Весь невидимый нам свет

Куда ты пойдёшь, если твой дом — это человек, которого здесь больше нет?

История Дэнни и Джордан

Июль, 2016 год — Надо хоть погулять выйти. — Что-то настроения нет. Не хочу я в людные места сейчас. Дэнни был со мной согласен, но его, в отличие от меня, мучало чувство совести, что мы сидим уже третий день дома, едим чипсы со вкусом сметаны и бекона, объедаемся углеводами и смотрим всякую чушь, вставая раза три-четыре в день с дивана. — Я уже больше не могу лениться. Устал, — протянул он, посасывая газировку через соломинку, — такое ощущение, что я уже старый дед и просто деградирую перед телевизором. — Хочешь в школу? Снова собираться с утра в эту беспросветную рутину, зная, что опять не выспался, насколько все надоело, а колесо сансары только набирает обороты? Он промолчал, протяжно вздохнув, и только через десять секунд ответил: — Ну что, пятый сезон тогда будем смотреть? Зря я что ли платил двенадцать долларов за премиум-аккаунт на «Нетфликс». Лето. Конец июля. Один из друзей Дэнни по школе, Рэнди, уехал с родителями в Европу, и предоставил для нас дом в Малибу на несколько дней. Мы ещё пару дней назад были в полном предвкушении безудержного веселья, но в итоге, как оказалось, пресытились им по горло — я в Нью-Йорке, а Дэнни здесь, в Лос-Анджелесе. Наше существование сейчас напоминало послерождественскую вечеринку, на которой гость уже напраздновался до тошноты, и теперь он ленив и недоволен одновременно.        На следующий день Дэнни предпринял ещё одну попытку заставить выйти меня на свежий воздух. — Знаешь, в Голливуде показывают «Кошки». Может, сходим посмотреть? — листая новостную ленту в телефоне, с воодушевлением спросил он. — Ненавижу «Кошек». Это как три часа наблюдать за пушистой вакханалией в мусорном контейнере. Не дай Бог такое на трезвую выносить, и так жизнь не сахар. — Ладно, согласен, перебор.       И так мы проводили с ним время, в полутьме, с мерцанием телевизионных сериалов, в которых менялся сюжет, шурша пакетами, обертками, пластиковыми бутылками из-под дрянных напитков, полных продуктов нефтепереработки, сахара и красителей — временами болел живот, но все-таки продолжали засорять организмы, словно проверяли на прочность. К глубокой ночи закрывались глаза, уставшие от импульсов, ярких цветов, пульсации головной боли за лобной костью, мысли путались, не собираясь в единое целое, и там же, на диване, нас морил сон. А потом цикл возобновлялся, едва за окном в комнату проникали лучи солнца: сначала медленно, неловко, будто бы стыдливо касаясь деревянного столика посередине комнаты, потом проплывая все дальше, и дальше, пока не дотрагивались до наших лиц. Сначала на единое мгновение, а потом и озарив собой все вокруг, заставляя нас поморщиться, оглядеться в полусонном ошеломлении, и затем отвернуться, прячаясь в недрах подушек и одеял.        Дэнни объяснял нашу лень усталостью от прошедших месяцев, проведённых в угаре. Все вечеринки на которых ты чувствуешь себя ещё более одиноким, чем дома, находясь наедине с самим собой, оценивая людей вокруг, думая при этом, что они тратят время и оценивают тебя в ответ. Эти коктейли в бокале на тонкой ножке, размазанные по поверхности, как плевок чего-то розового или красного с десертной вишенкой сверху. Танцуя под музыку, ритм и слова которой едва знаешь, где-то слышал, то ли по радио в машине, то ли на такой же безликой вечеринке раньше. И все кричат, смеются, вроде как хорошо проводят время, но ты так сделать не можешь, потому что чувствуешь себя совершенно чужим. На улице лучше, дома тоже, а на душе все равно скверно.        Второй причиной существовала окончание средней школы. Теперь они перешли в десятый класс. Впереди девятьсот дней, разделённых на три года ожиданий, экзаменов, надежд на лучшее, поиска самих себя и принятия. Я с тревогой и некоторым приятным волнением ожидала это время, когда до взрослой жизни ещё довольно долго, но уже пора начинать думать о том, что когда-то наши беззаботные, незаполненные никакими обязанностями дни закончатся и мгновение самостоятельности наступит неожиданно, без фанфар, которые сопровождают всякий торжественный и важный момент в фильмах. Вот так все и происходит: в одну секунду. — Сегодня день рождения у Фэтти.       Поправочка — у Кевина, ещё одного школьного друга. Прозвище ему дали, как можно понять, по тому, сколько он весил, но по большей части из-за удивительной прожорливости. Кевин в буквальном смысле сметал в свой голодный рот все на своём пути. Как-то раз, по словам Дэнни, тот взвесился и под его огромной тушей сломалась стрелка весов, показав перед своей гибелью последнее значение — сто тридцать пять килограмм. Великой мечтой Кевина было попасть на передачу «Экстремальное преображение», чтобы взять себя, наконец, в руки, но до этого момента он поглощал еду со спокойной душой. — И что мы ему подарим? Может, десять упаковок наггетсов из «Макдональдс»? — Это ему только на ланч, нужно что-то покрупнее, — подхватил шутку Дэнни.        Спустя двадцать минут, мы, все ещё раскачиваясь от праздного образа жизни, начали собираться, надеясь доехать в Санта-Монику хотя бы за минут сорок. Дэнни часто и протяжно зевал, сонно шаркая по гостиной в поисках свежей футболки. — Смотри-ка, — он взял жевательную конфету из большой коробки «Love is…», — «Любовь — это видеть смысл жизни в глазах друг друга». Какая романтика. — Да ладно тебе, это же мило, — я вытряхнула из коробки последние три штуки на стол и развернула фантик, — «Любовь — это то, чем надо дорожить». Раньше я собирала такие штуки, вкладыши. Дома целая коробка лежит. Сотни вариантов, каждый из которых — очередная попытка понять, что же такое любовь.

