Талый лёд

      - Сегодня вы выглядите намного лучше, - похвалил Эйкена доктор Ботс, или попросту Чарли, как они условились спустя несколько вечеров, проведённых в обществе друг друга. За окном закружили холодные ветра, сдирая пеструю листву с деревьев, взволнованно склоняющих свои величественные кроны. И вскоре, в одно прекрасное утро, Эйкен обнаружил на окне знакомые морозные узоры, олицетворяющие начало зимы.       - Спасибо, Чарли, рад вас видеть, - улыбнулся Эйкен, не солгав. Он сидел на своём излюбленном месте у окна. До сегодняшнего дня им приходилось и ссориться, - если можно назвать ссорой нежелание Эйкена идти на контакт из-за недостаточной, на его взгляд, информации о Шэме, что по чуть-чуть выдавал ему Чарли, - и мириться. Но доктор Ботс оказался настойчивым и крайне терпеливым человеком. Он всё больше слушал Эйкена, нежели рассказывал сам. Как вышло, что доктору удалось его разговорить, Эйкен и сам не знал. Всё вышло само собой(!). Сперва Эйкену было нелегко говорить о Шэме, но потом, день за днём, он всё больше раскрывался Чарли, делясь самым сокровенным, - страхами и надеждами, - поначалу неохотно, но с каждым разом всё больше и больше.       Помимо этого Эйкен продолжал строго и исправно соблюдать назначенное ему лечение и правила, установленные доктором Ботсом, прекрасно зная, что в ином случае никакие добрые отношения, что выстроились между ними, не помогут Эйкену избежать "наказания". Под таковым подразумевалось отсутствие каких бы то ни было крох новостей о дорогих ему людях. Эйкен уже выяснил это.       - Чарли, сегодня я заметил первые признаки наступления зимы, и понял, что совсем не вёл счёт времени. Можете себе представить такое? - будто между прочим произнёс Эйкен, стараясь коснуться указательным пальцем через внутреннюю решетку до холодного оконного стекла. Он сидел на своём излюбленном месте, на широком подоконнике, куда постелил одеяло для тепла. Это окно стало для Эйкена всем, связью с остальным миром, за которым он мог наблюдать часами. Окно и Чарли - всё, что у него было, поэтому он дорожил ими обоими. Если одно показывало, то второй - рассказывал.       Доктор Ботс хмыкнул, присаживаясь на свой стул, который он приносил с собой каждый раз.       - Вполне представляю. Ведь вы не первый, оказавшийся в заложниках у времени. Хотите, мы можем поговорить об этом? Эйкен, как вы считаете, сколько времени вы здесь находитесь? - доктор Ботс говорил спокойно и даже доброжелательно, он внимательно посмотрел на мужчину.       В целом он был доволен результатами "лечения": господин Адэхо медленно, но верно шёл на поправку, но до выписки было ещё очень далеко. Хотя Мирлинда постоянно интересовалась успехами доктора Ботса, он не мог её порадовать мгновенными результатами. Однако, сейчас мужчина перестал походить на ходячего, бледного и тощего мертвеца с потухшим взглядом, да и приступы буйства сошли на нет. Доктору Ботсу удалось заинтересовать своего пациента и определить временный ориентир, направляющий мужчину и не позволяющий ему скатиться в безумие, не закрыться в себе, как уже происходило. Теперь он хотел помочь господину Адэхо сформировать определённые конструктивные цели, которые бы помогли ему выбраться из этого болота разрушительных эмоций и определить дальнейший путь в жизни. То, что помогло бы ему продолжать двигаться дальше, не существовать, а нормально жить.       - Если я прав, то где-то с конца лета, может чуть больше пары месяцев, - слабо улыбнулся Эйкен, кутаясь в халат. Он словно постоянно мёрз, несмотря на то, что комнату хорошо отапливали. Доктор Ботс озадаченно потёр лоб. Стул под ним ворчливо скрипнул, Эйкен уже привык к этому звуку. - Что-то не так? Я ошибся?        Доктор Ботс смотрел серьёзно, и Эйкен заволновался.        - Эйкен, полагаю, что вы сможете достойно принять этот факт. Рано или поздно вы всё равно узнаете, и, полагаю, сейчас вы готовы.       - Я просто не совсем понимаю, где мог ошибиться? - нахмурился Эйкен.       - Напомните, о чём мы с вами разговаривали в последний раз?       - О Шэме, и о Лайзе, ещё о семье и работе... Мне всё перечислить? - Эйкен ухватился пальцами за виски, пытаясь сосредоточиться. Лекарства немного расслабляли его и сконцентрироваться было довольно сложно.       - Верно, об этом мы и говорили. Немного обо всём. Вы можете припомнить, что я вам рассказал о вашем сыне?       - О Лайзе? - напряжённо сощурился Эйкен. - Кажется, он сдал экзамены на отлично. Он у меня молодец.       Доктор Ботс тяжело вздохнул, словно усталость навалилась на его плечи. Усталость и безнадёжность. Пожалуй, стоит начинать понемногу сокращать количество лекарств и переходить на более щадящие.       - Хорошо, не спешите и подумайте, Эйкен, - вкрадчиво произнёс доктор Ботс. - Лайз сдал экзамены. Вы помните когда?       - Я не совсем понимаю, - удивился Эйкен. - Хотя подождите, что-то не так...он же зимой должен сдавать, а он уже сдал... я как-то не задумывался об этом.       - Верно, - кивнул доктор Ботс, взбодрившись. - Потому что Лайз сдал их раньше, до начала лета.       - Надо же, - Эйкен был заинтригован, и даже рассмеялся. Но потом его стали пробирать страх и понимание. Он заговорил тихо и осторожно, словно боялся оступиться. - Это же не значит... не значит, что он закончил обучение?       - Эйкен, всё не так плохо, расслабьтесь, - улыбаясь, доктор не сводил с него взгляда. - Лайз закончил первый год обучения. Ему предстоит отучиться еще пять лет в Академии, и он действительно молодец.       - Значит прошёл год? - к горлу Эйкена подступал удушающий ком, и он ухватился за горло, тараща глаза на доктора Ботса. И прошептал, - целый год?! Так много...       - Да, прошёл год, нам стоило больших совместных усилий, чтобы вернуть вас в сознательное состояние, поэтому давайте постараемся и решим, что делать дальше, - доктор Ботс лихо закрутил ус. И вкрадчиво спросил: - Эйкен, как вы себя чувствуете?       - Хорошо. Почти хорошо. Но я всё ещё не могу поверить в это, - и Эйкен, как заворожённый, уставился на свои руки, словно внезапно обнаружил истинных виновников всех своих бед. Доктор Ботс тихонько кашлянул, Эйкен вздрогнул и поморщился.       - Посмотрите на меня, Эйкен, - позвал его доктор и мужчина с трудом перевёл на него тяжёлый взгляд. - Послушайте. Что было, то прошло. Год или больше, не имеет значения. Самое главное, чтобы вы смогли выйти отсюда, здоровым и уверенным в себе человеком.       - Вы серьёзно полагаете, что это возможно? - иронично усмехнулся Эйкен, его голос стал хриплым. Целый год?! Да он в ужасе! Его сознание норовило утянуть его туда, откуда он едва вырвался. Из нескончаемого кошмара. Он вздрогнул, вцепившись в волосы, и забормотал. - Я не хочу туда снова, не хочу...       - Всё сейчас зависит от вас, Эйкен, и немного от меня, послушайте, я так и не сообщил вам важную новость, - спокойный и тихий голос доктора Ботса вырвал из оцепенения Эйкена, чьё состояние всё ещё было нестабильным.       - Важную новость? - пробормотал Эйкен. Похлопал себя по щекам, и спрыгнул с подоконника. - Так, хорошо, хорошо, мне просто нужно сосредоточиться. Важная новость. Это что-то про Шэма? Или... про Лайза? Боже, моя работа...я совсем забыл об этом!       И Эйкен заметался туда-сюда по комнате перед грустно улыбающимся доктором Ботсом.       - Вот и хорошо, - доктор Ботс хлопнул себя по коленкам, и опираясь на них, наклонился в сторону Эйкена. - Если пообещаете, как и прежде соблюдать все правила, как ответственный и здравомыслящий человек, стремящийся к скорому выздоровлению, то я вам устрою встречу.       - С кем? С ним?! С Шэмом? - взбудораженный этой новостью Эйкен остановился напротив доктора внезапно, но тот не дёрнулся и не отодвинулся. Лишь просто улыбнулся и кивнул.       - Но готовы ли вы к этому? Подумайте, чтобы вы ему сказали?       - Но, как вы его уговорите? Сам он вряд ли захочет меня увидеть. Или, погодите, - Эйкен замер, раздумывая. - Неужели он сам... Нет, нет, быть того не может. Неужели он сам?..       - Да, Шэм Акис сам пожелал прийти сюда, к вам, но, - и тут доктор Ботс посуровел, вспоминая, как отговаривал парня от встречи с Адэхо. Это была не лучшая идея, но этот парень был так уверен и настойчив, что доктор в итоге согласился. Вероятно, Шэм Акис в этом нуждался. А вот нуждался ли в этом его пациент: это спорный вопрос. Эта дилемма долго не давала покоя доктору. - Эйкен, вспомните, о чём ещё мы говорили? Про господина Акиса.       Эйкен заморгал часто, словно возвращаясь к реальности. Он провёл рукой по лицу, как будто проверял себя на наличие собственной персоны в этом мире, и затем, двигаясь неторопливо, вернулся на своё место, присев на край облюбованого им подоконника.       - Да, конечно, я понимаю, - он вспомнил, о чём они так долго беседовали. Сердце отозвалось болью. Шэм Акис ему не принадлежал; Шэм Акис свободный и независимый человек, выбирающий свой путь, и свою жизнь. И свою любовь. Щенячья радость Эйкена при упоминании Шэма поугасла.       Доктор Ботс, точнее Чарли, говорил ему о том, что у Шэма другая жизнь, что он всё же переборол свои страхи и произошедшее с ним. Также доктор Ботс сообщил о том, что Шэм вернулся в свою семью, к матери и братьям; его дядька увёз их всех в другой город спустя несколько дней после произошедшего. Чарли так и говорил: "произошедшего" или "того трагического события", видимо, чтобы не травмировать нестабильную психику Эйкена.       Несмотря на всё, в глубине души Эйкен помнил образ того самого юноши - его любимого мальчика с притягательными, шоколадного цвета глазами, смотревшего на него с теплотой и любовью. Сколько ночей он провёл в мучениях, страдая от осознания тяжести причиненного вреда, от вины и невозможности вернуться к прежним отношениям, невозможности исправить прошлое. Но он был готов отпустить Шэма, и всё, чего он сейчас желал - это прощение. Чтобы эти прекрасные глаза ещё раз посмотрели на него, как на человека, а не как на зверя или монстра. Страх и ужас, застывшие в глазах Шэма долго преследовали его, изматывая морально и физически.       Что скажет Шэм? Простит ли? Или же выскажет слова бесконечного презрения и ненависти?       - Мучать себя заранее не рационально, Эйкен, - прервал его размышления Чарльз, всё это время молча наблюдающий за его состоянием. - Здоровье молодого человека для вас превыше всего, верно?       - Вы и сами об этом прекрасно знаете, - вздохнул Эйкен. - Нет ничего важнее его благополучия.       - Хорошо. Вы удивительно спокойно отреагировали на сегодняшние новости, поэтому могу я предложить вам встречу с Шэмом Акисом уже завтра? Я понимаю, что вы растеряны, но уверен, что вы справитесь достойно.       - Да. Не уверен, но постараюсь... Но, почему он захотел прийти сюда? Он приехал сюда специально? - Эйкен нервно прикусил ноготь большого пальца, и доктор Ботс поёрзал на стуле.       - Кто же это может знать, кроме него самого? - отозвался доктор Ботс. - Но юноша сам просил о встрече с вами, Эйкен, и был весьма настойчив. Если честно, еще летом, но на тот момент вы не были готовы к встрече.       - Вы с ним разговаривали? - встрепенулся Эйкен. - Ну, конечно, как же ещё!       - Разговаривал, - подтвердил доктор.       - Значит завтра он будет здесь? Когда именно? Утром, или после обеда, или, возможно, вечером?       - На сегодня с вас достаточно переживаний, Эйкен, я и без того слишком много взвалил на вас, - отозвался доктор Ботс. - Молодой человек навестит вас завтра вечером.

