондовой бирже. Виктор Паркер мог работать на телевидении, а может и барменом в Адской кухне. А Долорес Паркер стояла в пробке, когда увидела, как начал с неба над Манхэттеном падать вертолёт. Я не знала их, они не знали меня, но все же почему-то были ближе, чем остальные.        Я села на скамейку напротив плиты и смотрела на надпись среди десятков других. Мне требовалась смелость, чтобы придти сюда, потому что раньше каждый раз я находила причины не приходить, не смотреть и не думать — все, что у меня осталось от него, так это высеченная надпись, всего лишь одиннадцать букв. Теперь же мысли не были болезненными, не поднимали щемящую тоску и отчаяние, словно что-то сдавливало меня изнутри, сжимало горло и невозможно дышать, не хватает воздуха. Даже мой организм отторгал мысли о том, что всю жизнь я проживу одна, совсем одна, без него. Мне больше не было страшно или одиноко.       Люди, проходившие по небольшой аллее, рассматривали камни, пробегая глазами по именам. У некоторых по лицу проходил проблеск узнавания или удивления, кто-то вновь и вновь возвращался к близким, и все они не знали, что завтра мир, возможно, снова изменится навсегда.        В ответ шуршала ива, чьи длинные ветки тянулись вниз, а вместе с ними, тяжелым покрывалом, и тонкие зелёные листья, покачиваясь под порывами ветра. Мне показалось горькой иронией, что именно она растёт над плитами исчезнувших людей, будто своей кроной оплакивала погибших, утешая выживших. Не хватало ещё глубокого озера рядом, чтобы можно было утопиться от тоски. Я понимала, зачем сделали это памятное место, но Боже, как же ужасно, наверное, приходить сюда и вновь осознавать, что они где-то там, а ты здесь. Чем они заслужили такую судьбу и чем заслужил остаться ты. К сожалению, смерть никогда не выбирает. Она лишь забирает и забирает…       Иногда мне хотелось просто уснуть и не проснуться. Или, может, проснуться, но в другой реальности, понимая, что это дурной сон, и на самом деле все нормально. Это желание очень болезненное, но оно появляется, когда я чувствую себя так, как сейчас. Вот почему я стараюсь не думать, а забиваю жизнь работой или выпивкой. Куда проще уничтожать себя, доставлять удовольствие падать вниз, пока не станет все равно. Каждый день, неделя или год были прожиты так бесполезно, бесцельно, без амбиций и интереса. И я бы променяла все годы, что были до него и что будут после, на ещё одно мгновение рядом с ним. Жизнь — это череда мгновений. Пусть они пройдут. Мгновения. Неизбежные. Ведущие к главным.       Через час я зашла в квартиру на Джуно-стрит.       Все осталось по-прежнему, ничего не поменялось за пять лет. Такой же едва заметный глазу беспорядок, верхняя одежда в коридоре, небрежно брошенная форма Мэй на диване, на столе стоят тарелки для обеда. Когда я выкупила квартиру, то закрыла все вещи прозрачным тентом, чтобы не копилась пыль, и она сейчас выглядела так, будто в ней долгое время никто не жил. Хотя о чем я. Так оно и было, по крайней мере, до этого момента.        Через полчаса все тенты были выброшены, и мебель снова приняла домашний вид. Распахнуты окна и шторы, разгоняя пыльный тёплый воздух, меняясь на свежее дуновение со стороны озёра Уиллоу на границе Форест-Хиллс и Кью-Гарденс. Его можно увидеть из окна комнаты Питера — Бриллиантовая авеню вела вдоль парка, который разделял залив Флашинг на два больших озёра. С одного из них можно доплыть прямо до Монтока, где сейчас живем мы с Тони. Высотки перестали появляться на пустырях, и теперь открывался чудесный вид.        Я провела ладонью по выцветшему комоду на позолоченных лапках — явный антиквариат, по бархатистой обивке кресла, пухлой, оборчатой, со свисающей бахромой и сложного вида сиденьем в пуговку. Потускневшие зеркала и старые снимки. Фотографии, тянувшиеся по стенам за дверью его спальни — разные Питеры всех возрастов. Мэй и какой-то мужчина, вероятно, его дядя Бен. Они стоят на фоне дома с белыми колоннами, обнимая друг друга. На другой фотографии — стоящий перед входом в Нью-Йоркский зоопарк Питер в маске Железного человека. Ему здесь не больше восьми. На третьей Питер держит приз с научной выставки в бывшей школе в Форрест-Хиллс. А вот и фото с Тони — папа, как всегда, позерски улыбается, смотря в объектив камеры через тёмные стекла очков, у Питера сияет лицо. Однажды он рассказывал, как на «Старк Экспо» впервые увидел Тони Старка, своего кумира, так близко, сражающегося со злодеем, и навсегда запомнил его слова: — Хорошая работа, парень. На последнем фото возле гостиной был ясельный мальчишка, а рядом с ним сидела красивая молодая женщина, его мама, так явно, без насмешки, похожая на него. Темные волосы, оливковая кожа, голубые глаза. Ее улыбка даже через фото переполнена безграничной теплотой. Наверное, она была озорной, неугомонной, ласковой, доброй, такой мамой, какую Питер заслуживал.       