7
11 августа 2018 г., 18:00
Теплый морской ветер дул прямо в лицо. Тодороки и Мидория сидели на мягком полотенце прямо у берега, смотрели на чистую воду, в которой отражались яркие краски закатного неба. Медленно плыли облака, и также медленно садилось солнце. Но с невероятной скоростью Шото все больше и больше привязывался к Изуку.
— Смотри какая ракушка! — воскликнул Мидория и нагнулся к песку. Своими маленькими пальчиками он достал закрученную раковину. Тодороки взглянул на нее, улыбнулся и взял из рук Мидории. Он рассматривал ее причудливый узор в крапинку, необычную форму и мелкие скопления чего-то белого на ней, будто бы какие-то наросты.
— Тебе нравится? — спросил Изуку, поправляя непослушные волосы, которые теребил ветер.
— Да, очень, — Тодороки вновь улыбнулся и положил ракушку рядом с собой, на полотенце. Он потянулся к мальчику и провел рукой по мягким кудрям, — Прямо как и ты.
Изуку слегка покраснел и упал личиком на плечо Шото. Тодороки тут же уткнулся носом в его макушку и вдохнул приятный запах его волос. Пахло терпкой корицей, но в тот момент она показалась такой сладкой, что захотелось даже закусить прядь кудряшек. Но Шото лишь поцеловал его куда-то в голову.
— Мой сладкий, — вдруг прошептал Тодороки, водя пальчиками по спине парня. Мидория вздрогнул, обвил руками шею Шото и обнял его крепко-крепко.
— Не хочу отпускать, — произнес Мидория ему прямо на ушко.
— И не надо. Я тебя тоже не отпущу, — пролепетал Тодороки, обхватывая Мидорию под ребра.
Они сидели и обнимались, водили пальцами по телу друг друга, поглядывали на постепенно темнеющее небо и на маленькие, едва заметные волны. Легкий ветер все еще путал их волосы, теребил ткань их широких футболок и заставлял Тодороки вновь и вновь вдыхать чудесный запах корицы с волос Изуку.
— Мне так хорошо с тобой, — Изуку распустил объятия, чтобы взглянуть парню в лицо.
— Мне тоже, — Шото взял ручки Мидории, притянул их к губам и поцеловал каждую в костяшки пальцев.
Изуку засмущался, но руки не отпустил, а лицо не скрыл.
— Обещаешь, что мы всегда будем вместе? — Мидория посмотрел на Шото с надеждой и особым блеском в глазах.
— После всего, что было? Конечно, Изу. Пока смерть не разлучит нас, — Шото поцеловал теперь плечо Мидории и вновь провел рукой по волосам парня, задел ушко, спустился к скулам и притянул свою любовь к себе еще раз.
Их губы соприкоснулись, и Изуку тут же обнял Тодороки.
Они утонули в своем сладком и таком теплом, таком нежном поцелуе, утонули в своих ярких чувствах друг к другу.
Руки обоих скользили по спине и плечам, а шаловливые пальчики Шото даже проникали под футболку Изуку и там обследовали, казалось бы, тонкое, но такое крепкое тело мальчика.
Мидория с хриплым вздохом отстранился от Тодороки, когда тот вновь попытался углубить поцелуй и когда его руки полностью ушли под его футболку.
— Я еще не готов, — тихо прошептал Изуку прямо в губы Шото, прислонившись лбом к нему.
— Хорошо, милый. Я подожду этот момент. А пока давай насладимся такой звездной ночью, — Тодороки указал на небо, усеянное мелкими скоплениями звезд и уже сменившееся с яркого заката на темноту, поглощающую все вокруг. Вода вдруг тоже стала такой же черной с редкими белыми бликами.
— Давай искупаемся, — вдруг произнес Изуку, снимая с себя футболку и оголяя свое тело. Шото согласился и тоже принялся раздеваться. Когда они оба остались в одних трусах, Мидория схватил Тодороки за руку и потащил в воду. Она все еще была теплой после такого жаркого и солнечного дня.