***

       Первым делом доктор Ботс посетил дом своего пациента - Адэхо. Он встретился с госпожой Адэхо и в привычной манере отчитался о новых положительных показателях в лечении ее дражайшего супруга, хотя подобные новости появились сравнительно недавно, ранее он ее не радовал.       Да что и говорить, случай был своеобразный, интересный; расстройства господина Адэхо наложились одно на другое, и доктор Ботс был крайне удивлён, когда это выяснил. Но это открытие ему и помогло - оно дало ясный ответ на прежние ошибки в лечении. Благо к нему вовремя обратился господин Абелайо, иначе залечили бы беднягу до чертиков и состояния растения. Доктор Ботс отчитывался о результатах проведенной работы и госпоже Адэхо, и господину Абелайо. Именно он предоставлял сведения о том молодом человеке, который пострадал от привязанности Адэхо.       Прямо сейчас, измотанный доктор Ботс тяжко вздохнул, поглядел вверх с выражением вселенской муки, отобразившейся на лице, и, утирая лоб, продолжил подниматься вверх по ступенькам к кабинету Гарольда. Старый жук словно потешался над кругловатым и полноватым мужчиной, заставляя его тащиться по ненавистным ступенькам к себе, и к Адэхо, и к жене Адэхо. Премилой, кстати, женщине. Она держалась стойко, и явно обожала своего супруга, доктор искренне восхищался ее преданностью и упорством. И только это было способно заставить его лично мотыляться в дом Адэхо раз в неделю с отчетом на протяжении столь длительного времени. И только ее уверенность в положительном результате и прогрессе, и вера в доктора Ботса, растопили его сердце, заставив всерьёз взяться за это непростое дело. Ну, и, конечно же, достойная оплата и личная просьба Гарольда.       Не сомневаясь в личной заинтересованности хитрого, как обычно, Абелайо, доктор Ботс не раз задавался вопросом: что же для него значил этот незнакомый молодой человек? Тогда Шэм Акис, а ныне Хэйвуд оказался темноволосым и миловидным юношей, с которым вживую, а не со слов, ему довелось встретиться всего несколько раз, и в последний раз не так давно. Но когда доктор Ботс увидел его впервые, то сразу догадался о причинах привязанности. Молодой человек походил на давно погибшего Брукса, того самого парня, с которым Гарольда связывали близкие отношения. И вот теперь Абелайо ввязался в эту авантюру поминая прежние чувства. С Гарольдом они познакомились задолго до того самого трагического случая. Чарльз проходил медицинскую практику, и его совершенно случайно как-то раз прихватил с собой к Абелайо один из сокурсников, с тех пор они с Гарольдом и приятельствовали. Помощь доктора Ботса была неоценима, особенно после смерти Брукса. Тогда Гарольд вовсе расклеился, но Чарльзу удалось привести его в чувство.       Сейчас всё было сложнее. И ситуация, и участники, и лица, вовлечённые в ситуацию. Сначала доктор Ботс был почти уверен, что с мальчиком придётся повозиться дольше, чем с Адэхо. Шэм пошёл на контакт уже на второй встрече. Каким образом Гарольду удалось убедить его побеседовать с ним, с Чарльзом, - оставалось догадываться. Потом юноша сам об этом рассказал. Конечно, вся эта история взаимоотношений заставила доктора Ботса поволноваться: подобные случаи случались в его практике, в основном жертвами были женщины и приходилось работать именно с ними, а тут сразу с двумя сторонами конфликта. Причём, пострадавшая сторона намеревалась встретиться со своим обидчиком. Чарльз понимал, что Адэхо ещё не совсем готов - а сможет ли тот быть когда-нибудь готовым встретиться со своей жертвой? Не причинит ли снова вред душевному состоянию юноши? Но подумав, Чарльз согласился, последние пару месяцев он более пристально наблюдал за мужчиной, и вот, наконец, решился их свести.       Юноша нуждался в этом, ему было жизненно необходимо преодолеть эту ступень, этот порог, чтобы продолжить идти без опаски и без оглядки вперед, как он сам уверял скептически настроенного доктора Ботса. А Эйкену нужно было прощение. Наверное. Шэм Акис скорее всего решил сделать этот шаг не только ради себя и собственного благополучия: простить своего обидчика, и бывшего возлюбленного, первого возлюбленного, - как знал Чарльз. И это стало ясно из его настойчивой просьбы позволить ему увидеться с Адэхо. И, наконец, доктор Ботс согласился. Вряд ли юноша осознавал, что мужчина по-прежнему нездоров психически, а об этом Чарльз не сообщал никому, кроме госпожи Адэхо, и Гарольда. С Абелайо он предусмотрительно взял слово, что это останется между ними, и ни каким образом не выйдет наружу. Гарольд его не подводил никогда.       Этот старый пройдоха, несмотря на изворотливость и ум, всё же в чём-то оставался честным. Хотя даже честность его была корыстной, по мнению Чарльза...       Вытерпев пару часов "допроса" в кабинете Гарольда, совершенно измотанный и уставший доктор, еле волоча ноги, потащился домой, чувствуя себя при этом не просто выжатым лимоном, а еще и раскатаным скалкой по доске. Гарольд как всегда цеплялся за любое слово, недосказанность и событие. И для чего его так интересовал больной мужчина? Возможно, что Абелайо искал слабые места у своего недруга, хотя тут и без всякой хитрости всё было ясно. Или же он просто сочувствовал Адэхо? Или надеялся, что тот никогда не выберется из клиники? Кто мог знать, что на уме у Абелайо!       Ха! Однако, Чарльз скорее мог поверить в то, что газеты напишут, что в небе над городом летает дракон, чем в сочувствие Гарольда. Уж этого мужчину он знал достаточно, чтобы сделать верные выводы. Он никогда и ничего не делал просто так, на всё была своя причина. Изменить его могла только могила.       Доктор Ботс нахмурил брови. Его озарила догадка, но так как она не имела под собой никаких фактов и подтверждений, он отмахнулся от неё. Но лишь сейчас. Чарльз решил отложить это на следующую встречу. У него был загруженный график и сам он сильно устал, чтобы возвращаться специально, чтобы выяснять что либо. Да и всё нужно было делать в своё время. Этот вопрос он задаст при случае.       