***

       Сгущались сумерки, а на смену им приходил долгий закат, будто солнце все никак не решалось покинуть своё место на небе, оставив этот день — удачный или неудачный, счастливый, а может и полный несчастий. Оно вот-вот сядет за горизонт, а его лучи ещё несколько минут будут рикошетом освещать землю, смешивая удивительным образом ещё небесно-голубое небо, но уже поддёрнутое охристыми тенями, а затем, как только солнце окончательно исчезнет, облака станут розовыми, как на картинах Клода Моне. Закат почти всегда, во всех мирах, багров, кровав, залит расплавленным золотом, пурпурен — что-то такое в нём патетическое, драматическое, тревожное. Но не сегодня. Он мягкий, приглушённый, едва заметно полыхнул и потух, но каждый его миг казался вечен. И затем, в одно мгновение, небосвод присыпается белым пеплом звёзд. А где-то вдалеке уже виднелся расположенный на сваях парк развлечений, с ярким, искрящимся и горящим колесом обозрения, как сигнальный маяк приветствующий нас в Санта-Монике.        До прибрежного города мы добрались, как и ожидали, чуть меньше, чем за час. У дома Кевина ещё издалека Дэнни увидел с половину дюжины припаркованных машин и едва слышно выругался, сворачивая на другую улицу, чтобы найти, где оставить машину. Как назло в любом мало-мальски дорогом пригороде запрещено парковать машину где-то, кроме выездной стоянки или гаража, так что перед нами висела перспектива остановиться у Вашингтон-бульвар и топать пешком. Дэнни из тех людей, кто терпеть не мог подолгу находиться на улице, крутя головой во все стороны в поисках торгового центра или магазина. Оттуда его можно было вытолкать уже только применяя членовредительство. К счастью, около платной парковки мы нашли кафе с Бабл Ти, где тот на несколько минут успокоился, с шумом высасывая из соломинки шарики тапиоки. Я же несла пакет из «Макдональдс» — фантазии на большее нам с ним не хватило. — Ну и жара, — буркнул он, когда напиток был уже на катастрофически низком уровне, — лучше бы я выбрал школу в какой-нибудь Миннесоте. — Ты бы никогда не учился в Миннесоте. И жаловался бы с таким же усердием, только про слишком холодную погоду. — Откуда ты знаешь, Джордан? Может, мне бы понравилось там, — огрызнулся он в ответ. — Дэнни, ты зануда, а ещё и нигилистическая рожа, которая когда-нибудь рухнет лицом в сточную канаву разбитых надежд.       Он посмотрел на меня — в его глазах читалось великое оскорбление.       Есть люди, про которых с первой встречи можно сказать если не все, то много чего с приблизительной точностью, словно они сами разрешали копаться у них в голове своим поведением. Я мысленно открываю черепную коробку, как педантичный патологоанатом в морге, и разворачиваю мозг, как клубок, где на поверхности лежит все самое примитивное, а в глубине таятся самые сокровенные человеческие тайны. Дэнни всегда внешне создавал впечатление, что у него все точно в порядке с жизнью, даже можно сказать, знает, зачем живет. Казалось, он мог что угодно вытерпеть, мог в самых невыносимых условиях стоять часами с любезным видом, выслушивая какую угодно протухлую, утомительную и тупую хрень, не испытывая при этом желание выйти на улицу и пустить себе пулю в лоб. Мне же всегда не хватало этого качества, так что им я действительно искренне восхищалась. Но в последние месяцы он был рассеянным, немного раздражительным, словно гнетущая мысль не давала ему долгое время покоя. Сам он говорил, что все в порядке, но по нему всегда видно, что что-то явно не так. В его тонких чертах лица и мягком взгляде прослеживалась грусть, но при этом же знакомая заметная теплота, будто на лицо все время направлен колдовской свет. Голос Дэнни часто менялся от тихого, почти беззвучного полушепота, до резких, стреляющих фраз с волнующей усмешкой на губах, которой он словно бросал вызов собеседнику. Я замечала, как иногда он отводил глаза, а его лицо приобретало отстраненное, даже болезненное выражение. — Все в порядке? Может, хочешь домой? Но он только помотал головой, выбрасывая пустой стаканчик. И вроде бы даже улыбнулся.        У Кевина во дворе столпилось столько народу, что у меня началась клаустрофобия ещё не зайдя в сам дом. — В школе я как-то не замечал, что он настолько популярен, — протянул возле меня Дэнни, рассматривая кучу смятых стаканчиков возле куста с георгинами. Возле нас с визгом пробежала девчонка в насквозь мокрой одежде, а сразу за ней неслись двое парней с шлангом для поливки цветов. Сразу за ними прошла целая делегация с двумя бочонками пива. До ушей доносилась ритмично бьющая по перепонкам музыка, словно весь дом пульсировал от неё. Даже говорить приходилось громче, чем минуту назад. — А могли бы сейчас смотреть дома сериалы, — протянула я, шаркая по сочному зелёному газону, безупречному, если не считать разбросанные, как сорняки, стаканчики. Я пнула один из них. — И кто из нас ещё зануда? — он ткнул меня пальцем под рёбра, расхохотался и вприпрыжку вбежал по лестнице в дом.       Безусловно, Дэнни прав. И мы друг друга стоили.        