тебе плохо, милая?

шум душа стеной отрезает все звуки. щеколда на двери — замок моего замка. в ванне безопасно и не страшно совсем. кипяток колотит в спину и раскаливает кожу докрасна. бедра ноги всё в кровоподтеках в водостоке фиолетовый красный маленькая воронка. обнимаю и баюкаю колени чтобы не ныли так мучительно. чтобы не наливались свинцом. мохноногие насекомые ползают по моим глазам они чешутся грязный зуд и не хватает воздуха оголённые ладони шипят бог хороший бог добрый жаркожаркожарко я в аду.

Я учился в не самой плохой школе — можно даже сказать, лучшей из тех, что мог предложить маленький городок, где я вырос. Отношения со сверстниками клеились не всегда. В классе, сколько себя помню, царило чёткое распределение ролей. В этой пирамиде, построенной по праву сильного, я, разумеется, был на ступени слабых, потому что никогда не оскорблял других и не принимал участия в публичных издевательствах. Агрессия пугала и отталкивала меня. Я был выше этого, так учила меня мама. Она считала, что на насилие нельзя отвечать насилием. Я был миролюбив, терпелив и вежлив.

«Мда-а, часто же тебя в детстве роняли!»

И знаете, быть на ступени слабых — это еще не предел. Гораздо хуже оказаться вообще вне этой иерархии. Стать тенью, существование которой все старательно игнорируют.

«Отойди! этот… Глускин… слышал, что про него говорят?»

В общем, классе в девятом меня начали избегать, а я был слишком занят и не заинтересован, чтобы что-то менять. Маме нездоровилось, и я старался чаще бывать дома и заботиться о ней. У отца постоянно не ладилось с работой: едва ли он выдерживал где-нибудь больше полугода и постоянно был в поиске. Наши отношения складывались хуже, главным образом, потому, что отцовские взгляды на жизнь никак не стыковались с моими. Если случалось отхватить от кого в школе синяк или порвать одежду, на глаза отцу лучше было не попадаться. Он порицал слабость в любом её виде, раздражался, орал постоянно,

«Да будь мужиком, наконец!»

что я должен уметь постоять за себя и дать сдачи. Что он не может покупать мне новые брюки каждый месяц. К моему увлечению шитьем он тоже относился скептически. Ведь мужчины не сидят за швейными машинками. Мама резонно замечала, что уметь пришить пуговицу лишним не будет. А он все стоял на своем, мол, из-за её гиперопеки я превращаюсь в слюнтяя. Никогда нельзя было предугадать, когда отцу приспичит изводить меня. Он мог ляпнуть что-то обидное за ужином, или когда я просто собирался прогуляться, и тогда уж кусок в горло не лез и идти никуда не хотелось. Иногда казалось, что он преследует цель довести меня до слез при каждом удобном случае. Словами не передать, как расстраивали его замечания. Будучи ребенком, я поступал максимально разумно — рыдая, бежал к маме. Она обнимала меня, позволяла уткнуться в волосы — длинные, блестящие и прямые — они так чудно пахли! Успокаивающе гладила по голове, и рассказывала, как будет здорово, когда я вырасту, у меня будет своя чудесная крепкая семья, и что я стану замечательным мужем и отцом, и всё сложится как нельзя лучше. Она целовала меня в лоб. Пела мне. Она любила меня за двоих — себя и отца. Мама любила меня больше, чем кто-либо в моей жизни. Я стал старше и перестал рыдать, и отец уделял мне больше времени. Позволял работать с ним в гараже, научил обращаться с молотком и отверткой. Я знал, как поменять шины или отремонтировать электроприбор. Эти навыки помогали существенно сэкономить, кроме того, он прямо раздувался от гордости, когда у меня что-то хорошо выходило. Весь сарай был забит инструментами, и каждому находилось применение. Чинить сломанное оказалось очень увлекательно. Когда приезжал дядя Бэн, мы втроем ездили рыбачить. Это было здорово: сперва накопать червей, правильно насадить их на крючок, и, самое главное, — не прозевать клев. Если все проходило удачно, вечером мама кормила нас вкуснейшим рыбным супом. Иногда дядя привозил с собой ружья, и мы отправлялись на охоту. До сих пор помню день, когда впервые мне удалось самому выследить и пристрелить добычу. Всего-то какой-то худосочный кролик, но я чуть не умер от радости. Мы жарили мясо на костре, ставили палатки и укладывались в спальники. Правда, из-за комаров уснуть не выходило. Дом дяди Бэна находился в полумиле от города. До нашей лачуги — раз в пять дольше, но он всё равно навещал нас и часто привозил мне что-нибудь в подарок: игрушки и сладости, каких, понятное дело, никто из других детей достать не мог. Своей семьи у дяди не было, и он очень баловал меня. Он рассказывал, что был женат, но любимая предпочла другого, и спустя два года брака сбежала. Дядя не был счастлив, и, глядя на него, я дал себе слово, что женюсь только на той девушке, в любви которой не будет сомнений.