Они вошли туда, где им было по пояс, и Изуку вдруг брызнул в Тодороки соленой морской водой. Шото заулыбался, подхватил парня под ребра, поднял над собой и швырнул в воду. Мидория полностью погрузился в море, а затем тут же вынырнул и засмеялся. Он снова стал брызгаться в Шото, а тот снова и снова пытался изловить мальчика и окунуть его с головой.
Вдруг Мидория нырнул под воду и исчез на пару секунд. Шото даже заволновался, но мальчик тут же вынырнул рядом с ним и обнял за талию.
— Ты такой классный, Тодороки-кун, — прошептал Мидория подрагивая от холодного ночного ветра. Шото ничего не ответил, лишь подогнул колени, и они вдвоем, потеряв равновесие, плюхнулись в воду, смеясь и обнимаясь.
Как только они снова вынырнули, Шото подхватил Мидорию, поднял на руки и поцеловал его в соленые от воды губы. Изуку обхватил шею Тодороки и ответил на нежный поцелуй.
— Ты не менее классный, Мидория, — Шото разорвал поцелуй и прошептал это прямо в губы мальчику. Изуку вновь засмущался, откинулся спиной назад, и они вдвоем плюхнулись в море, будто утопая в нем, как в своих чувствах друг к другу…
Шото любил придумывать такие моменты у себя в голове. Особенно после сна, когда его сознание еще не полностью проснулось и можно было завуалировать эти придуманные истории под видом снов.
А реальность, к сожалению, оставалась такой же плачевной: те же лепестки, та же болезнь, та же больница и невзаимная любовь к самому прекрасному созданию во вселенной.
Тодороки, представляя, как купается вместе с Мидорией, даже не сразу услышал разговор врача с медсестрой, что были в его палате, скорее всего, приличное количество времени. Но что-то в голове будто бы щелкнуло, он будто бы окончательно пробудился и тут же вник в суть их диалога.
— Цветы были изъяты из груди, но лучше ему не стало. Они почти тут же стали вырастать на старом месте в еще большем количестве. Уже и не знаю, как ему помочь, — проговорил врач, осторожно поглядывая на Тодороки и надеясь, что тот не слышит.
— Думаю, он обречен. Если бы не доводил себя до такого состояния, может мы бы и помогли. А сейчас уже поздно что-либо делать, — ответила медсестра тонким голосом.
— Наверное, он страшно влюблен, раз у него они растут с такой скоростью… Но раз так, надо сообщить родителям, чтобы они были морально готовы. Он может не дожить уже до завтра.
Тодороки услышал шаги и скрип закрывшейся двери. Мальчик открыл глаза и приподнялся. В палате уже никого не было.
«Значит мне осталось всего ничего? — задумался Шото сразу после разговора. — Эх, Мидория, я так бы хотел сейчас быть с тобой и не болеть ханахаки. Я бы сделал все возможное, чтобы и ты, и я были счастливы».
Он вдруг резко схватился за сердце, согнулся и тяжело закашлял. Все его тело вздрагивало при каждом новом порыве, а лепестки так и лезли, так и вылетали.
Тодороки снова выпрямился и посмотрел на кровать. Опять все было испачкано в лепестках и крови. Он вдруг со злостью скинул одеяло, придвинул к груди колени.
Мысли были только о Мидории. Внутренний голос будто бы только и вторил это имя, повторял разные фразочки вроде «ты мне дорог, Мидория» или «я люблю тебя». Перед глазами каждый чертов раз всплывал яркий образ мальчика, его улыбка. В ушах будто бы звенел его смех.
Мальчик тяжело вздохнул. Мысли о смерти все еще витали в голове. И всякий раз он вспоминал о словах врача: «Он может не дожить уже до завтра». Тодороки было не по себе, каждый раз пробегали мурашки, когда он прокручивал диалог сотрудников больницы.