Внутри не продохнуть. Все стояли буквально друг на друге, не оставляя ни одного лишнего сантиметра пространства, чтобы можно было протиснуться хоть куда-нибудь без слов «Простите» или «Дайте пройти». Некоторые особо недовольные пихали нас в ответ, кто-то шлепнул Дэнни по спине, с воплем «Здарова, придурок!», а какой-то особо одаренный почти успел схватить меня за руку — вовремя вырвалась, наступив ему на ногу. На мне была короткая белая джинсовая юбка, серебристо-фиолетовый топ-металлик и кроссовки с трехслойной подошвой. Из-за духоты блестки на скулах поплыли, и теперь я будто рыдала сверкающими розовыми слезами. — Кевин! Парень, который откликнулся на зов Дэнни, оказался совсем низкого роста, в клетчатой рубашке с футболкой не по размеру, весьма пухлым и на вид лет двенадцати, не больше, хотя судя по всему ему как раз исполнилось шестнадцать. Взгляд у него был довольно осоловевший, то ли от выпивки, то ли от того, что рядом с ним весьма отчётливо прослеживается аромат травки. — Привет, Дэ-энни, — растягивая слова ответил тот, — рад, что ты пришел. А-а кто это? — Это моя сестра, Джордан. С днём рождения, чувак! Дэнни почему-то любил говорить всем, что я его сестра. Это было правдоподобно, потому что мы с ним довольно похожи — высокие, худощавые, темноволосые и с веснушками. Я улыбнулась и протянула имениннику пакет. — Черт, сколько вы наггетсов купили? — присвистнул Кевин, жадно рассматривая содержимое пергаментных упаковок, — как раз закончилась вся еда. — Не рассчитывай, что с таким количеством людей многое останется, — заметил Дэнни, — серьезно, откуда все эти ребята?       Тот пожал плечами, но сделал это с виноватым видом.  — Понятие не имею. Я и половины тут не знаю, они наверное с собой притащили всю школу. Но меня угостили этим, — он показал старательно закрученный косяк, — хотите? — Воздержусь, — покачала головой я. — Никогда не пробовала наркотики? — И не собираюсь.        Дэнни же, в отличие от меня, сделал пару затяжек. Его лицо мгновенно расслабилось, приобретя почти что блаженное выражение полнейшего восторга. — Круто? — спросил Кевин. — Круто, — Дэнни передал ему обратно косяк, — мы пойдём на кухню. Я не осуждала его, но всё-таки мой лучший друг является стандартным примером обладателя «гена-чересчур» — впадать в крайности Дэнни мог очень умело.        Когда мы уходили, я обернулась через плечо, смотря на Кевина. Тот болезненно поморщился, когда какой-то парень, наверняка ему самому едва известный, довольно болезненно толкнул его в плечо, судя по искаженному выражению лица Кевина, потиравшему руку. Вроде дружеский такой толчок, но с другой стороны неуместный. — Жалко его. Наверняка он хороший парень, зачем ему все эти идиоты. Дэнни пожал плечами и беззлобно фыркнул. — Это тебе не фильм, где просто хороший парень вдруг становится главным героем. Не стоит зарабатывать авторитет за счёт дешёвой славы на одну ночь. — Когда ты стал таким циничным? Совсем как… Он знал, как я хотела закончить фразу, но вовремя запнулась. При упоминании отца я увидела в его глазах проблеск всей ненависти, что он копил в себе долгие годы, получая от него только унижения и равнодушие. В рождении единственного ребенка есть суровая несправедливость. Он растет, сознавая, что не имеет права разочаровывать своих родителей. И нет никакой альтернативы. Он изо всех сил пытался стать безупречным. Но Дэнни, как только его отец понял, что как бы он не старался, все равно никогда не станет таким, как он, выбросил, словно расходный материал. — Я что-нибудь выпью, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. — Дэнни…       Но тот уже исчез, растворился в толпе, оставив меня одну.       Дом был действительно большой и красивый. Сливочно-белого цвета с коричневой крышей из черепицы, с пологом над входом, просторные окна наподобие французских, аккуратная лужайка — наверняка за ней тщательно ухаживают. Комнаты с высокими потолками, просторные, нет ни одной лишней вещи и воздух тут такой же, как на улице. Бассейн на заднем дворе и небольшая терраса. Крутая винтовая лестница с литыми перилами бронзового цвета. Идеальный дом для идеального пригорода.  — Привет. Я обернулась.       Рядом со мной стояла девчонка примерно моего возраста. С широкой улыбкой, словно направленной старой подруге. Ее волосы кипельно-белого цвета старательно зачёсаны назад в высокий гладкий хвост, а на серые глаза, удивительно лучезарные, падала прямая чёлка. Она держала в руках красный стаканчик с прозрачным напитком. — Ты знаешь Кевина? — спросила девчонка. — Нет, меня…друг привёл. — Вот и меня тоже. Подруга, — она протянула мне ладонь, — Гвен Стейси. Бросив взгляд вниз, я заметила на тонком узком запястье синюю нить.       Некоторые люди подвязывали ее, как неофициальной символ определенного статуса в роли родственной души. Красная для тех, кто ее нашёл и был найден. Белая для тех, чья родственная душа погибла или утеряна. Фиолетовая для того, кто был одинок, так как природа сделала его «третьим лишним» — его половника была уже предназначена для другого. Это совсем иной род любви — самый жестокий. Такая не оставляет надежды. Это безответная любовь, жертвы одностороннего чувства, одинокие в мире тех, у кого есть она. А у Гвен, как и у многих, была синяя ниточка, означавшая, что ее владелец увидел родственную душу, но ещё не встретил ее в жизни. — Джордан, — рукопожатие крепкое, и Гвен снова улыбнулась. — Никогда не встречала девушек с таким именем, — удивлённо сказала она. — Мама говорит, что увидела его на бейджике у медсестры. Гвен заливисто рассмеялась, будто в моих словах было действительно что-то смешное и уморительное. Я вот не в восторге от своего имени. Джордан — это парень из соседнего двора или одноклассник, который любит сэндвичи с арахисовой пастой. Но не я. Назвали бы меня Кэти или Жаклин в конце-концов. А не Джордан Рандгрен. Любой картавый человек язык сломает.       