Смотря на неё, я вспоминала свою маму. Она умерла через два года после Забвения от болезни, подхватив в Южной Америке инфекцию, так и не вернувшись в Испанию. На похоронах было столько людей, кто знал ее имя, но едва знал саму — неловкие соболезнования, элегантные чёрные шляпки и тихие перешептывания проносились мимо меня вместе с косыми взглядами и вопросами. Обличье светской леди в разговорах медленно сползало лохматыми лоскутами, словно чья-то цепкая рука так и хотела порвать в клочья, не оставить живого места. На лицах было странное выражение безучастия и фальшивой скорби, столь явной, что так и хотелось открыть дверь и сказать, чтобы они все убирались обратно в свои особняки на Парк-авеню.        Несмотря на наши отношения, в которых было совсем немного теплоты матери и дочери, я все равно любила ее, потому что по-другому не бывает. Нам ведь положено сердиться на родителей? Ведь в конечном итоге это они во всем виноваты. В первую очередь потому, что произвели нас на свет. На родителей можно злиться сколько угодно, обвинять их во всем, заставлять слушать самую жестокую правду, произвольно вырывающуюся или нет, но все равно проходит время и понимаешь, что ближе и дороже никого никогда у тебя не будет. Мне не хватило времени, чтобы понять свою мать, принять то, что я появилась в ее жизни просто не в то время. Знала, что собой разрушила ее карьеру, блестящее будущее, и виновата в этом. Люди всегда — чуточку чересчур поспешно — принимались уверять меня, что нет, не виновата, конечно же, я ребёнок, да кто же знал, да с кем хочешь такое могло случиться, — да, чистая правда, и я не верю ни одному их слову.       И никогда не смогу это изменить.        С ног до головы мама была диковинкой, хоть и старалась быть такой, как все вокруг, женщины, в чьих кругах она крутилась. Она притворялась, что из хорошей семьи. Для всех она женщина, чья репутация безупречна, как и ее внешность, ведь куда бы она ни пошла, мужчины исподволь поглядывали на нее, а еще, бывало, пялились на нее так, что стоило даже немного тревожиться. Она закончила элитную школу, а не бросила десятый класс, чтобы уехать в Америку. Ее родители были банкирами, а не нищими работниками южноафриканской горнодобывающей компании. Она воспитанная, ухоженная, элегантная и обаятельная, потому что так ее воспитали, а не потому, что она сделала такой себя сама. Мама всегда стыдилась своего прошлого, точнее, кем она родилась.        На похоронах я вежливо принимала все соболезнования и советы — с примерзшей к лицу улыбкой и острым чувством нереальности происходящего. Многие принимали эту мою оцепенелость за глубокую скорбь. Кто-то даже отметил, что я хорошо держусь. А может быть, я действительно хорошо держалась, не знаю. Но все дело было в чувстве вины, ведь я так и не поговорила с ней, и что думали люди о моем состоянии было тогда все равно. Мне хотелось надеяться лишь на то, что она была счастлива последние несколько лет со своей родственной душой. Остальное уже не имело значение.        Медленно, скрипуче переступая, я закрыла дверь, зайдя обратно в тесную кухню со слуховым окном в потолке и старой объемистой плитой помидорно-красного цвета, с плавными линиями, будто у космического корабля пятидесятых. Стопки книг на полках — поваренные книги, словари, старые романы, энциклопедии; полки тесно уставлены старинным фарфором — с полдюжины разных узоров. Странно, ведь Мэй не готовит. Я потрогала корешки книг и поняла, что ими никто никогда не пользовался. Они стояли просто для красоты. В деревянной коробке стоял набор всех видов чая, которые только можно представить — подарок на Рождество. Мандарин с корицей, пряное яблоко, виноград, персик с манго — все мыслимые сочетания завёрнутые в блестящий одноразовый пакетик с логотипом известной английской фирмы. Я любила кофе, самый простой, со сливками без сахара, редко давая шанс новомодным зелёным или фиолетовым напиткам со странным вкусом. Питер же с ума сходил от чая, оставляя чашки на каждом свободном углу.        Последний раз бросив взгляд, я ушла, надеясь, что завтра здесь будет кто-то, но уже не я.

