Скажи, что любишь меня, еще раз!

Что Тодороки чувствовал в тот момент, когда дверь закрылась, и он остался совсем один? Страх приближающейся смерти? Жалость к самому себе? Вину за глупый поступок? Он и сам точно не мог ответить ведь тогда все разом смешалось в одно. И единственное, что ему хотелось — исчезнуть. Все это наносило дикую боль: дурацкое ханахаки, наивная любовь, тот ужасный поцелуй и слезы Мидории. Он не хотел об этом вспоминать, но каждый раз мысли возвращали его к этому. И снова и снова мальчик прогонял всю ситуацию по новой. Мучился. Тодороки мучился от кашля, цветов, которые просто лезли из его глотки, от всего, что он сейчас натерпелся. Его пробирало. Внутри все будто бы содрогалось от чувств, кричало и ныло. И каким-то невероятным образом эта боль шла от сердца, будто бы по каким-то причудливым дорожкам расползалась по всем органам, ослабляла руки и ноги и доходила до слезных желез. И поэтому так тянуло заплакать. Но он специально все сдерживал в себе. Нельзя было сейчас разрыдаться как жалкая пятилетка, нельзя было дать волю таким эмоциям. Просто потому что Шото все еще боялся, и где-то в глубине души надеялся, что Мидория еще откроет эту дверь. Нельзя было, чтобы тот застал его таким. Он не хотел выглядеть слабым в глазах друга. И пусть он до этого и говорил, что это нормально плакать, что, скорее всего, все герои пускают слезы. Шото вновь посмотрел на дверь и в тот самый миг понял, что Мидория не зайдет. Вообще никогда. После такого, после этого противного поцелуя ни о каких милых разговорах, ни о какой дружбе и даже о простых встречах и речи идти не могло. И вот тут и пробило на слезы. Он съежился, сел на пол положил ладони на шею и стал драть ее ногтями. Противно. Противно от самого себя, от поступков, которые он сам же и сделал, от чувств, которые он испытывал. Он хотел задушить себя от стыда и этой боли. — Я такой дурак! — вскрикнул вдруг он, захлебываясь в потоке слез. И тут же наружу запросились и лепестки. Тодороки тяжело закашлял, сразу же подставил ладони ко рту и, содрогаясь, выплюнул почти целый цветок астры. Дрожь вновь прошла по всему телу. Шото съежился, прижал колени к телу и посмотрел в окно. Шел сильный дождь, от чего хотелось грустить еще больше. Он повернулся и хотел было сесть на кровать, но тут же вспомнил то, что произошло здесь пару минут назад, то, как он поцеловал Мидорию, как тот отверг его. «Я люблю тебя как друга», — слова все всплывали в памяти. Все эти слезы, извиняющийся Изуку, который вжимался в его плечо и сжимал футболку.так и лезли в голову и вновь представали перед глазами. Тодороки почувствовал пустоту и одновременно с ней некую тяжелую грусть. Он ничего уже не хотел. Казалось, сама смерть подошла к нему сзади и обняла своими холодными руками. Стало невмоготу от всех мыслей, и он протер лицо руками, чтобы немного отвлечься и подумать о другом. Но этот парень, все эти воспоминания и случившийся конфликт просто не отпускали. И он думал все больше и больше. И стебель астры впивался в органы, высился вверх, мешал дышать. Он кашлял, сплевывал лепестки и надеялся, что в скором времени умрет. Тодороки уже заслужил статус бывшего друга, ужасного сына и неблагодарного наследника. Так что уже было все равно. Единственное, что его останавливало и не давало спокойно умереть — улыбка Мидории. Такая светлая и живая. Он хотел бы вечно ею любоваться. Шото вновь лег на кровать и уткнулся носом в подушку. Из глаз полились горячие и горькие слезы. Какой же он дурак… Он с трудом встал с кровати из-за накатившего кашля. Горло раздирало, и изо рта упорно лезли уже целые цветы, что прямо-таки затрудняло дышать. Шото кое-как откашлялся, восстановил сбившееся дыхание и подошел к зеркалу. В нем отражался он — весь растрепанный и измученный, с лепестками, прилипшими ко всему телу. — Что же я наделал? — спросил он у себя, вновь возвращаясь к случившемуся. — Разве этого хотел Мидория, когда помог мне? Разве он рассчитывал на что-то большее, чем просто дружба? Воспоминания о лучших моментах, проведенных с Мидорией так и хлынули, совсем не желая отпускать несчастного и страдающего парня. Он вспоминал о том, как выдал всю правду о себе