Всё, что требовалось на ближайшее время, он выяснил, и теперь спешил домой, чтобы поужинать в компании Энни, своей супруги, и Арчи, старого лохматого кота. Их единственный сын давно съехал от них, заявив, что желает самостоятельно строить свою карьеру, и хотя и пошёл по стопам родителя и выбрал профессию доктора, однако в одночасье свернул с "верной дорожки" и подался в "благотворительность", как это называл Чарльз. Энни благоразумно промолчала на это заявление их сына, а Чарльз, глядя на неё, ворча, дал своё благословение. Видимо, молния не бьёт в одно дерево дважды. Энни-то вообще ко всему относилась философски, она была женщиной спокойной и рассудительной, заражая этим и своего любимого "Чарли". А так как её рассуждения часто оказывались верными, то доктор Ботс, наблюдая за ней, и сам научился усмирять гнев, укротив свой вспыльчивый нрав, и прежде, чем что либо сказать или сделать, хорошенько подумать и принять взвешенное решение. Конечно, он и сам доходил до верных решений, но для этого теперь требовалось гораздо меньше эмоциональных затрат, да и давались они легче, когда его ум со временем стал пластичнее.       Возможно, некая мудрость приходит с годами, иногда она достается людям и в раннем возрасте, а некоторые не познают ее никогда. Доктор Ботс мудрым себя не считал, но стремился обрести эту самую мудрость. Пока в этом преуспела его супруга, за что он ее любил и уважал. А вот Роберт всегда был резким, упрямым, и принимал решения спонтанно и поддаваясь порыву, не перенимая опыта родителей и игнорируя их поучения. Хотя в основном его поучал Чарльз. Чтобы не пользоваться именем отца, Роберт взял фамилию матери. А чтобы не обидеть отца, сообщил ему об этом за очередным совместным обедом. А вот ужинали они в тот день уже вдвоём, с Энни, если не считать старого Арчи, возлежащего на диване и ленивым взглядом наблюдающего за суетой своих хозяев. Вот уж кто был поистине мудр! Роберт съехал.       Доктор Ботс, едва он оказался дома, в уютном и родном тепле, то поспешил поприветствовать свою супругу. Энни он обнаружил в компании гостя. Едва завидев его доктор Ботс оживился, позабыв об усталости и заботах, он обрадовался, но вида не показал, а лишь настороженно произнёс:       - Добро пожаловать домой, Роберт. Долго же ты нас не навещал.       - Извини, отец, - Роберт в ответ шагнул навстречу, и остановился в ожидании дальнейших действий отца. Доктор Ботс не стал изображать из себя обиженного родителя, он слишком долго не видел сына: наблюдая доброжелательное выражение на бледном лице Роберта, доктор Ботс приблизился и сжал его в объятиях, похлопав по спине ободряюще, чтобы показать, что "не стоит так переживать".       Расчувствовавшийся доктор Ботс всё же одержал победу над собственными эмоциями и поприветствовал и Энни, уточняя, будет ли поздний ужин или он уже опоздал. На что получил совместное с сыном приглашение к столу, и они все втроём прошли в небольшую, но уютную столовую, как это было раньше. Словно семья воссоединилась. Именно за ужином доктор Ботс и узнал все новости, с которыми к ним пришёл Роберт. Конечно же, самой важной из них была та, в которой сын намеревался создать собственную семью - он решил жениться. И можно было бы сказать:"Наконец-то!" Ведь и Чарльз, и его Энни дожили до возраста, когда уже хотелось повозиться с малышами, под которыми подразумевались внуки. Однако, Роберт не привёл с собой избранницу и это насторожило доктора Ботса, но следующая новость его несколько ошеломила - избранницу сына он знал. Впечатления от услышанного были двоякие, и Чарльз пару минут молчал, переваривая эту информацию. Молчали и сын, и Энни, они даже прервали трапезу и воззрились на отца и мужа, словно ожидая его решения: одобрения или неприятия.       - Что ж, своеобразный выбор, - произнёс доктор Ботс, после промедления, продолжив разделять на кусочки еду на тарелке, будто ничего особенного не произошло. - Однако, в следующий раз мы будем ждать твоего приезда в сопровождении будущей жены. Должны же мы познакомиться с ней до намеченной свадьбы. Кстати, вы уже решили этот вопрос?       - Да, через месяц, - флегматично выдал сын, переглянувшись с матерью, словно мысленно просил прощения за слегка опоздавшие новости. Доктор Ботс едва не крякнул, но выразительно хмыкнул, проворчав под нос:"Однако!"       - И вы мне даже ничего не скажете? - настороженно уточнил Роберт.       - По-моему, ты достаточно взрослый, чтобы решать подобные вещи. Это твой выбор. Что тут скажешь? И если ты считаешь, что для тебя так будет лучше, и если ты счастлив...       - Я счастлив, - прервал его Роберт не задумываясь. Доктор Ботс улыбнулся, заметив, что и Энни прячет улыбку за маской спокойствия.       - Тогда остаётся тебя только поздравить, Роберт. Мы будем рады, если ты нас познакомишь. Если честно, в силу известных причин, я знаком с госпожой Хэррит, но разве она не отошла от дел? До меня доходили вести, но я бы хотел узнать всё от тебя.       - Игнесс уже лучше. У неё были проблемы со здоровьем, но сейчас ей намного лучше, - пояснил Роберт скорее матери, нежели и без того осведомлённому отцу.       - Замечательно, - доктор Ботс отложил столовые приборы и с серьёзным видом посмотрел на сына. - Я действительно рад за тебя, и за неё. Если ты хотел моего благословения, а от матери, как я посмотрю, ты его уже получил, так вот - мой тебе ответ: даю согласие. Выбор твой я одобряю, и не вижу смысла препятствовать в чем либо.       - Спасибо, отец, ты же знаешь: это действительно важно для меня, - ответил Роберт, явно преисполненный радостью. Наконец-то, он мог облегчённо выдохнуть про себя, и успокоиться. Ведь он так переживал из-за предстоящей реакции родителей на его решение жениться на Игги; конечно, это ничего не меняло, но всё же получить одобрение и наладить отношения с родителями для него было очень важно. Роберт тяжело переносил все эти годы их, по сути, глупое разногласие. И он действительно соскучился по вот таким уютным беседам в кругу семьи. Вечер воистину удался.