***

      Ракета с генератором спал прямо у двери, видимо, так и не найдя в себе силы хотя бы дойти до лаборатории. Вид спящего енота вызывал умиление, пока я не вспомнила, что когда он проснётся, то будет изрыгать ругань и проклятия на всех вокруг себя. — Счастливец сторож дремлет на крыльце, но нет покоя голове в венце. Я зашла внутрь, прислонившись к дверному косяку. — «Макбет»? — предположил Брюс. — «Король Генрих IV». Пиво будешь? Беннер покачал головой. Перчатка, снятая и модифицированная с одного из костюмов Тони, лежала почти собранная на столе в окружении спикеров, отверток и мультиметров. — Она сможет сдержать силы камней? — Теоретически — да. Практически мы надеемся на это. То, что было у Таноса — инопланетная технология, так что мы использовали все что могли, включая запчасти Ракеты, — он указал на обломки, валяющиеся по всей лаборатории. Сейчас она выглядела как настоящая свалка металлолома. — И кто это будет делать? — я села на край стула, смахнув с него чертежи, поджав под себя ногу. Беннер снял очки и отложил их в сторону. Кажется, этот вопрос ему задали впервые. — Думаю, что Тор. Вряд ли кто-то ещё сможет сдержать такую мощность. У меня вырвался смешок. Вспомнив, как бывший повелитель грозы и молний вставал каждое утро едва ли не к двенадцати, начиная его с «Кровавой Мэри», мне показался опрометчивым выбор Брюса для такого задания. Казалось, что без спиртного Тор не может взять себя в руки хотя бы на несколько часов. — Не смешно, Джордан. — Я и не смеюсь, но Тор? Прости, но нам нужен кто-то трезвый для возвращения четырёх миллиардов людей на Землю. Беннер вздохнул, поворачиваясь к перчатке. Странно видеть его таким. То есть, за всю жизнь я привыкла к его нормальному облику, и надо радоваться, что он решил свою проблему с Халком, однако при этом он иногда напоминал мне человека, который прошёл через сектантский лагерь любви и мира. — Он не пьян. — В смысле? — Тор не может пьянеть от нашего алкоголя. Он не знает, как справляться со своими проблемами здоровым путем, алкоголь для него — поддержка, а опьянение — оправдание своим действиям. Он был ответственен за свою семью, за своих людей, за Вселенную, но не смог убить Таноса, когда важнее этого не было ничего. И теперь не верит, что может вообще справиться с этой ответственностью и, будучи пьяницей, не должен даже пытаться. Ему больно, а игра вот в это, — Беннер толкнул банку, — его способ защитить себя и оттолкнуть других.       В его словах была клокочущая правда, до которой, в том числе и мне, дела не было. Тора знали по-настоящему только Беннер и, вероятно, Ракета, провожавший временами его нетвердую походку тяжелым взглядом. Они надеялись, что он сможет сбросить свою вину, если все получится, но у него больше никого не осталось. Его люди думают, что он сдался. Все провожают его едва ли благодушными взглядами, смотря сверху вниз. Возможно, Тору нужен этот шанс. Как способ доказать, что он справился.       Через десять минут я попрощалась с Беннером и спустилась вниз. На часах уже было десять, но заснуть у меня сегодня точно не получится из-за волнения, которое давило под легкими и каждый вздох сопровождался какой-то судорогой, будто мое тело скрутило в пружину. Разговор с Тони если не заставит меня поспать, то хотя бы ненадолго успокоит.       Но траектория моего направления изменилась, когда я увидела перед собой Стива. На нем не было лица. — Скажи что ничего не случилось, потому что я вряд ли переживу эту ночь, — вырвалось у меня прежде, чем он открыл рот.       Стив то ли вздрогнул, то ли дернулся от моих слов, но молча кивнул головой в сторону двери.        