Мы прошли в конец комнаты. Дэнни все ещё нигде не было видно. — Настоящий зоопарк, — заметила Гвен, прислоняясь к стене, — я не очень люблю вечеринки, но Салли убеждала, что тут должно быть весело. Тем более я новенькая, так что… — Нужно заводить друзей. Она несколько раз кивнула головой, соглашаясь со словами. — Ты из Лос-Анджелеса? — Живу в Нью-Йорке. — Обожаю Нью-Йорк. Таймс-сквер, Кэрри Брэдшоу, «Кошки» и все такое…       Когда человек говорит про Нью-Йорк «Таймс-сквер, Кэрри Брэдшоу, «Кошки» и все такое…» значит он понятие не имеет, что он сейчас сказал. Но несмотря на это Гвен мне понравилась. Она казалась простой и образцово хорошей. — А я из Коннектикута, — бросила она, делая глоток из стаканчика. Могу поспорить у неё там что-то не крепче пакетированного сока, — у тебя такой акцент, ты наверное из Луизианы или Техаса. — Йоханнесбург. Южная Африка. Лицо Гвен совершенно изменилось, будто я сказала ей нечто выдающееся, а не просто место рождения.        Мы несколько минут проболтали о ерунде: музыке, фильмах, что сейчас в кинотеатре крутят и какие предметы мы выбрали для старшей школы. Я потягивала «Пабст Блю Риббон» из банки, и хотя мне совершенно не нравился вкус пива, пробовать нечто из общей чаши красного цвета с едким запахом смеси сомнительного алкоголя точно не хотелось. Гвен тоже покачала головой, когда ей его предложили.  — Жаль, что ты не учишься здесь. Думаю, мы бы стали друзьями. «Может, и правда» — стремительно пронеслось в голове, однако я только улыбнулась, пожимая плечами. — Не знаю. Может быть. Она рассмеялась. И ее смех красивый, звучный, переливчатый, такой высокий и звенящий, как у ребёнка.  — А кто твой друг? — Дэнни Канеман. Знаешь его? — Да, кажется, на «Фейсбуке» видела… Гвен смотрит позади меня, и ее лицо становится напряженным. — Там что-то происходит. Вслед за ее фразой раздаётся громкий треск, будто деревяшку разломали пополам, а затем череда непонятных стуков. Все крутили головой, пытаясь понять, откуда идёт шум, как вдруг кто-то закричал. — Может, надо посмотреть, что там происходит? — встревоженно спросила она, ставя свой стакан на полку книжного шкафа.       Честно говоря, мне совсем не хотелось узнавать. Потасовки у кого-то дома после того, как все изрядно накидались, совершенная обыденность. Но мне пришлось пойти вслед за Гвен, взгляд которой напоминал в этот момент внимательность ищейки в поисках ответа на свой вопрос.        Как только мы зашли в другую комнату, то увидели, что здесь были почти все присутствующие на вечеринке, собравшиеся поглядеть, что же там происходит. — Врежь ему! Гвен поморщилась, и я заметила темноволосую кудрявую макушку, которая вдруг отлетела в сторону стеклянного стола. Оглушительный звон разбитого стёкла, невнятные лепетания Кевина, бросившегося вперёд. Все отступили назад от осколков, а я увидела на полу… — ДЭННИ! Он резко повернулся в мою сторону, и я с ужасом увидела, как алыми ручьями из его носа течёт кровь, а глаз распух и стал багрово-фиолетовый, прикрыв тот почти наполовину из-за отёка.        Не успела я ничего понять, как его с размаху ударили в живот. Народ взревел, как толпа на боях без правил, взмахнули руками, приветствуя победителя. — Какого черта?! Что вы делаете, уберите руки, да отвалите же… В голове бешено стучало, будто жидкий шлакоблок залили внутрь и теперь все звуки стали совсем приглушённые. Кто-то кричал, визги доносились отовсюду, вокруг драки образовалось живое кольцо, которым было только в радость посмотреть на бойню, как финальный штрих этой поганой вечеринки. Расталкивая людей, я пробиралась в центр, но едва ли меня хотели пропустить. — Не лезь ты, дура! — прошипела девчонка с густо накрашенными глазами.       Пока я добралась до переднего эшелона, Дэнни едва стоял на ногах, сплюнув кровь прямо мне под ноги. За час с лишним он успел напиться и кого-то разозлить. Добро пожаловать в старшую школу, братец! — Господи, ты как, живой?! — взяв за плечо, я развернула его к себе, — пошли отсюда, немедленно! Но он не слушал. Дэнни наверняка сейчас вообще ничего не соображал то ли из-за ярости, то ли из-за выпивки, но передвигался он настолько шатко, что последний удар точно не даст ему больше встать.  — Подойдёшь ко мне ещё раз, сучонок мелкий, и я на тебе живого места не оставлю, ты понял? — тот парень, что толкнул Кевина, угрожающе надвигался вперёд, а я инстинктивно оттащила Дэнни за ворот назад. Дружки того парня заржали и посмотрели на Дэнни. Кто-то тоже рассмеялась, но гораздо тише, будто бы исподтишка. — Джо… — его голос звучал как с магнитофонной записи: тихий, глухой и совсем не похожий на собственный.        Он был готов бороться до конца. Но куда ему до своего противника, раза в три крупнее и на голову выше. Дэнни, скорее всего, не думал о том, что тот его отправит в долгосрочный нокаут вместе со всей кодлой за спиной. Ему нужно было просто стоять на ногах. Будто в этом есть что-то благородное. — Папаша тебя драться не научил, а, гомик вонючий? — презрительно фыркнул парень — Аарон, судя по визгливым выкрикам блондинки за его спиной, так и норовившей вцепиться в него, как мерзкая собачонка — не вставай лучше, пусть твоя подружка тебе сопли вытрет. — А я знаю ее! — выкрик настиг с размахом, хотя я ждала его почти весь вечер и была рада до этой секунды, что меня никто не замечал. Моя футболка в пятнах, из носа Дэнни кровавым дождем хлещет так, что он вот-вот потеряет сознание, словно страдал гемофилией, а я думаю о том, как же нам выбраться отсюда, — это же Джордан Рандгрен! — Я думаю, нам стоит уйти. Ты меня слышишь? Дэнни? Он рассеянно покачал головой. Едва ли мой друг был пьян. Даже когда ввязался в драку.       