Изуку, как доверился ему. А позже их отношения стали развиваться все быстрее. Все больше моментов они проводили в компании друг друга: они болтали за обедом, вместе спасали Бакуго, сдавали экзамен… Казалось, Шото уже успел привязаться к этому маленькому чуду, чего он очень не хотел в начале года, когда они только-только поступили в академию. Но все так резко переменилось, перевернулось в его жизни… Тодороки не хотел заводить друзей или того хуже влюбляться по одной простой причине — их работа слишком рискованная: не известно вернутся они домой или нет, уйдут навсегда или вновь перешагнут порог дома, потеряют любимого человека или погибнут сами. И его стойкие убеждения пошатнул один лишь лучик солнца и все поломал, все разрушил. Наверное, эти отношения, его первый друг и теплые чувства и сгубили его. И поэтому Шото лежал на кровати, давился от нескончаемого кашля, страдал от цветов и щемящей боли внутри. И только сейчас осознание того, что он умрет в ближайшее время пришло и навсегда застряло в голове. Впервые Тодороки почувствовал дикую тягу к жизни и к Мидории… Холодный свет от фонарей на улице уже проникал в комнату и будто бы подсвечивал валяющиеся под ногами лепестки белой астры. А их с каждым кашлем становилось все больше и больше. Тодороки дрожал не то от холода, не то от страха и переполнявших его эмоций. Их дружба рухнула, разбилась как дорогой и всеми любимый чайный сервиз. Все в момент пропало, исчезло. Один лишь миг, поцелуй, лишь одно прикосновение губ убило все, будто бы смертоносный яд растение. Парень не понимал, как мог ошибиться? Неужели все эти намеки вовсе не были намеками? А были обычными проявлениями дружбы, о которой он так мало знал? А он, как дурак, чувствуя как сильно бьется его сердце, как тяжело становиться дышать, и все внутри сжимается от счастья, когда Изуку был рядом, подумал, что его чувства взаимны. Он ухмыльнулся и покрутил в ладони лепесток. Все кончено. Скоро его постигнет смерть…

***

Изуку чувствовал себя ни разу не лучше. Он сидел на полу, прижав руки ко рту и плакал. Ему было больно от того, что его друг теперь умрет из-за безответной любви. А виноват в этом он сам. Именно из-за него Тодороки болеет, именно из-за него он скоро умрет. Он сжался. Тяжело было осознавать, что он был причиной ханахаки и состоянием Шото. — Прости меня, прости, — нашептывал Мидория в своей комнате, будто бы надеясь, что Шото его услышит. Изуку теперь не заботило свое состояние. Мальчик понимал, что с ним он мог что-то сделать еще, в то время как болезнь Шото не могла исчезнуть просто так. Мидория осознавал, что друг медленно умирает, что ему осталось уже немного. И он никак не мог спасти его… Изуку также давился от цветов, тонул в своей болезни, вызванной другим, как он считал, человечком. Но в глубине души что-то нашептывало совсем другое имя. Совсем не того он вспоминал каждый раз, когда прикрывал глаза. Мидория потряс головой. Нет, они лишь друзья, не более. И Изуку не питает к нему никаких других чувств, нет. Мальчик положил ладони на мокрые щеки и уставился в окно. Было уже так темно… и эти тучи делали небо ужасно серым, скрывали красивую луну и звезды. Деревья покачивались из стороны в сторону все сильнее с каждым порывом ветра. Лепестки сбивало тяжелыми каплями дождя, и они быстро улетали прочь. Море вдали бушевало, волны ударялись об берег, а брызги разлетались на мокрый берег, который отсюда казался и вовсе черным. В памяти неожиданно всплыл их поцелуй. Изуку пошатнулся и зажмурился. Он старался выкинуть это из головы и больше никогда не вспоминать, но все было тщетно. Снова и снова Мидория четко видел перед собой ту картину, когда Тодороки прижал его к постели, как он почувствовал, что в груди что-то растаяло при виде смущенного, красного, но все еще такого красивого и уверенного Тодороки. И этот миг, когда их губы соприкоснулись, когда Шото так нежно трогал его лицо, притягивал к себе… «Это было… приятно?» — вдруг подумал Изуку. Мидория вытер остатки слез еще раз и сел на подоконник, грустно поглядывая на бушующую погоду. В то время как в груди все стало так тихо и спокойно, все чувства унялись и осталась лишь какая-то пугающая пустота.