Когда она закрылась, тягостное молчание повисло между нами, как тяжелая густая патока. По коже пробежал холод от ещё по-весеннему свежего воздуха. По Стиву было видно, что он не знал как подступиться к разговору, и думал — туманно начать, смотря, как я отреагирую, или выпалить все как есть. Напряжение ощущалось в воздухе так ясно и сильно, и от него у меня начала подниматься злость на Роджерса. — Я…мы с тобой достаточно близки, Джордан. Взгляд Стива намертво устремлён в скамейку, от которой пахло масляным полиролем и лаком, как от новенькой древесины. — Да, мы с тобой друзья, — протянула я. В кармане рука нащупала пачку сигарет и без позволения вытянула одну. Больше минуты я дергала за колесо пластиковой дешевой зажигалки из супермаркета, на которой отпечатан логотип сети, пока не вырвался слабый огонек, едва мазнувший по концу сигареты. Я потрясла зажигалку, словно от того, что взболтаю в ней газ она станет работать лучше. Но это помогло — с третьего раза я смогла затянуться и глубоко вздохнуть. — Да, друзья. Этот разговор, едва начавшись, меня уже изрядно утомил. После его фразы последовало выжидательное молчание, как-будто мы зачитывали реплики по сценарию, и он уверенно ждал, что я вот-вот скажу свою, а я думала, что же, черт возьми, происходит. — Послушай, я готова ждать до конца этой сигареты твои попытки что-то сказать мне, но потом уйду. Кажется, Стива это проняло, и он выпалил, едва вздохнув: — Баки — моя родственная душа. Если что-то и могло окончательно «скрасить» вечер, так его признание. Боже, спаси и сохрани.        Он томился по нему годами, будто мучился долгоиграющей простудой, свято веря, что стоит захотеть — и все пройдет. Наивно даже для Стива, не то что для Зимнего Солдата. Чувства, что он испытывал, были похожи на те, когда долгое время ковыряешь глубокую рану ради мазохистского удовольствия ещё раз почувствовать боль ради боли. Она все кровоточила, доставляя страдания, к которым Барнс так привык, что смирился со своей судьбой, которая тенью обходила его, скупясь даже на какое-то подобие чего-то светлого и хорошего. Да, он творил зверства десятилетия, убивал людей, был врагом даже для своих друзей, но встретил в конце пути лишь злорадную усмешку в свою сторону с уверенностью, что ему никогда не ответят на чувства. — Даже не знаю, что сказать. Но для меня это не сюрприз. — Ты знала? — Почему ты меня все время спрашиваешь, знала или нет? Я же не из ФБР в конце-концов. Стив вымученно усмехнулся. Его глаза были полны боли и тоски. Он даже попросил у меня сигарету, зная, что на него она не подействует ни капли. Никотин исчезнет из его крови едва там появившись. — Чего ты боишься? Ты уже потерял пять лет, но вернёшь их обратно с лихвой. — Больше. — Насколько? — Намного. Тот день, когда Хэликэрриеры падали в реку Потомак с грохотом унося за собой Щ.И.Т и Г.И.Д.Р.А. Он нашёл его и снова потерял. И снова, и снова, и снова. — Он все время уходит. Тогда, в сорок третьем, через семьдесят лет, словно его ничто не может удержать, — Стив не удержал сигарету и та упала на траву, вспыхнув на мгновение, но тут же затухнув, — все, что было между нами, казалось выдумкой, Баки никогда не подпускал к себе слишком близко, не давал помочь ему или поддержать. — Баки — твоя семья. Не отнимай у него право личного выбора, но он его не делал пять лет назад. У тебя есть шанс все исправить, просто перестань слишком много думать. Ты же Капитан Америка. Кому как не тебе знать, что такое храбрость?       У Стива была на лице такая потерянность, что мне ничего не оставалось, кроме как обнять его, по-дурацки хлопая по спине. Он обнял меня в ответ, что сразу отдалось почти слышным хрустом рёбер. — Так, а теперь можешь отпустить, — сипло рассмеялась я. — Ты очень изменилась, Джордан. Не верю, что когда-то ты была маленькой шестнадцатилетней злючкой. — Что ж, теперь я не маленькая и мне не шестнадцать. — Только когда увидишь Баки, прошу тебя, избавь нас от сопливых сцен воссоединения после долгой разлуки. — Тоже самое могу сказать о тебе и Пауке. — Ты ужасный, Роджерс. — Взаимно, Старк, — он усмехнулся и положил мне руку на плечо. — До завтра.       