Когда мы вышли, долго, с трудом расталкивая всех по дороге, получая ответные тычки в ответ, он глубоко вздохнул, опираясь на перила лестницы. — Жаль, что я испортил Кевину день рождения. — В жопу Кевина, — отмахнулась я и услышала ответный смешок, — этот идиот и не догадывается, что в школе его будут поколачивать каждый день, как и раньше. Он сел за руль, отмахнувшись от моего предложения вызывать такси.        Дэнни остановил машину через двадцать минут на полдороги к Малибу, у обочины автомагистрали тихоокеанского побережья, которая тянулась на тысячу километров вдоль всего штата Калифорния от округа Ориндж на юге до Мендосино на севере. Если через пару километров свернуть направо, то приедешь к Малибу-Пойнт — дому, в котором раньше жили Тони с Пеппер.       После долгой тишины, в которой слышалось только шумное дыхание и шелест проезжавших мимо машин, я сказала:  — Дэнни, прости что я скажу это, но…— я смотрела на него, но он и головы не повернул. — мне иногда кажется, что ты просто мечтаешь угробить себя.        Он молчал, а затем перегнулся через мое сидение, резко хлопнул по бардачку и взял салфетки, скрутив их и прижав к кровоточащей ноздре. — Я только этим и занимаюсь, Джордан. Это мое хобби, прикинь? — Не надо калечить себя. Хотя бы ради меня! Его губы скривились в усмешке. Дэнни повернулся и, наконец, взглянул на меня — взгляд у него был темный, злющий. — Ты в тысяче километров отсюда. Мы не ходим больше в одну школу, не живем в одном доме, нас связывают разве что телефонные звонки раз в неделю. Одни только долбанные телефонные звонки. А у меня, кроме тебя, друзей больше нет. У меня вообще никого нет, кроме тебя, Джордан. — У меня тоже, но я же бросаюсь в драку при первой возможности… — Это другое. — Нет, тоже самое! Он — старшеклассник. А ты ведь не остановишься, и кто-то обязательно проломит тебе череп на парковке или в переулке, но рядом не будет меня. Хочешь убить себя? Ты правда хочешь этого?       Ему нечего сказать.        Дэнни посмотрел на меня, и в его глазах я увидела мальчишку. Он читает Чарльза Буковски и Фредерика Бегбедера, слушает The Smiths и Oasis, выводит в своей голове все новые истины, смотрит на мир красивыми светлыми глазами. Он любим и любит, по-настоящему, жадно, как умеет, готовый отдать себя всего, без остатка. Талантливый, амбициозный мечтатель, которому все по плечу. Но дело в том, что одиночество преследовало его всю жизнь. Везде. От него не убежать. Дэнни потерял маму много лет назад, и если бы она была жива, то его отец бы, наверное, задумался о том, что не знает человека, которого вырастил. Идиллические фотографии и моменты прошлого становятся эфемерными, долгие годы отражаются лишь в паре счастливых портретов. Ребёнок, кому не были посвящены годы заботы и любви, врёт, сидя напротив, ворует, напивается исподтишка и даёт обещания, которые снова не сможет выполнить. Он жить не умел и даже не хотел учиться. — Прости, Джо. — он хрипло рассмеялся — невесело, зло. — Я знаю, прости, я все просрал.

История Питера

Сентябрь, 2015 год — Питер, готов к новому учебному году? Тетя Мэй была бодрой, как никогда. И он улыбнулся ей — пусть думает, что он в порядке. — Да, честно. Я готов, — она очень им гордилась, а Питер совсем не хотел ее разочаровывать. Дядя Бен положил ему руку на плечо. — Ну что, тогда пошли?       Они сели в старый серый Фольксваген, дышавший на ладан уже как пару лет. Мэй обняла его, сунув в карман куртки пять долларов, которые он наспех начал доставать, бормоча, что у него с собой есть ланч, но она развернула его и сказала, что возражений не принимает. — Угостишь новых друзей!       Питер до сих пор никак не мог поверить, что он выиграл грант на обучение в Мидтаунской школе науки и технологий. Каждый год они отбирали десять самых талантливых учеников из разных школ, приглашая их на вступительные испытания, и только несколько из них могли бесплатно учиться в ней, получая, к тому же, настоящую стипендию. Для него это было не просто потрясающим шансом получить новые знания и находится на одном уровне с учениками, которые уже там учились — те выигрывали олимпиады, участвовали в Декатлоне, занимая призовые места, получали стажировки в лучших компаниях, вроде «Старк Индастриз», «Фейсбук» или «Озкорп», для них были открыты все двери университетов Лиги Плюща, таких как Гарвард, Йель, Принстон и Колумбийский, но, что более важное, теперь его тетя и дядя больше не беспокоились о том, что они не могли дать ему достойное образование из-за нехватки денег. Он сам всего добился и теперь едет навстречу своей цели. Ему всего четырнадцать лет, но он, Питер Паркер, чувствует себя на самой вершине мира. — Волнуешься? — спросил его дядя Бен, останавливаясь на светофоре. Они уже проехали мост Куинсборо и оказались в ревущем потоке машин, наполнявших дороги Манхэттена. Питер загляделся на небоскребы, возвышающиеся на другом берегу Аппер-Нью-Йорк-Бей — стеклянные высотки, сверкающие в лучах сентябрьского солнца. Через открытое окно машины он чувствует тёплый ветерок ещё по-настоящему летнего воздуха, — эй, мечтатель, будешь всю дорогу глупо улыбаться?       