Он вовсе не зефирка

      На вопрос «Что это, блять?» Тэхён спокойненько отвечает, пожав плечами: — Платье же. Джин закатывает глаза — он не слепой, окей да? Видит, что платье, а не акваланг, но размерчик, так-то, вообще не под его плечи, шириной с Бразилию. Он максимум себе на одну руку сможет натянуть этот шелковый изящный наряд на китайский манер. Тэхёну на возмущения плевать с высокой колокольни, он своё дело сделал — шмотки, туфли, парик раздобыл — теперь мог позволить себе в спокойствии распивать чай из нового фарфорового сервиза, привезенного прямиком из Англии. А то что у Джина горит Москва — это не его проблемы. — Ладно, успокойся, — улыбается Намджун и кладет руку на плечо взбесившегося старшего. — Кто-нибудь другой наденет платье. Лидер оглядывается вокруг в поисках жертвы, и Хосок молит Бога, чтобы выбор пал не на него. Очевидно, Господь услышал, ибо хитрый взгляд Намджуна тормозит на Юнги. Тот отрицательно качает головой из стороны в сторону и, потушив сигарету, показывает средний палец. — И не подумаю, — бурчит Юнги, стараясь не обращать внимания на ехидную ухмылочку. На что, хочется спросить, рассчитывает Намджун? Что крутой Мин Юнги возьмет да красное шелковое платье напялит? Он скорее признает шутки Джина смешными, чем пойдет на такое. Вот только Намджун продолжает ухмыляться, как бы сразу намекая: даст Юнги отказ или согласие — похер, будет все равно так, как скажет он. Мин все понимает по одному лишь плутоватому взгляду и, хмурясь, повторяет: — Не надену. — Наденешь, — отрезает Намджун, скрестив руки на груди, и с усилием делает серьезное лицо для большей убедительности. — Я в платье тоже не влезу, Чонгук тем более, у Чимина татуировка на руке, кто, если не ты? У Чимина татуировка, а у Хосока упавшая челюсть. Татуировка, блять. У Чимина. У этого кусочка сладкой ваты! Ладно, Пак может жонглировать ножами, стрелять, не глядя без промаха, ориентируясь исключительно на звук, НО татуировка? Хосок не верит и хочет убедиться собственными глазами, поэтому и смотрит на смутившегося Чимина с пытливым интересом. Тот застенчиво улыбается и тихо говорит: «Потом покажу». — Ну, правда, хён, тебе оно подойдёт, ты стройный! — подаёт голос Тэхён, отхлебнув немного чая. Юнги и ему показывает средний палец, а потом еще и очень счастливому Чонгуку, который, конечно же, своего парня в таком прикиде оценить хочет. Однако Мин был вовсе не настроен на каблучки и макияж, ему в толстовке, на пять размеров больше, комфортно. — А чего сразу я? Вон, Хосок вам, чем плох? У него и ноги длиннее! — Он страшный! — брезгливо сморщившись, отвечает Тэхён. Вот так заявочка! Хосок охреневает от услышанного и оглядывается вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно запустить младшему в голову, хотя лучше ему вообще язык отрезать. В смысле, блять, страшный? Нет, Чон никогда не претендовал на звание мирового красавчика, в отличие от Джина, но и страшным себя не считал. У него, вроде, нормальные черты лица, аккуратные, и улыбка приятная. Однако заявление Тэхёна — ножом меж ребер — обидно. Хосок старается не подать виду, что расстроен, и криво улыбается, пока остальные активно пытаются уболтать Юнги нацепить на себя платье. И у них это все-таки получается. — Ладно, суки! — не выдержав, раздраженно хрипит Юнги и выхватывает платье из рук Сокджина. — Но не ждите от меня отменной актерской игры! Намджун и Тэхён переглядываются, довольно улыбаясь друг другу — радуются своей победе над бедным Мин Юнги, которому оставшиеся три дня придется учиться ходить на каблуках, а еще сидеть, не расставляя ноги широко. Джин опять начинает кудахтать о бытовых проблемах, и никто, за исключением Чимина, не замечает, что Хосоку грустно. Его самооценке заехали кувалдой промеж ног. Теперь хотелось только спрятаться в комнате, заперев дверь, и поплакать в подушку, как школьнице, страдающей от неразделенной любви, но Хосок гордо держался, изображая жалкое подобие улыбки. Чимин все видит: и грусть, и обиду, и неуверенность в себе — поэтому двигается к напарнику ближе, как бы невзначай прислоняясь к его плечу своим. — Ты красивый, — шепчет он тихо-тихо, чтобы больше никто, кроме Хосока, слышать не мог. — И мне нравишься очень-очень. «А мне — ты», — этого Чон не успевает произнести в ответ, потому что вокруг вновь начинается обсуждение дальнейших действий по устранению банды драконов. Он подмигивает Чимину и треплет его по светлым волосам, улыбаясь своей привычной широкой улыбкой. Все в порядке, и пофигу, чего там сказал Тэхён, он тоже не особо во вкусе Хосока.