***

На утро Тодороки проснулся слишком неожиданно. Он почувствовал что-то мокрое и липкое под своей щекой. Это была его собственная кровь. Шото тут же вскочил, видя эти красные пятна на подушке, одеяле и по всей кровати. Лепестки валялись по всей комнате: на кровати, на полу, на нем самом. Стало резко страшно. Он встал, но тут же почувствовал нехватку кислорода в легких и стал тяжело дышать, понимая, что эти цветы мешают ему это делать в нормальном темпе. Он с трудом дошел до двери, открыл ее и хотел было направиться в душ, чтобы смыть с себя всю кровь и лепестки, но тут же почувствовал легкое головокружение. Колени подкосились, и он медленно сполз вниз по стенке. Силы покинули его, и тело беспомощно упало на пол в коридоре. — Тодороки! Что с ним? Ребята, только гляньте! — закричали разом некоторые одноклассники, находившиеся на этаже. — Кто-нибудь, позовите Исцеляющую девочку! — приказала Яойорозу, примчавшаяся на крик как самая настоящая староста. — Мальчики, занесите его пока в комнату, положите на кровать. — Яойорозу, — Серо положил руку на плечо Момо и показал куда-то вглубь комнаты, — Посмотри на это. Девушка зашла внутрь и тут же ошарашенно встала прямо посреди белых лепестков. — Только не говори мне, что это твое, — Момо тихо прошептала, будто бы обращаясь к Шото и с испугом посмотрела на мальчика. Он все еще лежал на полу без сознания и еле дышал. И тогда стало жутко. Буквально через пару секунд о случившемся узнали и остальные. И хуже всех чувствовал себя Мидория. Он не мог перестать винить себя за случившееся. «Прости меня, прости, — все повторял Изуку про себя, смотря на мертвенно белое лицо мальчика, который все еще был без сознания. — Ты умираешь из-за меня, прости, Тодороки».

***

Тодороки открыл глаза и тут же поморщился от яркого света. Он явно был не в коридоре да и вовсе не в общежитии. Шото аккуратно повернул голову в сторону и тут же почувствовал, что за ним потянулись какие-то провода. Он вздохнул, и тут же заметил на себе и кислородную маску. Медпункт в школе? Поликлиника? Больница? Где он? Шото попытался приподняться на локти, но какая-то женщина тут же подошла и уложила его обратно. — Тебе лучше полежать. У тебя еще мало сил. — Где я? — спросил мальчик. Женщина замялась, потом как-то несвязанно и тихо ответила, так что Тодороки не смог толком ничего разобрать. Рядом тут же появился другой человек, уже мужчина. Он поправил какие-то трубки и провода на теле Шото и ответил вместо женщины, отправив ее за медикаментами. — Дело в том, что ты упал, потерял сознание в своей школе. Твои друзья пытались привести тебя в чувство, но потом увидели, что вся твоя комната была в окровавленных лепестках. Они решили вызвать скорую. И сейчас ты в больнице. Тодороки тяжело вздохнул. Еще и этого теперь не хватало. — Послушайте, мое состояние и так безнадежно. Нет смысла пихать в меня всякие таблетки, прикреплять провода и трубки. Что с ними, что без них, я все равно умираю, — проговорил Шото, пытаясь снять с себя кислородную маску. — Просто отключите меня от этого всего, я больше ничего не прошу. — Я не могу этого сделать. Без согласия родителей я не могу отключить тебя от всех приборов, перестать давать медикаменты и позволить тебе умереть. Шото недовольно отвернулся от мужчины и посмотрел на тумбочку, которая стояла рядом. На ней стояла обычная ваза с цветами. Но вот они уже были до жути знакомыми. Казалось, он уже видел их где-то и не раз, причем также, в какой-то вазе. Не успел еще Тодороки выстроить логическую связь и придти к ответу сам, как врач произнес: — Твой отец был здесь. Он принес цветы и немного угощений. Он нам и сказал сделать все, чтобы не дать тебе умереть. — Но это же невозможно! — вдруг вспылил Тодороки. — Неужели этот старик не понимает, что ханахаки не лечится?! — Успокойся, кое-что мы и впрямь можем сделать. Хотя бы немного облегчить твое состояние и оттянуть момент смерти. — Нет. Не надо этого. По любому умру, не надо мне же делать еще хуже! Я не хочу