Тот рассмеялся и потрепал по волосам племянника. — Нет, извини, я просто задумался, — чуть сконфуженно ответил парень, оборачиваясь к водительскому креслу, — Сегодня отличная погода. — Да, и правда, совсем не скажешь, что лето закончилось. Так как твоё настроение, Питер? Переживаешь? Он прислушался к своим ощущениям. — Нет. Правда, совсем нет. Я целый месяц ждал этого дня, так что сейчас уже нет смысла волноваться. — Вот и правильно, — тот кивнул головой, будто одобряя его слова для самого себя, и повернул регулятор громкости на магнитоле, — знаю, ты любишь их. Как там?... — «Led Zeppelin». То, что нужно!       Мидтаунская школа представляла собой внешне скорее университет — огромное главное здание, перед которым во все стороны расположен школьный двор с аккуратно подстриженной лужайкой, небольшим палисадником, тянущимися во все стороны стройным рядом зелёных можжевельников, а недалеко от входа располагалась парковка. Питер успел увидеть позади ещё несколько корпусов, между которыми находился стадион. В брошюре, которую он получил, когда подавал документы, было написано, что сборная по бейсболу Мидтаунской школы была одной из сильнейших в штате среди студентов. — Может, займёшься спортом, — заметил дядя Бен, когда оглядел стадион. Тот ярый поклонник «Нью-Йорк Янкиз», — Станешь следующим Джо Ди Маджо. — Ага, конечно, — фыркнул Питер. С его-то близорукостью и тощим телосложением. Но он не стал этого говорить дяде.       На парковке и школьном дворе толпилось несчетное количество учеников. Все собирались по группам, болтали, смеялись, лежали на траве, подставляя лицо солнечным лучам, рассекали на скейтборде. Словом, занимались тем, что и ему предстоит делать в ближайшие годы обучения. Но при этом у него в животе внезапно завязался тугой узел беспокойства и сомнений, так что несколько минут он смотрел через окно на школу, уже не испытывая той уверенности в себе, что была ещё несколько минут назад. — Питер, все будет отлично, — дядя Бен положил ему руку на плечо, разворачивая племянника к себе, — это нормально волноваться перед первым школьным днём. Тебе тут все пока незнакомо, но ты быстро привыкнешь. Ты же такой умный парень, они все ещё будут в очередь выстраиваться, чтобы с тобой подружиться. А ты не зажимайся, будь свободным, не отстраняйся от всех.       В прошлой школе, в Форест-Хиллс, у Питера почти не было друзей. Вернее, совсем не было. Его светлый ум поощрялся учителями, однако ученики были более жестокими к его добродушию, выкидывая вещи из рюкзака в мусорное ведро или целясь в него баскетбольным мячом на каждой физкультуре. Так что Питер весьма рад сбежать оттуда в более подходящую для него среду. Но не будет ли тоже самое здесь? Может, он не подходит для всех этих умных ребят, которые здесь куда дольше, чем он? Найдёт ли он себе друзей или будет, как и в прошлой школе, отсчитывать дни до выходных и каникул? Все эти вопросы, на которые он пока не знал ответа, терзали его в данный момент нещадно. — Я постараюсь, правда, — Паркер ободряюще улыбнулся дяде, закидывая на плечо рюкзак, — люблю тебя. — И я тебя. Удачного дня! И Питер Паркер вышел из машины в этот дивный новый мир.        Он начал продвигаться через двор к главному зданию. На парковку приезжали все новые и новые машины, причём многие из них были весьма хорошими, а не подержанными, как у некоторых школьников в Куинсе, кому посчастливилось иметь ее. Мимо него проехали парень с девушкой на ярко-красной спортивной иномарке. Они остановились у самого входа, и когда он выпрыгнул из машины, Питер увидел надпись на спине его сине-желтой куртки — «Мидтаун Брэйвз».       Зайдя в школу его сразу окружило настоящее столпотворение. Все куда-то неслись, хохоча, из кабинета в кабинет, кто-то со стопками учебников торопливо бежал по коридору, толпа старшеклассников в спортивных костюмах несла инвентарь, нагружённые доверху коробки с волейбольными мячами, учителя проходили мимо с плохо скрываемой озабоченностью на лице, проверяя на ходу бумаги или беседуя с рядом шагающими, судя по значкам с эмблемой школы, членами школьного совета.       Он так засмотрелся на окружающих, что выскочившая из-за угла девушка врезалась прямиком в него: — Смотри куда идёшь! — рявкнула та. — Простите, — пробормотал Питер, встряхнувшись. Даже несмотря на то, что виновата во всем был эта девушка — слишком уж увлеченно гоготала-трепалась по телефону, чтоб смотреть, куда идет, — несколько школьников неодобрительно покосились на него.       Раздался первый — предупредительный — звонок. Все как по команде ринулись внутрь школы, захватывая его бурлящим потоком вместе с собой. Питер ничего не успел понять, как оказался посреди длинного коридора, натыкаясь на пробегающих мимо людей. — Эй, парень, ты же новенький?       Он обернулся на голос позади. Его окликнул высокий парень в спортивной форме, державший в руках увесистую стопку бумаг. Его улыбка, направленная Паркеру, была полна жизненных сил и неиссякаемой энергии. — Ага… — Ну-ка помоги, сейчас все к чертям разлетится, — тот кивнул себе на руки, и Питер быстро взял сверху половину листов, — вот спасибо. Тебя как звать? — Питер Паркер. — Да ты сама официозность, — рассмеялся парень, — я Джей Ди, староста школы. — Как Джей Ди Мартинес? — Он самый. А ты сечёшь. В бейсбол играешь? — Нет, меня не взяли в команду в прошлой школе.       