Отчего-то он решил написать маме, предупредить ее о своем состоянии. Ведь она вряд ли знала о том, что его забрали в больницу, и он теперь лежит здесь в ожидании смерти. Шото долго не решался отправить сообщение. То фраза не нравилась, то он начинал зацикливаться над правильностью и уместностью данного слова, то хотел как-то подвести тему к этому. Наконец, когда он все перепробовал в своей голове, Тодороки просто написал матери как есть. «Я умираю. Меня забрали в больницу, и врачи говорят, что мне осталось совсем ничего. Прости меня…»
Ответ не приходил. Скорее всего она еще спала или была занята чем-нибудь.
Шото повернулся на бок, тяжело вздохнул и прижал к себе подушку, представляя уже в который раз, что это Мидория.
— Я люблю тебя, — прошептал он снова, вжимаясь в воображаемого Изуку и вдыхая запах чистого белья.
Он не понимал, как перешел от стадии «я здесь не друзей заводить пришел» к «Мидория, я люблю тебя». Все это случилось слишком быстро, слишком резко. И так болезненно.
Шото улыбнулся. Все эмоции почему-то ушли на второй план, он задумался лишь о Мидории и своей влюбленности к нему. Мысли о смерти даже как-то быстро исчезли. И пусть он понимал, что она уже рядом, он осознавал, что ничего сделать уже не может, рано или поздно она бы пришла. Постучала бы в эту белую дверь его палаты…
Неожиданный стук в дверь его действительно напряг. Тодороки тут же отложил подушку и поднялся на локти. Телефон он куда-то отбросил, совсем забывая о сообщении к маме.
В палату зашел Изуку с какой-то коробкой в руках. Солнечный свет падал на него так, что казалось, будто бы его кожа светилась, а зеленые волосы приобрели какой-то особенный блеск. И эта улыбка… она сияла.
— Я уже попал в Рай раз встретил такого ангела? — Тодороки не удержался и сделал комплимент Изуку. Тот тут же засмущался, отвел взгляд, но подошел к кровати друга и поставил коробку на тумбочку.
— Я тебе кексы принес. Сам испек, по рецепту мамы, — быстро проговорил Мидория и открыл коробку. Запах свежей выпечки тут же донесся до Шото, и он сел на край кровати, поглядывая в коробку на привлекательные вкусняшки. Только вот есть совсем не хотелось. Болезнь заполняла все внутри, и от этого он чувствовал себя сытым. Ханахаки отнимало много сил, и из-за слабости он совсем не хотел дотрагиваться к еде.
— Попробуешь? — Изуку достал один кекс из коробки и поднес ко рту Шото.
Тодороки не смог отказать ему. Такому милому и заботливому. Поэтому откусил небольшой кусочек и был приятно удивлен. Тесто было мягким и нежным, но с горчинкой, кто-то немного переборщил с ванилью. Но от того, что это было сделано руками Изуку, в сердце приятно тянуло, и по всему телу расплывалось сильное чувство любви и привязанности к Мидории.
— Очень вкусно, — сказал Шото и слабо улыбнулся Изуку.
— Тебе понравилось? Это так круто. Я никогда не готовил, честно говоря, но тут что-то нашло… и Урарака еще согласилась немного помочь. Так мило с ее стороны… — Мидория вновь стал что-то бормотать.
— Ты молодец, — похвалил его Шото и забрал кексик из рук смущенного мальчика. — Как там в школе?
Тодороки резко перевел тему, и Изуку еще минуту пытался сообразить и обдумать все.
— Все стабильно. Однако на уроках что-то может пролететь мимо ушей.
— В тебя что-то кидают? Опять Бакуго? — Тодороки непонимающе посмотрел на Мидорию, воспринимая фразу в прямом смысле.
— Нет, нет, все хорошо. Это не то, что я имел в виду. Я просто иногда отвлекаюсь на уроках. Ну, знаешь… ты же в больнице. Я переживаю.
— Это понятно, но тебе надо бы тоже смириться, что меня скоро не станет. Я уже не вернусь в школу.
— Перестань, Тодороки-кун, — Изуку достал из коробки второй кекс и сел рядом.
Шото вдруг резко стал кашлять, и Мидория уж было подумал, что он подавился кексом. Но изо рта Тодороки вылетели лепестки. Изуку тут же заволновался, и мальчику пришлось успокаивать его. Мидория опять лез со своим «прости». И это даже начинало бесить.