***

Треклятый будильник объявляет мне бойкот, и я продираю глаза значительно позже обычного. Чувствую себя просто ужасно — кошмары разбили в прах попытки выспаться. Что-то не так. Голова раскалывается, и я умудряюсь обжечься, наспех заливая в себя кофе. У каждого бывают такие дни, когда всё валится из рук и раздражает каждая мелочь. Выругавшись уже, кажется, в десятый раз за это утро, я вспоминаю, что любимую без завтрака оставлять нельзя, и быстро сооружаю на тарелке бутерброды с курицей, отыскиваю в холодильнике сок и яблоко. Стараясь не будить её, оставляю еду на её столе и выскальзываю из дома. А снаружи меня ждут пыль города и пробки. Добравшись на работу с опозданием, я получаю от начальства замечание и список адресов на сегодня. Головная боль даже не думает отвязываться, и в итоге всё летит коту под хвост. То я вожусь слишком долго с починкой, то не могу найти верный адрес. Начинаю молиться, чтобы вечер наступил скорее, потому что ни работать, ни мыслить позитивно сегодня не выходит. И когда заветный час сдачи смены наступает, начальник решает докопаться и узнать, что со мной не так. Я старательно держу себя в руках, чтобы не сорваться на него, и только отмахиваюсь. Не выспался. Помрачнев, он оставляет меня в покое. По дороге домой я заезжаю в аптеку за обезболивающим и глотаю сразу три таблетки. Ужин для себя и милой беру на вынос в китайском кафе — сегодня готовить самому точно не стоит. Нервы слишком напряжены, и в мозгу зреет и зреет нехорошее предчувствие. Я думаю о кошмарах, безрезультатно пытаясь вспомнить, что именно мне снилось. Что-то червём точит меня изнутри, методично прогрызая нервные клетки. По возвращении ноги сами несут на второй этаж. За пустым шкафом в самом углу обнаруживается картонная коробка, которую я не могу опознать. Простая, в таких обычно хранят наборы посуды или технику. Я выдвигаю её поближе к свету, вскрываю ножом. И замираю в оцепенении, чувствуя, как к горлу опять подкатывает тошнота. Внутри теснятся рядами одинаковые прямоугольники видеокассет, все подписанные и пронумерованные. И меня осеняет. Вот оно. Вот причина этого непорядка. Ненависть разгорается мгновенно, как спичка, — надо же, столько мучений, а ответ был буквально перед носом! Буквы такие ровные, что в глазах рябит. Все верно, конечно, вот и решение проблемы. Будто у меня есть другой вариант. Я рассматриваю даты и имена на кассетах, заранее зная, что ищу. И они попадаются — три штуки, ничем не примечательные и не отличающиеся от других. С моим именем. Меня всё же выворачивает. Желчь режет пищевод, но облегчение не наступает. Я машинально освобождаю рулетки из пластмассовых корпусов и организовываю на заднем дворе что-то вроде барбекю. Плёнка идет на растопку. Стоит страшная вонь, и дым такой черный, пламя быстро пожирает плёнку, и это зрелище успокаивает. Ну конечно! Теперь будто ничего и не было. Я сосредотачиваю взгляд на огне, механически уничтожая улики одну за другой. И стараюсь не думать, что там за видео, сколько оно стоит и в чьих руках должно быть. Пепел с пластмассой отправляются в мешок. Хороню этот мусор во дворе и отчаянно желаю забыть всё произошедшее, как страшный сон.