прожить последние дни в мучениях и надеждах, пытаясь зацепиться за жизнь, — Шото злился. Злился на этого тупого врача, на своего отца, который опять думал, что делает ему лучше. Мужчина промолчал, боясь ответить что-то еще такому вспыльчивому больному. Тодороки снова попытался снять с себя все приборы, но мужчина тут же оттянул его ладони от приборов. Он теперь тоже злился, был более строгим, чем пару минут назад. — Завтра у тебя операция. Мы попробуем вытащить цветы, — четко и ясно произнес он, стараясь унять свой гнев. Шото оттолкнул врача, который держал его за руки. Он сердито посмотрел на него еще раз и лишь молча отвернулся. Стебель опять впился в плоть, и он беспомощно зашевелил руками. Тодороки с трудом привстал с кровати и быстро стянув с себя маску стал кашлять в ладони. Врач прошел в другой конец палаты, достал что-то из ящиков и протянул Шото какой-то прозрачный пакет. — Лепестки сюда. Мы их утилизируем. Шото простонал от жгучей боли, и на глазах тут же выступили слезы. — Прошу… оставьте меня, — выдавил из себя мальчик, откидывая голову назад и давясь слезами. — Это ты сейчас так говоришь… А как увидишь слезы матери и близких, так сразу попросишь сделать все возможное, — пробурчал врач, помогая Тодороки скинуть лепестки в пакет. — Нет, — спокойно и строго проговорил Тодороки. — не пускайте никого сюда. Особенно отца. Не хочу никого видеть. Хочу спокойно помереть. Врач пожал плечами и однозначно так и не ответил Тодороки. Тот тут же отвернулся от его нахальной (по мнению Шото) рожи и посмотрел в окно. Солнце постепенно садилось. Видимо, он долго пролежал без сознания. — К тебе заходил один паренек… Уже не помню его имя. Но он просил передать тебе это, — врач протянул лист бумаги, свернутый вчетверо. На нем было подписано «От Мидории». — Спасибо, — буркнул Шото, взял листок и развернул. Врач тут же удалился, посоветовав Шото меньше думать о возлюбленной (ах, если бы он только знал, что это была вовсе не девушка) и постараться отдохнуть. Тодороки наплевал на его совет. Он развернул листок и стал читать. «Дорогой Тодороки, Я видел тебя и твое состояние сегодня. Ты был жутко бледным, вокруг были лишь такие же белые лепестки и пятна запекшейся крови. В начале я ничего не понял, как и все. Ребята хотели перенести тебя обратно в комнату, но тут же увидев творившееся там решили, что лучше вызвать скорую. Мы сидели в гостиной, смотрели на тебя и молились, чтобы с тобой ничего не произошло. Ты мог спокойно помереть на наших руках. И нам всем было страшно. Но что еще хуже. Это все случилось по моей вине. Прости меня, я не хотел причинять тебе боль, я не знал, что ты болен мною. И я искренне сочувствую тебе. Я разделяю эту боль от ханахаки с тобой… И еще раз прости. Надеюсь, я еще смогу увидеть тебя. Не умирай так рано, Изуку Мидория» Тодороки откинул голову назад, проговаривая про себя эти слова, написанные Изуку. Как же не хотелось вновь все это чувствовать… Шото сжался, положил листок на тумбочку и лег. Он ощущал, как разрастались цветы в груди, как стебли упирались в легкие, как цветы распускались, и лепестки забивались в сосуды. Наверное, это нормально было думать в такие моменты о своей жалкой жизни. Размышлять о том, что он делал, как он делал, правильно ли или нет… И такие мысли стали только чаще приходить к Шото. Он думал о своей семье, о братьях и сестре, об одноклассниках и, естественно, об Изуку Мидории. О нем просто невозможно было не вспоминать. Наверное, это лучшее, что вообще произошло с Тодороки. Встреча с Мидорией навсегда перевернула его жизнь. И он был даже благодарен. Он вновь закашлял, когда стал вспоминать их безумный, но такой милый танец под дождем, странную подготовку к экзаменам, во время которой они слишком отдались друг другу. Шото снова пришел в себя, снова вернулся из мира грез, когда увидел уже красные, испачканные лепестки. Он тяжело вздохнул, смотря на них и тут же швырнул в прозрачный пакет, который ему оставил врач. Было тошно находиться здесь. Он подумывал