***

      Собрание длится еще час, или чуть больше, а когда все-таки подходит к концу, Хосок готов станцевать румбу от счастья. Да здравствует свобода! Теперь есть возможность свалить куда-нибудь, где Ким Сокджин уж точно не найдет и не заставит заниматься грязной работой. И пока старший рассказывает новую шутку, с которой посмеется, скорее всего, лишь один Намджун, Хосок разворачивается к выходу, позвав Чимина за собой. Блондин растягивает губы в детско-радостной улыбке и оставляет нагретое кожаное кресло, нагоняя напарника в дверях. Переступив через порог, они берутся за руки и, не оглядываясь, сбегают от остальных, как подростки, что ослушались родителей. Хотя химию между ними заметили все без исключения, Чонгук даже с утра успел отвесить какой-то комментарий по этому поводу, а Джин пошутил несмешную шутку. Но, так или иначе, совершать побег, пока никто не видит, держа в своей руке руку человека, к которому испытываешь невероятные чувства — сказочная романтика. Открыв дверь ногой, Хосок втягивает Чимина в сумерки своей комнаты и тут же вдавливает того спиной в холодную стену. Они молча смотрят друг на друга сквозь темноту, нарушая невинность царившей вокруг тишины лишь своим прерывистым дыханием. — Ты мне тоже нравишься, Чимин, очень-очень, — нежным шепотом говорит Хосок. Он давно хотел это сказать, и поэтому каждое слово несло в себе волшебный трепет, с чистой искренностью блестели влажные глаза, а сердце под ребрами колотилось, как ненормальное. Чимин смущенно улыбается, и Хосок, так долго ожидающий этого момента, подается вперед, целуя пухлые губы медленно и осторожно. Робко и несмело Чимин отвечает на поцелуй, опуская подрагивающие ресницы. Он глубоко вбирает носом воздух и обнимает Хосока за шею, когда тот углубляет поцелуй. От первого соприкосновения языка к языку во всем теле появляется невесомость, голова идет кругом, дыхание сбивается, и маленькая комнатка становится их личным космическим пространством, где есть только они вдвоем и никого больше. Стесняться нечего. Не отрываясь от сладких губ, Хосок стягивает с Чимина куртку, забирается под трикотажную кофту холодными руками, дрожащими от волнения, и ласково оглаживает спину, ведя кончиками пальцев по гладкой коже то вверх — к крыльям лопаток, то вниз — к ямке на пояснице. Чимину нужно больше, ближе, кожа к коже, чтобы между их телами не осталось места даже для воздуха. Он легонько кусает Хосока за кончик языка и, прерывая сладкий поцелуй, отстраняется с игривой улыбкой на припухших губах. Хосок замирает в ожидании, когда Чимин тянется к подолу им двоим надоевшей кофты и стягивает ее с себя, небрежно бросая на пол. Волшебный тюль чувственной темноты не спасает от предательского щекочущего румянца, выступившего на щеках, стоит остаться в одних брюках. Чимин вновь смущается по-детски, а Хосок вздыхает с нескрываемым восторгом. — Я стесняюсь ее показывать… — невнятно бормочет блондин. Хосок не может и слова вымолвить от увиденного — от плеча до самого запястья вспышками розовых лепестков цвела сакура, точно настоящая — и непонятно, как такой красоты можно стесняться. Он осторожно берет руку Чимина в свою, притягивая к себе ближе, смотрит на рисунок несколько долгих секунд, а затем припадает к нему губами и целует неторопливо каждый цветок, каждую тонкую веточку и лепесток особенно нежно. Чимин протяжно вздыхает, закидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, пока Хосок медленно ведет дорожку из поцелуев от тонкого запястья к плечу. Постепенно он добирается до ключиц, оставляет на матовой коже первый пульсирующий засос — единственную розу среди невинных цветов вишни — и возвращается к пухлым губам, жаждущим его прикосновений, с новой страстью. Чимин приглушенно стонет в поцелуй, с судорожной дрожью в пальцах начиная расстегивать пуговицы на рубашке Хосока, неистово желая раздеть того как можно скорее, чтобы почувствовать жар его кожи каждой своей клеткой, трепещущей от вожделения. Каким образом они добрались до кровати, не собрав все углы, Хосок и не помнил. Да и не имеет это уже значения. Куда важнее то, что сейчас Чимин лежит абсолютно обнаженный на пестром покрывале в полной растерянности от происходящего. Хосок нависает над ним сверху и успокаивающе улыбается, смотря в испуганные глаза. — Не бойся, — тихо произносит он, прижимаясь губами к светлому виску. — Я слишком люблю тебя, чтобы ранить. Оставляя теплый поцелуй на покрытой малиновым румянцем щеке, Хосок обещает быть осторожным, ведь к Чимину — к невинной зефирке в его руках — невероятные чувства, расцветающие внутри с теплой нежностью, подобно цветам вишни, и они переполняют его полностью. Хосок понимает: Чимин единственный в мире для него.