Был ли уже какой-то смысл идти к Тони? Весь вечер оказался с избытком наполненный откровенными разговорами и излишней сентиментальностью, которой я совсем не страдала. Стив по своей наивности думал, что я ничего не знаю, но если Баки хорошо скрывал свои эмоции, то Роджерс делал это куда более никудышно.        Теперь мне действительно хотелось спать, словно больному, утомленному долгой и изнуряющей ангиной. Голова начала болеть, в висках стучало с каждой секундой сильнее. На кухне в нижнем ящике лежит упаковка с аспирином, но я бы предпочла снотворное, чтобы лечь и чувствовать, как тело расслаблено, а разум уплывает от меня все дальше.        Тони сидел у себя в комнате и выглядел усталым, даже измотанным, так что я долго топталась на пороге, не решаясь зайти. — Ты не призрак моего отца**, чтобы так долго выжидать, — сказал он, поворачиваясь в мою сторону.       Я закатила глаза и фыркнула, плюхаясь на кровать, где поместились бы пять человек. — Я слышал, как ты говорила с Беннером. Обсуждали завтрашний прыжок? — Подслушивать некрасиво. — О, прошу прощения, вы там обсуждали что-то тайное? Потому что я услышал только про пиво.       Тони бросил шпильку в мой адрес, зная, что я это терпеть не могу. Мне хотелось ответить той же колкостью, но, бросив взгляд на па, почему-то расхотелось. Сев на кровати рядом с ним и вспомнив про завтрашний день, веселый настрой бесследно исчез. — Переживаешь? — спросил он изменившимся голосом. Я уловила в нем тревогу, но от чего — непонятно. — Думаю, да. Но мы все рассчитали, должно пройти по плану, — ответила я, — А ты? Отец повернулся ко мне и внимательно посмотрел, не как обычно, а будто старался запомнить мое лицо, и от этого стало не по себе. Не будет же он говорить то, о чем я сейчас думаю? — Родная, я уверен, что все будет хорошо. Но ты должна дать мне слово, что если что-то случится… — Ничего не случится, — резко перебив, отрезала я. Мне не хотелось слушать дальше. Но он продолжил, несмотря на то, что я отвернулась. — Я должен быть уверен, что ты будешь жить дальше. Посмотри на меня.       Есть такие слёзы, которые надо выплакать обязательно, в любое время дня и ночи, чтобы всё внутри перегорело. Но я уже через это проходила, поэтому мне было просто больно от его слов. Будто надвигается что-то неизбежное. Будто он знает то, чего не знаю я. — Не знаю, что ты хочешь услышать, — мой голос внезапно сел, но я старалась говорить дальше, — Обещай мне, что ты вернёшься. Все будет хорошо, если ты скажешь сейчас, что с тобой все будет в порядке. Просто обещай мне и этого будет достаточно. Пожалуйста, пап.       Мы сидели так долго, пока я не поняла, что Тони обнимает меня, крепко прижимает к себе, а я не могу сдержаться от слез, которые жгли мои гордые слезные железы. Я плакала не от неизбежности судьбы или ощущения, что все будет плохо, а от того, что мне пришлось услышать самый большой страх в своей жизни и отец сказал его вслух. Мгновение, когда я подумала, что смогу жить без него. Не знаю, как долго я продержусь без Тони. Это было очень легко представить, до тех пор как я не узнала, что значит настоящий отец. — Эй, — он позвал меня; я вскинула голову. Тони насмешливо глядел на меня, — Ну хватит реветь, слышишь? — Сам виноват, — хрипло смеюсь, вытирая сопли. Он смеется в ответ и улыбается, ласково взъерошивая мне волосы. — Я очень люблю тебя. — А я тебя в сто тысяч раз больше. Он твердил, что всё будет хорошо. Я кивала, но догадывалась, что всё хорошо не будет. — Я обещаю, Джордан. Он не был обманщиком. Он был отцом.