***

      С того самого ужасного дня, когда произошло наихудшее в жизни Шэма событие, прошло чуть больше года, но воспоминания всё ещё были свежи.       Как сейчас, Шэм отчётливо помнил те беспокойные, наполненные тревогой и душевными терзаниями дни. Помнил, как Уильям объявил, что уедет раньше, чем сам Шэм с семьёй покинет дом Абелайо, и эта новость расстроила его ещё больше, хотя казалось, что куда уже хуже. И действительно, Шэму удалось проводить и его и Лайза, напоследок договорившись не терять друг друга из вида, и обязательно поддерживать связь письмами. Шэм всё ещё не мог тогда переносить прикосновения кого-либо, но, несмотря на это, Вилли он сжимал в прощальных объятиях крепко и продолжительно, сдерживая подкатывающие к уголкам глаз слёзы. Словно они уже никогда не увидятся, словно теперь всё изменится и их пути окончательно разойдутся: Шэм боялся, что Вилли окончательно примет "наследие" Абелайо и отдалиться от него.       Вообще, Шэм старался держаться молодцом, чтобы никого более не беспокоить и лишний раз не напоминать о произошедшем. Его раздражали надуманное им самим сочувствие и жалость, которые он подозревал в любом человеке, обратившемся к нему с тем или иным вопросом или просьбой, даже самой пустяковой. Полагая, что каждый знает о произошедшем, он стал чрезмерно подозрительным и недоверчивым, отрешённым от реальности, избегал всех, доводя эти качества до крайности.       И после таких изменений, и после трагического для Шэма отбытия дорогого его сердцу Вилли, - которое казалось Шэму слишком быстрым, а их прощание сумбурным, и очень похожим на "разрыв отношений", - господин Абелайо всё же настоял на осмотре, а точнее беседе с доктором. И Шэм уступил, поддавшись крохам здравого рассудка, что ещё оставались в замутнённом негативными эмоциями сознании, и ещё уговорам... Кэрри. Да, этот парень умел уговаривать.       Тогда он впервые столкнулся с доктором Ботсом. Они разговаривали, мужчина был ненавязчив и располагал к себе, и Шэм сам не понял, как поделился с ним наболевшим, и даже немного всплакнул. Что там, он ревел, как никогда прежде, но после этого ему стало легче. А после нескольких последующих встреч с доктором Ботсом, Шэм почувствовал себя увереннее. Он ничего не забыл, и не стал вмиг прежним, беззаботным и отчасти наивным парнем, просто принял и внутренне переборол, перемолол этот тёмный эпизод своей жизни; перешагнул это событие, как гнилой порог на своем жизненном пути. Ничего уже было не вернуть, и не исправить, а вот дальше нужно было жить, и было ради чего. Точнее, ради кого. Именно об этом и многом другом они беседовали с доктором Ботсом.       Эпизодически Шэм приезжал в дом Абелайо, когда туда возвращался Вилли. А вот Лайз предпочитал оставаться в Академии, он как-то отстранился, избегал упоминаний о произошедшем, видимо, опасаясь за душевное равновесие Шэма, и лишь спустя год отважился на беседу с доктором Ботсом, следуя не уговорам, а просьбе Шэма о необходимости этой встречи. О чем они говорили, Шэм не узнал и, возможно, никогда не узнает. Но впервые после этого Лайз ему искренне улыбнулся без опаски и оглядки. И это не могло не радовать.       Оставалось только увидеться с Эйкеном. Про себя Шэм продолжал называть его по имени, словно тот по-прежнему оставался очень важным для него человеком. Уильям не мог понять этого его отношения к своему... обидчику, - Уильям всегда в присутствии Шэма называл Адэхо "обидчиком", будто опасался лишний раз напоминать о насилии. Однако Вилли благоразумно умолкал, стоило только Шэму попросить его "не давить на больное". И всё возмущение Вилли моментально сдувалось под натиском суровых и укоризненных взглядов Шэма.       И вот, в одну из последних встреч, Шэм попросил доктора Ботса о встрече с Эйкеном. Конечно же, о факте наличия у доктора Ботса в пациентах Эйкена, ему сообщил господин Абелайо. А вот откуда последний знал об этом, Шэму оставалось строить лишь догадки: вероятно, что господин Абелайо, будучи знаком с господином Брюне, посоветовал ему поместить зятя в лечебницу к доктору Ботсу? Хотя Вилли предположил, что "старикан как всегда что-то задумал", и Шэм пожимал плечом, отказываясь спорить с ним.       Напоминанием о былых чувствах между ним и Эйкеном оставалась подаренная мужчиной вещь, а точнее кулон с всё ещё бурлившей в нём плазмой. Шэм его не носил, но сам не зная для чего берёг, пряча в ящике стола. Вилли об этом не знал, и Шэм ему не говорил.       Их с Вилли отношения стали более спокойными, умиротворёнными: словно бушующее море, пережившее шторм, и теперь дарующее мореплавателям безопасный дальнейший путь по своим волнам. Они и плыли, не забывая рассказать о своей жизни вдали друг от друга в еженедельном письме. Несмотря на то, что письма они слали каждую неделю, но приходили они по-разному, в различные сроки, так как путь их был не близким. И поначалу они отписывались о всякой ерунде, упоминая о чувствах друг к другу лишь шутливым "дорогой" и "любимый". Но с каждым разом послания становились всё длиннее и откровеннее, выдавая нетерпение перед их предстоящей встречей. И Шэма переполняли эти живые и яркие эмоции, чувства и желания; но и Вилли, что можно было понять по содержанию писем, едва сдерживался. Эти периоды вынужденного одиночества были самыми непростыми. И каждый из них спасался по-своему: Вилли погружался в учебу, а Шэм в работу, и лишь в ночные часы они могли отдаваться самоудовлетворению, каждый думая о своём партнёре. Как-то в очередном письме, не удержавшись, Вилли первым признался в этом Шэму, и с тех пор их переписка стала более откровенной и чувственной.       В том злополучном году ему не удалось поступить в местную Академию, и Шэм решил устроиться на работу, игнорируя предложение от господина Абелайо о помощи в поступлении. Еще перед отъездом семьи Шэма и его самого из дома, господин Абелайо не раз предлагал свою помощь, но Шэм посчитал, что и без того получил более чем достаточную поддержку. Помимо этого у него имелся счёт, где у него скопилась довольно внушительная по его меркам сумма, которую он заработал. Квартиру он передал в пользование одному из выпускников "Доброго дня", так как более он в ней не нуждался. Вместе с ней, он желал избавиться и от оставшихся там воспоминаний.       