сбежать, но понимал, что это очень глупо и не продумано. Тут куча врачей. И он не сможет просто так выйти хотя бы потому что тот урод (врач) явно околачивается где-то рядом. Его запросто поймают за шкирку как котенка и затащат обратно. Стук в дверь отвлек его от безумных мыслей. С какого-то стула встала медсестра, которую он вообще не замечал все это время, и открыла дверь. — Здравствуйте. Я хотел навестить Тодороки-куна, — смущенно и запинаясь пролепетал Изуку. Тодороки увидел его испуганное личико и зеленые кудряшки. «Ты пришел окончательно добить меня?» — застонал Шото про себя и прикрыл глаза. — Знаешь, ему бы лучше отдохнуть. К тому же у него завтра операция, — произнесла медсестра. — Оу, да? Что ж, ладно. Передайте тогда ему, что я… — Пусть войдет, — выкрикнул Шото. Вернее его будто бы что-то заставило так сделать. Мидория тут же дернулся. — Проходи, — медсестра достала из кармана медицинскую повязку и протянула ее Изуку. Мальчик покорно принял ее и кое-как надел ее на рот. Мидория медленно, слегка дрожа, прошел в палату. Тодороки тут же приподнялся на локти и с улыбкой взглянул на мальчика. Внутри все запищало от счастья. — Ты получил мою записку? — спросил осторожно Изуку, подходя к стулу рядом с кроватью Шото. — Конечно. Уже прочитал ее, — Тодороки кое-как сел, облокотившись на подушку и с заботой посмотрел на мальчика. На своего любимого мальчика. Мидория тут же смутился и нелепо плюхнулся на стул. — Ты еще злишься на меня? — вдруг спросил он. Тодороки непонимающе взглянул на него. — С чего бы вдруг? — Ну… Это же все… Ты знаешь, — невнятно произнес Мидория, показывая на лепестки. Тодороки тут же понял, что тот имел в виду и чуть не рассмеялся. Даже в такие моменты, даже после всех ошибок Шото, Изуку чувствовал себя виноватым. — Я не злюсь на тебя. И не думал даже, — Шото взял ладонь Мидории и посмотрел ему в глаза. Его личико было бледным и будто бы неживым, а глазки и нос красными. Видимо, он долго плакал. Переживал за него. — Прости меня, — Изуку вновь пробило на извинения и слезы. Он кинулся на шею к Шото и уткнулся носом в плечо. «Он такой теплый, — подумал Шото поглаживая его по спине и прижимая все сильнее к себе. — Пожалуйста, останься со мной навсегда…» — Мидория, успокойся. Я не виню тебя в этом. Это просто стечение обстоятельств. Но Изуку лишь всхлипнул. Так они и просидели. Мидория лежал на его плече, тихо плакал и иногда что-то шептал. А Тодороки поглаживал его и отвечал, что все будет хорошо, и Изуку кивал, повторяя его слова. Хотя оба знали, что это не так. Вскоре Мидория успокоился и сел обратно. Они вдвоем еще молчали, смотрели друг на друга виноватым взглядом. А потом медсестра подошла к Изуку. — Время прощаться. Придешь к нему завтра, после операции. Хотя я бы на твоем месте была осторожнее. Все же болезнь заразная, — произнесла женщина, коснувшись плеча Мидории. — Да, ладно. А на счет ханахаки… мне самому уже нечего терять, — Изуку улыбнулся и посмотрел на Тодороки. Постепенно умирающего Тодороки. — Пока, Мидория, — прошептал Шото, схватившись за ладонь парня. — Увидимся завтра. — Пока. Пусть операция пройдет успешно. Мидория вынул ладошку из руки Тодороки, развернулся и направился к двери. Он дернул ручку и вышел в коридор. «Ты не кашлял сегодня. А просидели мы несколько часов. Неужели ты кому-то признался и тебе ответили взаимностью? — задумался вдруг Шото. — А может я просто опять вижу не то.» Тодороки откинулся на кровать и уставился в окно. Слабый солнечный свет проникал в комнату. Розовые лепестки сакуры кружили к причудливом танце, медленно опадая на землю. Весь мир будто бы замер вокруг и смотрел только на обычное цветение вишни. Но что-то было особенное в этих лучах, которые подсвечивали частицы пыли в комнате, особенное в лепестках, пролетавших мимо окна. Шото улыбнулся. Он все еще помнил тот день, когда в классе он вдруг стал смотреть на Изуку по-другому, когда внутри все перевернулось, когда первый цветок в груди стал цвести от сильных чувств.