Как только Изуку утихомирился, Шото попытался перевести тему.
— Знаешь, я всегда восхищался героями. Даже в какой-то степени и своим отцом, — произнес Тодороки, играясь с лепестком астры в руках. — Но сам я не был уверен, хочу ли я быть героем или нет. Я всегда был рядом с этим миром. Но хотел ли я быть его частью?.. До сих пор я не уверен. Но за меня уже все решили. Да и я особо не был против. Стать героем? А почему нет? Отец вложил в это слишком много всего: свои силы, здоровье моей матери, кучу времени. Я уже не могу подвести. Не мог, скорее.
Все опять свелось к теме скорейшей смерти.
— Перестань говорить так, будто ты умираешь!
— Но я умираю, Мидория. Врачи сказали, что я обречен. Мне осталось пара дней, — Тодороки отбросил лепесток и схватил мальчика за плечи.
Мидория не пошевелился, лишь тихо, едва заметно вздохнул и опустил голову.
— Я все же верю, что с тобой все будет хорошо. У меня есть какое-то хорошее предчувствие, — произнес Изуку и положил ладони на запястья Шото. Он улыбнулся, и внутри Тодороки опять что-то защекотало, расцвело… вновь и вновь он погружался в эти невероятные эмоции и чувства любви и привязанности.
Шото отпустил мальчика и стал подбирать цветы в новый герметичный пакет. Изуку все порывался помочь, но Тодороки настойчиво отвергал его. Не хватало еще ему так сильно заболеть ею. И так было ужасно, что они находятся в одной палате.
— Мне уже ничего не грозит, Тодороки. Я тоже ей болен, успокойся.
— Мидория, хватит. Не хочу, чтобы у тебя было все точно так же. Это чертовски больно, я хочу спасти тебя от этого.
— Но оно же все равно дойдет до такого состояния, как не пытайся, — грустно произнес Изуку.
— Нет. Если вовремя признаться, — заметил Шото и закрыл пакет. Он посмотрел на опечаленного парня и тут же сел напротив него на колени.
— Что случилось? — Тодороки заглянул в глаза Мидории. Они были мокрыми и пустыми, будто бы стеклянными. Но Изуку лишь мотнул головой.
— Мидория? — Шото поднял его подбородок, и Изуку медленно убрал его руку от себя.
— Я просто… не важно… Ты… Я же тебя не спас, — всхлипывая произнес мальчик.
— Забей, — Тодороки встал с коленей и неловко обнял Мидорию. Тот тут же покраснел, но объятия не распустил.
«Люблю тебя, Изу», — проговаривал Шото про себя, пока игрался одной рукой с кудряшками парня.
— Мы не виноваты в этом. Просто так случилось, слышишь? — утешал его Тодороки, поглаживая по спине.
В нем распустились самые нежные чувства. Теперь он хотел ухаживать за возлюбленным всегда, быть рядом, поддерживать и помогать. Обнимать и целовать. Так трепетно, прижимая к себе и чувствуя тепло его тела.
Тодороки вдруг наклонил голову и чмокнул Мидорию в макушку. Тот тут же оттолкнул Шото и залился краской, попутно пытаясь связать какие-то обрывки фраз. Внутри Шото что-то тут же кольнуло, он вновь почувствовал боль от ханахаки.
— Ладно, — Мидория вроде как успокоился и встал с кровати, прямо вплотную к Шото. — Надо бы идти.
Он тяжело выдохнул, и Тодороки почувствовал на себе это горячее дыхание, мурашки, пробежавшие по телу и жар внутри.
Шото, пытаясь сохранять спокойствие, пытаясь не наброситься сейчас же на мальчика, не повалить его на кровать и не начать целовать, отошел от Изуку. Они стояли и смотрели друг на друга, думая о чем-то своем, пока Мидория наконец не дернулся и не пошел к своим вещам, лежавшим на стуле у входа.
Тодороки помог ему собраться, и Изуку открыл дверь.