По отъезду с теперь уже своей семьёй, - матерью, братом и чересчур заботливым дядькой, - Шэм успел попрощаться и с Игги, и с Крэгом, обещая "не забывать и писать письма". И уже покидая город, Шэм с тоской вспоминал прошлое: и его жизнь в приюте, и его обитателей, он вспоминал и озорника Дэми, и ворчливую Пейту, и прочих, и даже свою неудобную старую скрипучую кровать. И его сердце стучало быстрее от этих, как оказалось, пусть и обыденных, но очень дорогих ему воспоминаний.       Как странно, что всё, что раньше было повседневной обыденностью, теперь он расценивал, как самые ценные вещи, запавшие в душу, сохранившиеся в сундучке памяти под пометкой: "бесценные". Это всё было позади, уходило в прошлое, оставляя в душе лишь тоскливый след.        Сейчас же у него была новая жизнь. Более года Шэм жил с матерью и братьями в их небольшом домике в чужом ему городе, к которому он привыкал очень долго и лишь сейчас мог смириться с жизнью здесь. Он работал в конторе своего дядюшки Артура, которому Шэм симпатизировал, и с которым они довольно быстро нашли общий язык, впрочем, как и со старшим братом. Артур был серьёзным, добродушным и отзывчивым человеком, несмотря на часто задумчивое и хмурое выражение лица, но увлекшись разговорами сразу веселел и бывал крайне интересным собеседником. Словно его постоянно что-то тяготило, но он забывал об этом, общаясь с племянниками и сестрой. А вот Акис был его противоположностью: его можно было охарактеризовать, как саркастичного и беззаботного весельчака, оптимиста, и ту ещё занозу. Он постоянно вертелся рядом с Шэмом, часто веселил его шутками или дурацкими выходками, и смеялся. Он не давал Шэму скучать, и в то же время никогда не надоедал. Даже его частое присутствие рядом никак не раздражало Шэма, хотя Акис своим несдержанным и насмешливым разговором мог любого довести до вспышек гнева. Возможно, что он напоминал Шэму Вилли.       Едва они год назад приехали к дому Хэйвудов, к дому его настоящих родителей, как навстречу им вышел худощавый молодой паренёк, который показался Шэму внешне схожим с Вилли. Это сходство так сильно поразило Шэма, что он не сразу ответил рукопожатием на уверенно протянутую улыбчивым юношей руку. Очнувшись же от ступора, Шэм просто обнял его, не задумываясь, словно ощутив близкое родство, благодаря этой его схожести с Вилли. И это положило начало их хорошим отношениям.       На семнадцатилетие брата, Шэм даже вручил ему часы, ранее отданные (подаренные, но Шэм не хотел так думать об этой дорогой вещи) ему господином Абелайо. Сколько же восторгов Шэм наслушался в тот день! Он действительно души не чаял в своем брате, поверив в рассказы Артура о своей детской привязанности к Акису. И именно это имя брата Шэм выдал, попав в приют, которое и приняли за фамилию. Однако, сменить привычное собственное имя Шэм не пожелал; его слух резали попытки матери обращаться к нему как к "Сэмюэлю", и вскоре, после короткого и сдержанного разговора, женщина смирилась с его желанием. За всё время он так и не смог полноценно воспринимать её, как мать, родную и близкую, в полном смысле этого слова, но чувствовал, что и между ними таял лёд отстранённости и отчуждения. Отношения между ними, несомненно, становились лучше.       В конторе Артура Шэм очутился на своем месте, ему все нравилось и он даже засомневался, стоило ли идти учиться на следующий год в Академию, но и Артур, и Акис его убедили в необходимости поступления. А неугомонный Акис ещё и настоял на совместной подготовке к экзаменам, и вечерами они, сидя за столом бок о бок, штудировали необходимую литературу. И в эти моменты, Шэм вспоминал дни учёбы в приюте с Вилли: когда-то вот так же они с "другом" сидели рядом в общей спальне и готовились к уроку Крэга.       Младший брат Шэма, Кайден, несмотря на их первую непринуждённую встречу, относился к нему с опаской, и всё держался ближе к матери, но спустя время и он привык к новому члену семьи. Кайден редко обращался к Шэму, но уже перестал стесняться и сторониться старшего брата. Пожалуй, он дольше всех привыкал к Шэму. Это его поведение Шэм списывал на то, что он и сам стал отстранённым и замкнутым, после случая с Эйкеном, и Кайден словно почувствовал нечто неладное, и поэтому сторонился изменившегося брата.       Так дни тянулись в новой для Шэма повседневности, и неприятное событие прошлого постепенно утрачивало свою яркость. У Шэма появились новые заботы и ответственность, общее с Артуром и Акисом дело полностью захватило его, но иногда, открывая ящик своего стола, он вспоминал об Эйкене, обнаруживая внутри ящика подаренный ему кулон. Вспоминал прошлое. И закрывал ящик.       Его сердце принадлежало Уильяму Абелайо, и в нем больше не осталось места для Эйкена. Он постепенно стирался из памяти. Эйкен оставался в прошлом Шэма Акиса, не имея прав на его будущее. Но осталось одно дело, которое он должен был довести до конца: Шэм ощущал потребность отпустить Эйкена из своей жизни навсегда. Они должны увидеться и поговорить. Об этом он и попросил доктора Ботса, когда приезжал последний раз к Вилли в дом Абелайо.       Странно, но и в этот раз с ним вызвался ехать Артур. Каждую поездку в дом Абелайо Артур словно оживал и отметал все возражения Шэма об отсутствии необходимости в сопровождении. Порой у Шэма возникало ощущение, что Артур радовался этим поездкам больше, чем сам племянник.       И вот они оба, Шэм и Артур, прибыли в дом Абелайо, и первым его встретил улыбающийся искренне Уильям Абелайо, повзрослевший и возмужавший с их последней встречи. Шэм с долей зависти отметил, что Вилли еще немного раздался в плечах и стал почти на голову его выше, что было, по его мнению, крайней несправедливостью со стороны природы. Он же так и оставался всё таким же невысоким и худощавым, более схожим по комплекции со своим братом Акисом. Волосы Шэм отпустил и не стриг в угоду Вилли, и чем-то напоминал молодую копию дядюшки Артура, в отличие от Шэма выглядевшего мужественно. Тот снисходительно посмеивался, считая этот поступок чудачеством и стремлением племянника во всём походить на своего дядю, и что втайне тешило его самолюбие: парень тянулся за ним и это радовало Артура, хотя внешне он и скрывал и не проявлял так явно свои схожие на отцовские чувства.       Артур вообще редко проявлял свои искренние чувства, особенно к любимым людям.