***

      Они вернулись. В первую секунду казалось что все, но, поворачивая головы, оказалось, что не хватает Наташи. Первая мысль — она не успела, сейчас, через секунду, ещё секунду и она будет здесь. Но прошла минута, две и, посмотрев на лицо Клинта, стало ясно, что Наташа не вернётся.        Она отдала жизнь за их будущее, за семью Клинта, возможность вернуться к родным, друзьям и близким людям, за Камень души, хотя как никто другой заслуживала прожить счастливую жизнь и быть среди них, со своей семьей. Они лишь надеялись, что она погибла не напрасно и их план сработает. По-другому быть не должно.        Джордан запомнила то мгновение, когда Брюс смог щелкнуть пальцами и на тот момент время остановилось. На долю секунды их всех отбросило в стороны от мощности энергии, которая шла от перчатки с камнями, но когда поднялись ставни с окон, и Скотт подошёл к ним, то больше не было предчувствия, которое ее терзало долгое время. Волнение, страх и тревога — страдая от них долгие годы, Джордан почувствовала, словно в ее голове внезапно больше не осталось им места. — Братцы, кажется, у нас получилось. Это казалось нереальным. Невозможным, пока не зазвонил телефон Клинта. Пока они не услышали пение птиц. Пока у Скотта не завибрировал пейджер, пока Джордан не почувствовала в заднем кармане, как разрывается на части ее телефон, а там — входящий звонок от Неда. На автомате она приняла вызов: — Да? — Джордан! Что происходит?! Где Питер? Ты с ним? Что творится вообще? Слова застряли где-то в глотке. Она бы сказала, что-то обязательно ответила Неду, но хотелось лишь сказать «Я ужасно скучала». Она правда скучала по нему. Но он наверняка не понимает, что происходит.        Через секунду на ее голову опустилась темнота, сопровождаемая чудовищным грохотом, свистом и взрывом. Последнее, что запомнила Джордан — резкая боль в затылке и глухая тишина за ней. Питер       Питеру Паркеру всего семнадцать лет. И он был совсем не готов к тому, что происходит.        Он очнулся на незнакомой — или знакомой? — планете с жуткой головной болью и ощущением, что он проспал лет десять, ни меньше. Потирая ушибленный бок, он едва поднялся на ноги, хлопая себя для выяснения других травм. Кроме местами повреждённого костюма, из которого вылетали искры, и пары ссадин на голове, больше никаких увечий, вроде бы, не было.       Едва Питер успел посмотреть вокруг себя, как кто-то потянул его за руку. — Эй, ты, Паук, живой? Это оказался Доктор Стрэндж. Он выглядел таким взволнованным, как дядя Бен на финальной игре «Ред Сокс» против «Нью-Йорк Янкиз» на стадионе в Бронксе. Вокруг начали появляться светящиеся порталы, через которые виднелись очертания незнакомого места. — А? Ну да, вроде жив. Я жив? — Да, живой, дуй в портал! Пять лет прошло, мы должны им помочь. — Что? Какие пять лет? Но ответа Питер не услышал — его бесцеремонно выкинули с планеты.        Наверное, ему все-таки стоило спросить, что происходит. То, что увидел Питер, не поддавалось никаким объяснениям и первые несколько секунд, лёжа в нелепой позе на земле, он видел лишь чёрный туман, из которого на него надвигалось огромное количество…существ. По-другому бы он никак и не назвал этих монстроподобных уродливых гуманоидов из фильма «Чужой».        Его поднял за руку Квилл, который приземлился вслед за ним, снимая с себя маску Звездного Лорда. — Паук, что тут творится? Ты понял? — Вообще нет. А вы? — И я нет. Но нас, кажется, ждёт битва. Питер посмотрел вокруг себя. Стрэндж создал десятки порталов, через которые выходила армия во главе с Т’Чалла (он едва сдержал возбужденный писк, когда увидел его костюм), другие Мстители, и люди, которых Паркер совершенно не знал. Апогеем стала воинствующая девушка на крылатой лошади. Он уже точно был готов проснуться, если бы не увидел Таноса на другом конце. Перед ним стоял Железный человек, Тор и Капитан Америка.        