— Не умирай так рано. Я еще хочу увидеть тебя как про героя, — попытался воодушевить его Мидория, хотя сам он понимал, что от Шото уже ничего не зависит.
— Мидория… Я думаю, тебе надо перестать думать о других и наконец задуматься о себе. Твое состояние не сильно уж и лучше моего. Я бы задумался над этим.
— Да, просто я не могу признаться. Я сделаю это. Обязательно сделаю. Обещаю тебе. А если это будет не взаимно…значит такова моя судьба, — слабо улыбнулся Мидория. — Но я постараюсь бороться за свою жизнь до самого последнего дня.
Они промолчали, а потом Изуку быстро попрощался с Тодороки, будто бы вспомнив о чем-то очень важном и теперь спешил куда-то. Мидория уже хотел было закрыть за собой дверь, как вдруг его остановил Шото одним своим вопросом.
— Это Урарака, да?
Мидория зажал в ладони дверную ручку и опустил взгляд.
— Твоя возлюбленная, причина болезни… Урарака же? — переспросил Шото.
Изуку ничего не ответил, даже не посмотрел Шото в глаза.
— Удачи с ней. Надеюсь, она ответит тебе взаимностью, — Тодороки отвернулся от двери и направился к своей кровати. Он лишь услышал звук закрывшейся двери, а перед этим тихое «спасибо».
— Значит она, да?.. Хороший выбор. Она с самого начала проявляет к тебе интерес, — Шото вздохнул и укрылся одеялом. Хотелось спать.
Он повернулся на другой бок, лицом к окну. Солнце уже садилось, и теплые весенние лучи заполняли комнату, красиво падали на кексы, приготовленные Мидорией, на белое постельное белье, на исхудавшие руки Тодороки, на эти противные, выпирающие костяшки на пальцах.
Шото вздохнул и вновь лепестки полезли наружу. Даже они в тот миг выглядели волшебно: слегка поблескивали на солнце, а кровь быстро приобретала знакомый коричневатый оттенок.
Тодороки выпрямил руку и сбросил лепестки на пол. Уже было все равно. Даже обычный порядок он был не в силах поддерживать.
Розовые облака все плыли по небу, солнце заходило за горизонт все ниже, оставляя все меньше своих лучей и блеска.
А может это уже последний закат в его жизни?
Тодороки привстал с кровати, все еще завернутый в одеяло и стал любоваться красивым видом, который раскрывался прямо из обычного окна в обычной больнице. Он пытался запомнить каждую деталь, каждый отдельный момент и нужные оттенки цветов, что были разбрызганы по всему небу.
И что-то было воздушное в этой атмосфере приближающегося вечера, что-то вдохновляющее и дающие некие надежды. Пока он не заметил ответ от мамы.
Она написала еще тогда, когда Тодороки сидел в палате с Мидорией, когда они обнимались, когда тихо шептали что-то друг другу и когда Шото утопал в зеленоватых глазках.
«Шото, мне так жаль. Прости, что была такой плохой матерью для тебя. Могу ли я для тебя что-то сделать?»
Слезы тут же выступили на глазах. Тодороки отчего-то расчувствовался и стал медленно набирать сообщение, попутно вытирая глаза, чтобы хоть что-то увидеть на экране.
В палату зашла медсестра, но Шото ее не заметил как и всегда. Она что-то пробубнила, но мальчик голову не поднял, он писал и писал что-то своей матери, с которой так и не успел достаточно сблизится, вытирал слезы и шмыгал носиком. Женщина уже сказала что-то громче, подошла к кровати Шото, начала убирать лепестки, которые он тут разбросал. Но даже и тогда Тодороки не посмотрел на нее. Он был слишком погружен в свои мысли.
«Все нормально, мам. Ничего не надо. Я рад, что мы почти восстановили наши отношения, что я вновь стал с тобой общаться. Прости меня за все, я не думал, что за год я смогу так измениться, влюбиться в парня и заболеть из-за него ханахаки. Мне жаль, что я всех так подвел».
Тодороки отправил сообщение и наконец взглянул на медсестру, но она уже вышла и закрыла дверь.