Джей Ди оглядел его с головы до ног, при этом Питер на его лице ничего не смог прочитать, чтобы определить оценку его самого. — Попробуешь через месяц, у нас как раз идёт набор в младшую команду. Тебе сколько? — Четырнадцать. — Вот и отлично. Откуда перевёлся? — Из Квинса. Ты, наверное, ту школу даже не знаешь, — поспешно добавил Питер, — я получил грант на обучение.       Теперь в глазах парня он смог увидеть проблеск удивления, а затем тот снова растянулся в улыбке. — Значит, ты из юных гениев, которые сюда пробились через кучки богатеньких деток. Наша школа элитная, так что не удивляйся, если тебя будут оценивать в первый же день. Я тоже, кстати, на стипендии. Спортивной, конечно, не научной, но зато член команды по Декатлону.       Они подошли к стеклянным дверям. Джей Ди пнул одну из них, заходя внутрь и скидывая все листы на стол. Питер последовал его примеру. — Было приятно поболтать, Питер Паркер. Надеюсь, я о тебе ещё услышу! — крикнул парень, убегая из кабинета. Он помахал ему рукой, зная, что навряд ли тот это заметит.       Теперь ему предстояло найти свой шкафчик и кабинет химии, где проходил первый урок. Питер пошёл обратно в коридор, ориентируясь по маршруту на карте этажей, где вполне быстро нашёл его. На нем даже была заботливо приклеена наклейка с его инициалами. — Ого, — едва слышно присвистнул он. Его личный шкафчик. С ума сойти. — У меня было точно такое же лицо, когда я сюда пришла первый раз.       Питер выглянул из-за дверцы, и увидел самую красивую девочку, что он встречал в своей жизни. У него на секунду даже дух захватило, когда она посмотрела на него. Длинные чёрные кудрявые волосы, смуглая кожа, большие карие глаза с густыми пушистыми ресницами, и потрясающая улыбка. От неё шёл цветочный аромат легких духов, едва слышный, но и запоминающийся. Она заправила волосы за уши и повернулась к нему, а он продолжал стоять, таращась на неё во все глаза. — Я Лиз Аллен. Питер молчал. Что сказать? Что ему сказать? «Черт, не стой, как идиот» — вспыхнуло в голове у него. Паркер улыбнулся в ответ, но через мгновение понял, что его улыбка скорее напоминала выражение лица перед конвульсией. — Питер… Паркер. — О, — она взяла книги из шкафчика, и захлопнула его, — кажется, мы с тобой в одном классе должны быть. Физико-математический, да? — Точно, да, меня в этот определили. — Здорово. У нас первая химия, могу проводить тебя до класса, если хочешь. Он кивнул головой, и последовал за Лиз, забыв положить свои вещи в с трудом найденный шкаф, чтобы не таскаться с тяжелым рюкзаком, полным учебников. Эта мысль возникла у Питера в голове, но он вяло отмахнулся от неё, следуя за Лиз.       Проходя мимо спортзала, он увидел, как всю стену до конца коридора занимает застекленный шкаф, в котором каждую полку занимало огромное количество всевозможных наград, от кубков до медалей, фотографии, вырезки из газет, спортивные ленточки и другие призовые атрибуты, от блеска которых слепило глаза. Питер с некоторым восхищением смотрел не весь этот «зал славы». — Здорово, да? Это все за пятьдесят лет школа выиграла. Вот это, — она указала на средний ярус, — все награды за научные достижения.       В этот момент Питер Паркер понял, что оказался там, где нужно. Где он сможет быть самим собой, не скрывать свои способности, больше не быть изгоем, чудаком, который все время что-то читает, рисует изобретения, думает о том, что сложись все иначе было бы куда лучше. Не заставлять Мэй и дядю Бена волноваться за него, говорить, что все в порядке, хотя это не так. В этой школе его ждёт настоящая жизнь, успех, новые друзья и то будущее, о котором Питер всегда мечтал, сидя в своей комнате в Куинсе.        Он ещё не знал, что через год снимет очки и навсегда перестанет быть обычным Питером Паркером. Выберет стезю героя, хотя поначалу будет бояться своих сил, настоящих, сделающих из него потом Человека-Паука. К сожалению, мир редко подаёт руку хорошим людям, в особенности таким, как он, но Питер не будет одинок. С ним тетя Мэй, и Нед… Он не сможет спасти дядю Бена, даст ему погибнуть из-за тщеславия и гордости, которые овладели им на время осознания того, что он может, однако же это станет для него толчком к пониманию, что всякая сила есть большая отвественность. Они сочтут его забавным, жители этого города — поначалу рейтинг Человека-Паука был не на самом высоком уровне. И Питер станет нужным, его полюбят и будут ждать. От интернет-феномена до супергероя, который даже побывал в космосе. С ума сойти, да? Вот и он о том же думал. Тот день в «Озкорп» стал разделительной чертой на «до» и «после». Иногда случались дни, когда Человек-Паук вставал выше Питера, и его захлестывало всемогущество — пятнадцатилетний пацан пытается спасти все и всех. — А если бы кто-нибудь умер? — Я просто хотел быть, как вы. — Ты должен быть лучше. Верни мне костюм. — Но я никто без костюма! — Если без него ты никто, ты его не достоин.       Мистер Старк верил, что Питер точно достоин, поэтому и принял его в Мстители. Но Железный человек погиб, и что же он будет делать? Каким героем ему быть? Кто даст совет? Конец всем иллюзиям, Питер. Ты сам по себе, рядом никого нет. «Я докажу, что достоин быть героем. Я обещаю не подвергать себя опасности. Я помогу всем. Я никому не позволю умереть. Я защищу тебя. Не позволю никому причинить тебе боль. Я всегда буду рядом и стану самым сильным ради тебя».

Я буду самым сильным

Это всего лишь слова. Посмотри на себя. Ничтожество. Глаза всегда на мокром месте, ни гордости, ни характера. Беспомощный, бесполезный слабак. Ты ничего не смог сделать. Твоя жизнь наполнена такими пустыми обещаниями.