Он успел ещё раз прокрутить происходящее в своей голове. Кажется, они бились с Таносом на Титане, у них почти получилось, пока не вмешался Квилл. Стрэндж отдал Камень в обмен на жизнь мистера Старка, и тот исчез, получив желаемое. Один за другим начали рассыпаться Квилл, его друзья, колдун и…он? Неужели он тоже исчез? Питер видел перед собой лицо Старка, когда тот испуганно схватил Питера за плечо.       «Пять лет прошло, мы должны им помочь».        По спине Питера прошёл холод. Пять лет. Да как такое могло произойти?       Ответа он от себя не дождался. Все бросились вперёд, и Питеру ничего не оставалось, как последовать за ними.        Спустя несколько минут, когда его швырнули в сторону обломков от космолёта, Питер подумал, как хорошо было бы просто послушаться мистера Старка тогда и не лезть в космос. Он бы пошёл на экскурсию или сбежал бы с неё домой. В общем, не попал бы в эту бойню, в которой его, скорее всего, просто похоронят.       Питер поднялся, уже готовый драться до конца, как оказался перед носом Железного человека. — Хей! Хо! Боже правый! Кому рассказать — не поверят. Помните, как мы были в космосе? Пыль, грязище, и я, наверное, отключился, пришёл в себя, НИКОГО! Только Доктор Стрэндж, и он мне такой типа «Пять лет прошло, мы нужны им, вперед» и давай колдовать, создавать свои искрящие штуковины и…       Питер не успел закончить. Старк сделал шаг вперёд и порывисто обнял его, не давая закончить захлебывающуюся речь.  — Паучок… родной…  — О, здорово… Старк похлопал его по плечу, а Питер в ответ не сдержал глуповатой улыбки.       Вдруг позади себя он услышал громкий визг и его тут же сбили с ног ровно в тот момент, как мистер Старк взлетел в воздух по направлению к армии Таноса, готовой разорвать Мстителей на куски.  — Ох… Он открыл глаза и сквозь пелену, висевшую перед ним, увидел… Джордан.        Это точно была Джордан. Грязная, в мокрой одежде, лицо в кровяных ссадинах, испуганная, готовая вот-вот броситься куда угодно из этого места. Питер застыл на месте, не в силах сдвинуться. Она озиралась по сторонам с широко раскрытыми глазами и увидела его.  — Питер… Мгновение — она рядом с ним. Питер чувствует запах, по которому скучал так много месяцев, по ее темным волосам, по хвойным глазам… Он любил Джордан в эту секунду как никогда прежде. Она была живая, рядом с ним и улыбалась всем светом этого мира. Есть такая теория: Вселенная и время бесконечны, значит, любое событие неизбежно, даже невозможное. До этой секунды ему казалось, что вся жизнь один сплошной хаос, с которым он не в состоянии справиться. И время против него. Но она здесь. Все остальное едва ли важно.  — Джордан, ты…Я так… — Знаю. Я все знаю. А теперь уходи, вы должны победить Таноса.       Она исчезла, в последнюю секунду отпустив его руку. Питер был готов все бросить и уйти за ней, но знал, что это невозможно. Сначала они завершат эту битву.        Питер должен был запомнить этот миг как самый лучший в его жизни. Эту битву. То, как он боролся с Мстителями плечом к плечу. Как они почти победили Таноса. Светящейся на небосклоне кометой пронеслась девушка, которой не хватило совсем немного сил, чтобы снять перчатку. Как широкими шагами рассекал воздух Человек-Муравей, словно Питер перенесся обратно в Берлин, где первый раз сражался, как настоящий супергерой. А Железный человек бросил ему щит. Паркер вновь и вновь возвращался к этому дню.        Но этот миг, эта битва, станет самой страшной.        Он помнит, как Старк стоял на коленях перед Таносом, с вызовом смотря тому в глаза. В его руках были все Камни Бесконечности. — А я…так просто… Железный человек.       Ужас сворачивается внутри тугим клубком. Весь мир вдруг остановился, казалось, планета замерла. — ПАПА, НЕТ! — отчаянно заорала Джордан, бросившись вперёд — ее перехватывает Капитан Америка, отбрасывая назад от волны взрыва, последующей через мгновение.       