Шото привстал с кровати, поправил подушку и в ту же секунду получил ответ от мамы. Он вновь лег и уставился в экран телефона, чувствуя как внутри все сжимается и сердце стучит все быстрее.
«Милый, не надо винить себя в этом. Ты не мог ничего с этим поделать, не мог остановить свою болезнь по щелчку или резко перестать любить того, кто так повлиял на тебя».
Шото тяжело вздохнул, и слеза скатилась по щеке. Тут же пришло и еще одно сообщение:
«И я все еще люблю тебя, несмотря ни на что».
Тодороки набрал ответ, отправил сообщение и отбросил телефон в сторону. Слезы хлынули из глаз, и он упал на подушку лицом, пытаясь скрыть их от всего мира, будто все еще стыдясь своих эмоций.
Вскоре он успокоился и уснул. Теплые лучи закатного солнца падали на его тело и согревали запутывавшегося и умирающего мальчика, а прохладный весенний ветер играл с его волосами, будто бы поглаживая их и успокаивая Тодороки.
***
Следующее утро кардинально отличалось от предыдущего. Боль была иной, будто бы все его тело постепенно стало отказывать. Он предчувствовал смерть. Все его тело постепенно стало отказывать, его бросало то в жар, то в холод. Шото даже боялся, что дойдет до такого, что причуда вырвется из-под его контроля. Тодороки ощущал, как цветы забивают легкие, как мешают ему дышать, как стебли впиваются в тело, а лепестки закупоривают дыхательные пути. И с каждым вдохом он испытывал неимоверную боль, сопровождающуюся еще и диким желанием кашлять. Однако сил уже никаких не было. Врачи все крутились около него. Все что-то подключали, давали ему, убирали лепестки. Тщетно пытались спасти, удержать его жизнь в своих руках. А Шото, несмотря на свое состояние, все пытался сопротивляться. Его уже достало все это, все эти заботы… Наконец, все ушли, оставив его в покое. И Тодороки, будто бы в бреду все ждал и звал Мидорию, нашептывал его имя, чувствуя как все его тело не слушается, как становится то жарко, то холодно, как цветы внутри мешают дышать. Кашель, кашель, еще раз кашель. Море лепестков и цветов. И столько же воспоминаний с Мидорией, крутившихся в голове: их безумный танец под дождем, когда их мокрые тела сопорикосались, улыбка Изуку как всегда сияла, и Шото впервые почувствовал что-то необычное в груди. Он вспомнил то, как они сидели в комнате, как вдвоем изнывали от духоты, как Мидория будто бы намекал на что-то. Или это были вовсе не намеки?.. Шото лег в позу эмбриона, прижал к себе колени и стал играться со своими окровавленными лепестками. Он то подбрасывал их и смотрел, как медленно они летят вниз, то крутил их в руке, то дул на них и смотрел, как они загибаются, а то и вовсе пристально смотрел на кровь, которая постепенно теряла свой красный оттенок и становилась коричневатой. Но вскоре пришла медсестра и собрала весь мусор, все его следы проявления ханахаки. Тодороки все прокручивал в голове эту дурацкую песню, под которую они танцевали. Почему-то он просто не мог выкинуть это из головы не мог забыть мокрые кудри Мидории, его блестящие глаза, невероятную улыбку, прилипшую к телу одежду, их сбившееся дыхание, дрожащий голос, когда они вдвоем начали подпевать и танцевать, как Шото держал мальчика за тело и кружил его. — Я хотел бы повторить это вновь, — шептал Шото в никуда. Днем, где-то после обеда появилось его маленькое солнышко. С очередным сюрпризом. В палату зашел Мидория с Рей, его матерью. Тодороки тут же встал с кровати и, шатаясь, подошел к женщине, обнял ее, и та обняла в ответ. Мидория неловко стоял рядом и видел то, как лицо Шото изменилось в эмоциях от «мне все равно, я почти умер» до «мне снова 5, я люблю тебя, мам». Изуку слабо улыбнулся и прошел к кровати, сел на нее, убирая