***

      В тот самый момент, когда долгожданные гости приехали, Кэрри отчитался господину Тиво о предстоящих закупках и наличие продуктов на складе при кухне. Его весь день допекал один наглый и прилипчивый грузчик из нанятых пару дней назад по указанию господина Тиво. Парень отчего-то взъелся на помощника управляющего и решил довести его своими пошлыми шутками. И вроде бы Кэрри привык перебрасываться с остальными таковыми шутками, но все участники всегда понимали, что все они лишь дурачились. Но этот наглец был настойчив и агрессивен. И неприятен Кэрри. Поэтому он как мог избегал общения с этим типом. Сегодня же за Кэрри даже заступился главный повар, прервав зарвавшегося парня. Тот лишь зыркнул в сторону Кэрри так, что по его спине промчался табун мурашек и вышел из кухни. Этот взгляд, брошенный ему напоследок не предвещал ничего хорошего, наоборот, Кэрри ещё больше стало не по себе. Он поёжился, а один из ребят, разгружавших товар, похлопал его по плечу, успокаивая словами о том, что "у парня, видимо, выдался хреновый денёк". Кэрри пожал плечом, раздражаясь. Даже если и так, и у придурка хреновый день, то причём тут он - Кэрри? И чем он так мог досадить этому мерзавцу? Он всегда и со всеми вёл себя одинаково...       Пожалуй, кроме одного человека. Но, к сожалению, как обычно, этот самый человек не испытывал схожих с ним чувств. Все привязанности, бывшие до его появления в жизни Кэрри, казались нелепыми и надуманными, и не имеющими ничего общего с конкретно этим человеком. А ведь и начиналось всё несерьёзно. Когда Кэрри осознал свои чувства, поначалу пытаясь отмахнуться и не желая их признавать, то был ошеломлён, а потом подавлен. Вернее, раздавлен суровой действительностью, почти уничтожен. Он тихо, наедине с собой, как пёс, зализывал свои душевные раны, которые после каждой столь редкой и желанной встречи с любимым, не заживали, а становились всё больше. В какой-то момент, он смирился, так и не решившись признаться в чувствах своему любовнику, решив оставить всё как есть. Ведь он никогда всерьёз не верил в подобное, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. Да и не станет его любимый менять свою жизнь, также, как и Кэрри не станет менять свою.       Согласился бы Кэрри, предложи ему Артур, переехать в свой город? Нет, конечно, нет. Кэрри был предан Абелайо. Однажды тот спас его от ужасной ошибки, от ужасной жизни, от ужасного будущего, и буквально подарил новую жизнь. Так как мог, подарил, но Кэрри это ценил, расплачиваясь добровольно своей преданностью.       В последнее время его часто спрашивали не заболел ли он, хорошо ли он себя чувствует, и даже господин Тиво предложил Кэрри взять отпуск на недельку, обещая переговорить с господином Абелайо. Это искренне удивило Кэрри, оказалось, что многие переживают за его состояние, и осознание своей значимости для окружающих согревало его душу. Как ни странно, но прежней любви он к господину Тиво не чувствовал, лишь уважение. Тот переехал в дом Абелайо, по настоянию хозяина дома, вместе с новоиспечённой женой, - женщиной одного с Тиво возраста, - которая также получила здесь работу на кухне. Она была вполне обычной, доброй и милой, и Кэрри даже не мог отыскать и крох ревности к этой тихой женщине, чувствуя облегчение от отсутствия неприязни к ней. Спустя короткое время Кэрри подружился и с ней, считая глупым враждовать из-за надуманных причин. Больше всех его спокойствию в отношении Тиво удивились работники кухни: вся эпопея с "влюбленностью" Кэрри развивалась на их глазах, и вдруг концерт внезапно прекратился, рассыпался на глазах у изумлённой публики, а главный герой поблек, уйдя со сцены.       Так или иначе, изменили его еще и события, произошедшие в этом доме с его обитателями, с Шэмом, к которому он по-дружески привязался и теперь изредка переписывался, осведомляясь о его теперешней жизни. И радовался, что парень всё же нашёл в себе силы и смог пережить личную трагедию. Пусть не без вмешательства доктора, но всё же. Кэрри долго и сам не мог прийти в нормальное состояние, переживая всё глубоко внутри и пряча истинные чувства от остальных, и от Шэма тоже. Он всегда дурачился и шутил, чтобы поддержать хоть как-то всех и каждого. Но теперь и ему стало легче от того, что в последнем письме ему сообщал Шэм. Со дня на день он должен был прибыть сюда, в дом Абелайо. Уильям Абелайо уже прибыл пару дней назад и явно ждал своего Шэма, внешне проявляя нетерпение и нервозность. Кэрри же и сам все эти дни проводил, как на иголках, ожидая приезда друга. И, конечно, его дяди.       Однако, Артур мог и не приехать. Каждый приезд Шэма, не частый, заставлял Кэрри нервничать и тревожиться. Ведь Артуру всё могло надоесть. Он никогда не проявлял серьёзности в их отношениях. Да и в целом, их и не было, этих самых "отношений". Был секс, горячий и умопомрачительный. И всё. Артур пытался всё перевести в игру, как и Кэрри, пафосно и явно шутливо называя его своей "любовью" и "жизнью". Но ведь никто из них не считал это серьёзным, ведь так?       Кэрри считал, что Артур поступал так, как и он сам всегда делал. Шутил и дурачился, как подросток. Артур был открытым, весёлым, честным. И сперва Кэрри относился ко всему, как к приятному времяпрепровождению, но Артур всерьёз запал ему в душу. Понимая, что ничего ему не светит с Артуром, Кэрри впал в тоску и отчаяние. Он, как преданная собачка, ждал приезда Артура, не вступая в любовную связь ни с кем другим, да и не хотел он никого, кроме своего любимого Артура. Заколдовал его что ли этот разбойник?!       