История Тони Старка

Май, 2015 год Добро пожаловать, Тони Старк. Самый знаменитый убийца в истории Америки.       Он поморщился, сделав большой глоток виски. Какая дрянь, неужели для приема такого масштаба не могли предложить алкоголь более высокого класса? Пеппер рядом с ним рассеяно отпивала из бокала шампанское, проскальзывая взглядом по лицам сидящих напротив их стола. — Все в порядке? — спросила она через пару минут. Может, после первого стакана пойдёт лучше? Потому что для приличия досидеть нужно хотя бы до половины, а он уже не уверен, что сможет это сделать на трезвую голову. — Нам вообще обязательно тут быть? — спросил Тони, оборачиваясь к Поттс, — такое чувство, будто у меня удавка на шее.       Она растянула губы в улыбке и слегка сжала его руку. — К сожалению, придётся потерпеть. Иногда Пеппер разговаривала с ним, как с капризным ребёнком, и сейчас был тот самый момент. — Может, попросим отправить премию по почте? Думаю, они в курсе по какому адресу. — Тони… — Пеппер? Она тихо рассмеялась, качая головой. Старк сам поневоле усмехнулся. Может, приём и перешагнул все границы уныния, но сбежать с него ему хотелось совсем не по этой причине. Тони невольно бросил взгляд на пустующее место с другой стороны от Пеппер, точнее, на белую табличку из жесткой бумаги, на котором серебристо-серым каллиграфичным прочерком написано имя третьего гостя — мисс Джордан Рандгрен.        Последний раз он видел ее почти пять лет назад, когда до смерти напился на последнем, как он думал, в жизни дне рождении. Сам он довольно плохо помнил, что именно случилось, но холодную отстранённостью Пеппер после этого запомнил действительно хорошо, пока она не заставила позвонить Джордан. Наверное, это один из немногих моментов, когда Старк был на взводе. Телефон взяла Реми, но разговор с ней был недолгим, так как ядовитым шипением та сказала, чтобы он забыл этот номер. Особенно красноречиво она выдавала эпитеты в его адрес вперемешку с грязной руганью. Кажется, столько раз подонком его не назвал никто. Он ещё несколько раз пытался дозвониться до Джордан и изобразить что-то наподобие извинений, но потом перестал. Наверное, потому что больше не хотел, или не было смысла пытаться.        А потом инопланетное вторжение, террористы, падение Щ.И.Т, Зоковия… Все эти годы, казалось, он не вылезал из костюма Железного человека. В какой-то момент ему пришла мысль о том, чтобы обеспечить планету несокрушимой броней, и он даже попытался ее воссоздать, но ничего из этой идеи не вышло. Вернее, не вышло полезного, ведь вместо этого родился Альтрон, который почти уничтожил целую страну посреди Европы. Все геройства, которым нет конца… Пеппер постоянно в волнениях за его жизнь, таща к тому же на своих плечах целую компанию, пока он хочет решить все проблемы на свете. Что бы сказал его отец на это? Наверняка бы то, что он эгоистичный болван, и посоветовал повесить костюм в мастерской на бессрочной основе. Даже Говард Старк завёл семью, пусть и справлялся временами с ней не столь хорошо, как хотелось бы, а терпение его возлюбленной уже начало трещать по швам. Тони, пусть и не хотел этого признавать, начал видеть в ее лице сомнения, смешанные с беспокойством. Муторные мысли не давали ей покоя, а ему до скрежета зубов иногда хотелось влезть к ней в голову и спросить, что же не даёт ей покоя. В чем причина? О чем ты думаешь?       Одним вечером Тони сидел в мастерской, модифицируя программу Железного легиона, как вдруг вспомнил о Джордан. Мысль пронзила резко, внезапно, он ее совсем не ждал, но она прочно пустила корни в его голове. Интересно, какая она? Похожа ли на него? Судя по тому небольшому количеству времени, которое он с ней провёл в детстве, она довольно умна, с развитым мышлением и, в отличие от большинства детей, весьма спокойная. Может быть, спустя столько времени, она даст ему шанс все исправить?  — Тони, ты меня слышишь? Старк вздрогнул. — Что? Пеппер нахмурилась, отстраняясь от него. — Начали объявлять номинантов, — ответила она, — ты речь приготовил? — Нет. — Ты думал, что я это сделаю? — Послушай, я просто скажу что-нибудь, все посмеются и никто не вспомнит, что я не толкнул занудную речь, — мрачно ухмыляясь ответил он. — У тебя все так просто, — Пеппер мотнула головой, — можно хоть иногда быть ответственным? Ее лицо сразу чуть заметно омрачилось, а он подумал о том, что она всегда все воспринимает всерьёз. Тут очень не хватало Роуди.       Через полчаса Тони уже стоял на подмостке сцены, а в его руке была увесистая награда за какие-то инженерные достижения, про которые он и сам уже забыл. Самовлюбленно? Разумеется. Однако для такого гениального разума, как у Старка, можно быть самодовольным, порой даже через край.       Все проходило ровно так, как он и предполагал — отпуская шутки в зал, те в ответ смеялись, несмотря на всю официальность приема, где было полным полно ученых с мировым именем, парочка Нобелевских лауреатов и политиков. С последними он был даже знаком через слушание в Сенате, когда те пытались доказать, что его костюм — оружие. Идиоты. Он должен сказать глубокомысленные слова, но вовремя отдернулся от этой мысли. Вот что в духе Капитана Америки, а не его — вещать мотивационные речи. Момент блистательный, его победа и признание, ведь к этому он так привык, пусть это несколько щеголевато.       Пока не видит ее.       Окончание фразы на несколько секунд застряло, а сам Тони нервно сглатывает свою же оплошность, продолжая, но уже несколько неуверенным тоном. Публика не замечает подвоха, продолжая смотреть на него, но Старк уверенно игнорирует их, будто говоря теперь сам с собой.        Джордан сидит на месте, где лежала табличка, и в упор смотрит на него. Ее взгляд пустой и неживой, ничего не выражающий. Темные волосы распущены, на лице ярко выделяются зелёные глаза, чёрное платье с открытыми плечами сидит не совсем по возрасту, но оно ей идёт. Джордан едва ли выглядит на тринадцать лет.       Когда он спускается, садясь на своё место, то понимает, что не может ничего сказать дочери. Через некоторое время Пеппер поворачивается к нему с вопросительным взглядом. Его время молчания истекло. — Привет, Джордан. Та посмотрела на него в ответ. Она была похожа на робота. — Привет, — равнодушно бросила она и отвернулась. «Хоть что-то» — подумал Старк, нервно усмехнувшись.       Много лет спустя Тони уже не вспомнит этот вечер. И те пять лет, то время, когда ее не было в его жизни. У него в голове Джордан всегда была рядом с ним, как сейчас, смотря на него особенным взглядом, так, как могут смотреть только дочери. Веселым, полным теплоты с капелькой нежности, которую она тщательно скрывает за своей гордой натурой. Он не сделал ничего, чем мог бы гордиться, пропустил ее детство, взросление, первые мечты, дни рождения, те мгновения жизни, что уже не вернуть. Не мог гордиться ее успехами, победами, талантом тогда, когда это было необходимо. Ещё вчера ей было семь лет, а сейчас она уже мчится по скоростному шоссе, ей двадцать один… Как бы ему хотелось сказать, что он гордиться ей, как никем другим. Что любит ее всем сердцем, и всегда, насколько это возможно, будет рядом. Больше не потеряет время, ушедшее безвозвратно, сделает что угодно, лишь бы она была счастлива. А она никогда больше не скажет фразу, прозвучавшую в конце того вечера: — Этот человек никогда не был мне отцом. Почему сейчас я должна быть ему дочерью?