все лепестки. Наконец, Тодороки распустил объятия и провел мать к стулу, который был напротив кровати. — Я очень рад тебя видеть, мам, — проговорил Шото дрожащим голосом, вытирая слезы, которые так и наворачивались на глаза. — Скажи спасибо Мидории. Не знаю, как он умудрился выпросить разрешение, чтобы я пришла к тебе. Изуку покраснел и быстро взглянул на Шото. Тот приобнял его и прошептал на ушко слова благодарности. Мать посмотрела на этих двоих и улыбнулась. Она уже тайно их зашипперила. Чтобы как-то разбавить атмосферу, Изуку стал рассказывать про свой день в академии. Он увлеченно пересказывал случившееся с ним, то, как Айзава уснул прямо посреди урока, то, как Минета опять приставал к девочкам, то, как Бакуго ругался на Киришиму, а тот лишь улыбался и пытался унять его. Мидория мастерски обходил стороной все грустные темы, не упоминал то, как грустно ему было оборачиваться назад и видеть пустующее место Тодороки, как одиноко он себя чувствовал за обедом, пусть рядом и были друзья в лице Урараки и Ииды. И все было бы хорошо, но Изуку стал замечать, что Тодороки сейчас требовалось не это все. Ему следовало побыть наедине с мамой. Мидория вовремя сообразил и как-то скомкано закончил свой рассказ, а затем посмотрел на Шото. Он начал что-то бубнить, снова приговаривать, что извиняется за все, пока Тодороки не положил свои ладони ему на щечки. — Успокойся, — произнес Шото, смотря любимому прямо в глаза. Тот весь сжался, засмущался и пролепетал лишь тихое «прощай». Тодороки улыбнулся, обнял такое теплое и дорогое тело, а затем еще раз прошептал заветное «я люблю тебя», будто бы надеясь на ответ. Мидория распустил объятия и вышел, напоследок сказав лишь: — Я всегда буду помнить тебя, Тодороки-кун. А затем дверь закрылась. — Он вернется еще, сможете нормально проститься еще, — сказала вдруг мать, заметив, как разочарованно и грустно смотрел Тодороки вслед Изуку. — Надеюсь. Рей взяла с кровати окровавленный лепесток и поднесла к свету, с интересом рассматривая его. — Этот мальчик… такой милый, — сказала она и посмотрела на Шото. — Я понимаю, почему ты влюбился в него, и я полностью поддерживаю твой выбор, никак не осуждаю. — Если бы он только любил меня, — прошептал Тодороки, отбирая лепесток из рук матери. — Но да, он лучший. Мать вдруг опустила взгляд. — Я бы хотела напоследок тебе сказать, что этот шрам… прости меня. Я была в ужасном состоянии, но это никак не оправдывает мой поступок. — Мам, все хорошо. Этот парень оставил это все позади. Я загонялся по этому поводу, все думал о себе, своей силе и нашей семье. Но этот лучик света изменил многое. И я этому рад. Я не обижаюсь на тебя, я понимаю. И я счастлив, что смог хоть как-то наладить с тобой отношения к концу моего жизненного пути, — Тодороки запнулся и вновь закашлял. Крови было еще больше в этот раз. Рей потянулась к нему, чтобы помочь убрать все это, но Шото категорически отказался, оттолкнул ее руку. Она спокойно опустила ладонь, дождалась, пока ее сын разберется с лепестками и кровью, а затем обняла его. — Прости, что не уберегла от этого. — Ты ничего не могла с этим сделать… Они еще долго говорили друг другу прощальные слова, рассказывали какие-то милые вещи из детства Шото и просто наслаждались последними мгновениями. — Вот и мне пора, — Рей взглянула на часы и привстала со стула. Она нагнулась к сыну и поцеловала его в лоб. — Я никогда тебя не забуду, — прошептала она напоследок и ушла. Странный врач, что сидел здесь все это время прошел за ней. Дверь закрылась, и Тодороки почувствовал себя слишком одиноко. Он все ждал Изуку, но тот не приходил. Видимо, мама ошиблась, Мидория ушел, так нормально не попрощавшись с ним.