Артур ему ни разу не прислал ни единого письма. Что же.. А чего собственно ожидал Кэрри? Признаний и брошенного к его ногам мира? Как в дурацких театральных постановках, что когда-то проводили в таверне в его деревушке. Кэрри вздохнул, вспоминая, как он по-малолетству даже плакал, сочувствуя героям пьес. Теперь это казалось смешным и пошлым.       Мысли о том, что у Артура там, в том далёком и незнакомом ему городе, могла быть женщина, терзало его сердце безумной ревностью, и он как мог отвлекался от этих мыслей погружаясь в работу с головой, удивляя господина Тиво, и всех остальных работников. Он злился на себя самого, и выл по ночам от отчаяния и безнадёги.       Наводя порядок на складе, он вспомнил того наглого парня, нагрубившего ему и намекнувшего на доступность Кэрри и его задницы. А Кэрри пожалел уши мелких поварят, не ответив и не заткнув хама, как следовало, на доступном тому языке. И без того словно кошки скребли на сердце, ещё этот придурок лез к нему, явно и грубо намекая на быстрый перепих. Таких Кэрри часто встречал, но не всем так легко доставалась его задница. Об этом он, конечно, умолчал, зыркая в ответ наглецу с презрением. Очевидно, что обо всем этом стоило пожаловаться, но Кэрри не хотел никого впутывать в свои проблемы. Он искренне верил, что может справиться с подобным. Ну, не решиться же этот недалёкий парень с ним связаться всерьёз?! Злобное от бессилья гавканье - это единственное, что оставалось негодяю. А шавок Кэрри никогда не боялся.       - Ну, привет, малыш, - услышал Кэрри позади себя и почувствовал, как чьи-то руки опустились ему на задницу. Кэрри нахмурился и распрямился, бросив перебирать упакованную партию новеньких полотенец в ванные в гостевых комнатах, которые пришли с небольшой задержкой.       - Обиделся? - нагло усмехнулся парень, прижимая к себе за талию спокойно взирающего на него исподлобья Кэрри.       - Как ты сюда попал? Кто пустил? - спросил Кэрри, не сдерживая раздражения и ожидая повода вмазать наглецу. Ох, как у него чесались кулаки, которые он с силой сжимал, заготавливая однозначный ответ для наглой морды, вытянув руки вдоль напряжённого тела. Парень разулыбался с оттенком презрения и вседозволенности. Это даже немного удивило Кэрри, и он скривил уголок рта: неужели он казался вот настолько доступным?       - Просто пришёл увидеть тебя, а на кухне никого, вспомнил, что ты на складе всё время торчишь, спустился сюда и точно! - он говорил, понижая голос до отвратительного мурлыканья, потянувшись носом к уху Кэрри. Совсем не так, как делал Артур. Кэрри тут же закипел от накатившей на него ярости, он разозлился и, осторожно отодвинув одной рукой ничего не подозревающего наглеца, молча и со всей силы, резко ударил его снизу вверх в челюсть другой, сжатой в кулак. Тот, запрокинув голову, и взмахнув руками, неуклюже и с грохотом завалился на спину на ящики и коробки. И замычал, медленно потирая место ушиба и приходя в себя.       "Черт, одного удара мало!" - разочарованно подумал Кэрри, придумывая пути отступления. Или нападения. Ударить? Чем? Рука ныла и зудела, словно её размозжили молотом, отдавая болью аж в плечо.       - Хорошая попытка, сучка! - проворчал зло парень, потирая челюсть и медленно, с шумом и скрипом ящиков, поднимаясь с места. Кэрри вздрогнул, но нахмурил брови, не поддаваясь панике. Никто его не тронет, кроме Артура. Даже если он тому и не нужен.       - А теперь иди-ка сюда, - сплюнул на пол кровь. - Блядь, чуть зуб не выбил! Шустрый! Но ничего, мне даже нравится!       - Пошёл ты, - зашипел Кэрри и подхватив ближайший ящик, с болью в сердце за хранящиеся в ней бутыли с молоком, швырнул в нападающего. Ох, и влетит ему от Тиво! Да и похуй!       - Спятил?! - простонал парень, под разбитыми бутылями и ящиком, утираясь от молока и стряхивая осколки, но тут же напрягся. Кэрри уже был рядом и приставил часть разбитой бутыли к его шее с совершенно безумным взглядом. - Эй! Ну, ты чего?!       - Только попробуй еще раз ко мне подойти, или заговорить, или вообще показаться на пороге этого дома, я тебя на мелкие части порежу, сволочь! - шипел ему в лицо Кэрри. Казалось со стороны, что у него окончательно поехала крыша. Он провёл по щеке замершего и взбледнувшего лицом парня острой частью разбитой бутылки, тот ойкнул, а из разреза показалась кровь. Кэрри оскалился совершенно безумно и радостно. - Тебе всё ясно? Вали, пока я добрый!       - Ты ненормальный! Псих! - выкрикнул парень, уползая от него спиной, и подскочив, бросился к лестнице и выходу. - Да пошёл ты, блядь, вместе со всем этим проклятым домом!       Кэрри сел на пол и закрыл лицо рукой, всё ещё удерживая часть бутыли в другой. Его трясло. Он не смог сдержаться и кинулся на человека, а ведь господин Абелайо подобного не одобрит. Но он не мог, не мог не сопротивляться... Словно никто не имел права прикасаться к этому телу, кроме Артура. Ведь это единственное, как он считал, что было нужно Артуру, и это единственное, что Кэрри ему дарил, не ожидая в ответ большего, да и не веря в это самое большее. И вот, какой-то мерзавец пытался украсть у Артура нечто, принадлежавшее только ему. Именно так рассуждал Кэрри. Словно он защищал свою собственность. Однако, пострадала чужая. Он укокошил целый ящик бутылей с молоком, наворотил на складе хрен знает какой беспорядок. Хотя пара бутылей остались невредимыми. Нужно было собраться и, наконец, встать с пола и навести порядок, а потом заказать еще один сраный ящик, и...       - Чёрт, - шмыгнул громко носом Кэрри, утирая его и прикрывая глаза. Он расклеился морально, но всё же поднялся с места. И отбросил в груду осколков тот самый,что он держал в руке.