Но нет ничего неизбежного. То, что должно случиться, обязательно случится, как бы этого не хотели. В заторможенной реальности Тони делает щелчок и все вокруг вдруг охватывается тишиной. Она давит со всех сторон, от неё никуда не деться. Вокруг начинают рассыпаться приспешники Таноса, в руках пепел, что уносит ветер, развевая столбы дыма и праха по ветру. Багровые тучи разъезжаются в стороны, а небо красное, словно полыхало в огне, освещая пепелище. Земля под ногами Питера горит, раскалённая кровью.        Он видит Джордан, но больше не чувствует никакой радости. Кажется, что он вообще перестал что-то чувствовать.       Питер словно прирос к месту. — Пап, ты меня слышишь? — она держала его руку, он видел, как вздрагивают ее плечи, как срывается ее голос. — Пожалуйста, п-пожалуйста, ответь мне…пап?...       Железный человек бессознательно, в агонии, посмотрел на Джордан и едва улыбнулся, сжимая ее ладонь. Она опустила глаза вниз, туда, где ярко светит жизненным светом реактор на груди.       Под ее ладонью он пропустил последнее серебристо-белое мерцание и медленно угас. Последний вздох растворился в раскаленном бойней воздухе. А железная ладонь, что так крепко сжимала ее руку, безвольно опустилась вниз.       Минуту висела такая оглушающая тишина, и Питер подумал, что больше никогда не услышит ни единого звука. Он даже не слышал своего дыхания — вокруг образовалась чудовищная пустота.        Никто не подходил к ней — все застыли, а на лицах отражался ужас и неверие. Джордан, оцепенев, неподвижно сидела возле мертвого тела.       Через невыносимо долгое мгновение она вся сложилась пополам у тела мертвого Железного человека, и завела ладони, прижимая их к голове. Она вздрогнула в скручивающем спазме рыдания, и живот у Питера свело.       Он весь оцепенел.       Тишину разрывает долгий, леденящий душу вой, полный ужаса и боли. В нем была вся гармоническая скорбь, которая обрушилась на них всех и не давала дышать.       Питер не знал, как ее успокоить. Не знал даже, нужно ли это. При нем Джордан не плакала так никогда — навзрыд, срывая горло, сотрясаясь всем телом, словно в конвульсиях. От собственного бессилия ему хотелось только одного — умереть. Он увидел, как Стив, не пряча слезы еще минуту назад, не мог смотреть, опустив голову вниз. В ушах у него звенело, глухой гул, будто его чем-то оглушили.       Никто ничего не говорил. Вряд ли бы Джордан даже что-то услышала — у нее самой все наверное в ушах шумело и глохло от собственных криков.       Это было необходимо. Единственный шанс, и Тони спас весь мир, отдав свою жизнь за их будущее. Только какое это будущее без него?        Джордан горько плакала над телом отца. Ее плечи опустились под невероятной тяжестью боли, словно физически давили на них, заставляя согнуться, смириться и проломиться под ней.       Питеру казалось, что прошла целая вечность. Или больше неё, когда Стив сделал шаг в сторону Железного человека, и взял Джордан за плечо, наклоняясь к ней и пытаясь поднять или успокоить. Она в ответ только дернулась, вздрогнула всем телом, и свернулась на пыльной земле, так, будто хотела спрятаться от Капитана. На мгновение Питер увидел ее лицо и у него оборвалось сердце, и полетело куда-то глубоко внутрь.       Питер отвернулся. Он бы предпочёл ослепнуть и оглохнуть одновременно, но не слышать ужаснейший, невыносимый крик, с которым Стив поднимал ее с земли. — ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛ МНЕ! ОБЕЩАЛ, ОБЕЩАЛ, ОБЕЩАЛ!       Питеру хотелось закрыть уши и исчезнуть. Мистер Старк мёртв. Он умер. Его больше нет.       Лжец       Ты же обещал, что ты останешься жив!       Но ты умер, почему ты соврал мне?!       А Тони Старк смотрел невидящим взглядом в кроваво-красное небо, поддернутое пеплом и золой. С земли поднимался дым от битвы, которая войдет в историю, как спасение миллиардов людей. На эту мертвую, пылающую землю падали слезы его друзей, родных и тех, кто знал весь громадный масштаб потери для целой Вселенной.       За костюмом находится человек, и ему будет больно при падении.       Что за мир…что за победа. Цена десятков, сотен, миллионов за одного человека… Мы победили? Победили, мистер Старк