***

За работой в мастерской вечера проходят незаметно, один за другим. И я погружаюсь в тёплую атмосферу любимого дела, и это легко, приятно и увлекает сильнее с каждой секундой. Под аккомпанемент приятной мелодии, льющейся из динамиков радио, я шью, аккуратно и кропотливо, вкладывая душу в каждый стежок. Иногда, забываясь, только под утро обнаруживаю, что провёл время за машинкой вместо сна. Но оно того стоит. Платье выходит даже лучше, чем представлялось. Завершив последние штрихи, я разгибаюсь и оглядываю своё творение с благоговением. Это, несомненно, лучшая из вещей, что когда-либо создавались здесь. Добрая половина утра уходит на возню с завтраком. Придать идеальную форму блинчикам никак не выходит. Честно сказать, со стороны выглядит проще, чем есть на самом деле. В последнее время я нечасто делал их самостоятельно, поэтому комом выходит не только первый, но и второй, и третий… Я не отчаиваюсь, и победа в войне с тестом и сковородкой не заставляет себя ждать. Красиво укладываю румяные и пышные блинчики стопкой, украшаю голубикой и сиропом. — Ммм, горелый кофе. То, что я люблю. — саркастичное приветствие любимой, как обычно, охлаждает мой пыл. Это еще что за новости? — Он тебе совсем не нравится? — ставлю поднос с завтраком и пытаюсь прикинуть, как часто и сколько же надо молиться Господу, чтобы она наконец прекратила капризничать. — И, кстати, с добрым утром. — Совсем. Может, тебе выпустить меня, чтобы я приготовил как надо? Игнорирую, в надежде, что сама поймёт, какую глупость сморозила. У меня скоро нервный тик разовьётся от таких заявлений. Ну или от недосыпа. Или от всего сразу. — Утренний кофе. Для нас с тобой? — дорогая не отступает, и у меня как гора с плеч. Совсем не того ожидал. Кажется, в последнее время стоит побольше отдыхать, иначе я даже в собственном отражении в зеркале начну искать подвох. Ну конечно, вкусный кофе, как в настоящей семье, ей же тоже хочется принимать участие. Я быстро даю согласие, ссылаясь на какой-нибудь другой день, потому что на сегодня у нас планы. — Я совсем забыл, что тебя сегодня ждет сюрприз. Ты отвлекла меня этим своим кофе. Она немного теряется, кажется, не может понять, о чём речь, и я протягиваю руку помощи: — Ну же, милая, это связано с лучшим событием в жизни любой женщины. И снова молчание, а я, мучаясь в нетерпении, продолжаю подсказывать, как ребёнку: — Ну-у-у, свидетели, кольца, цветы… Что это? И любимая наконец выпаливает верный ответ — свадьба! — и сразу догадывается про платье. Выглядит при этом воодушевлённой не меньше, чем я сам. Никогда её такой раньше не видел. Видимо, важнейшее торжество творит чудеса даже с самыми непробиваемыми женщинами. — Оно в мастерской. — Так может быть, нам подняться вместе и взглянуть, как думаешь? — с мольбой смотрит мне прямо в глаза. Хочется расцеловать её прекрасное личико, когда оно так светится. — Да, так я и хотел. Собирайся скорее. Едва заслышав разрешение, милая обувается в мгновение ока, не переставая восхищаться и чуть ли не подпрыгивая от нетерпения: — Слава богам, что оно наконец готово, я просто с ума сейчас сойду, как хочется взглянуть. А потом мы поднимаемся, и наконец момент настаёт. Не веря, что это реально, толкаю дверь мастерской. Нас встречает безголовый манекен в готовом, совершенно идеальном платье. Рассветные лучи выигрышно играют бликами на белоснежном шёлке. Задрапированная ткань юбки невесомо струится до пола, кружевная отделка огибает талию и кокетливо оголяет спину. Изящный силуэт и выточенные линии. Совершенство. — Ну как тебе? — Потрясающе. — тихо произносит она. От такой красоты сложно оторваться, и я даю ей время налюбоваться вдоволь. А сам задыхаюсь от восторга, потому что угодить любимой — лучшая из наград.

***

Когда мы идём назад, я забываю о нижней ступеньке. Я-то с детства привык, что она чуть больше остальных, и предупреждаю гостей, но сейчас как-то не до того. Хватаю за плечо, спасая от падения, и… — Осторожно, Вэйлон. Это вырывается вне воли. У меня внутри всё будто обрывается. — Знаешь, тебе гораздо больше идёт, когда ты не притворяешься двинутым полудурком. — издевательски подначивает он. И воодушевление жестоко срезается ножницами, настроение стремительно катится вниз. Полудурком, значит. — Знаешь, тебе гораздо больше идёт, когда ты не унижаешь меня каждую секунду своей жизни. Пугающее удушье безысходности возвращается, принося с собой что-то гадкое. Это что-то постоянно маячит на горизонте, и, если сейчас не переключиться, грозит подобраться слишком близко. Будто ползут швы. Отвратительно. Он никак не хочет возвращаться в свою комнату, и путём долгих переговоров усаживается в гостиной смотреть телевизор. А я занимаюсь делами на кухне и пытаюсь отвлечься от дурных мыслей. Бесит буквально всё, но больше всего — то, что после такого морального подъема меня будто столкнули в пропасть. Я перекладываю одни и те же вещи с места на места, как заведённый, и мучительно заключаю, что всё снова пошло не так.

мамочка святая и непорочная само совершенство рожает в одиночестве пока отец занят на похоронах своей состоятельности он вообще мне не родственник.

и я слышу смех господа когда дядя кончает мне на спину в последний раз я уже знаю что я мерзкий изляпанный черта с два когда-нибудь отмоюсь хоть три стальной щеткой хоть шкуру дери оно уже въелось в кости живи теперь эдди это поэтому я отойди от него это поэтому я заткнись и сядь господь любит меня и наказывает и ты везунчик эдди потому что наконец свободен только вот не думаю что мне везет. я искорежен. отец всегда говорил: «чтобы что-то получить, нужно как следует потрудиться». я пахал так много в попытках заслужить чего-то хорошего и вот на моей улице перевернулся грузовик с пряниками я пытаюсь удержать своим трудом добытое счастье но оно сочится сквозь пальцы не желая мне принадлежать. как всегда. а детство замыленное оно осталось в маленьком городке где каждый работал на износ как эти соседские худые костлявые коровы с добрыми глазами.

Я заглядываю в комнату — он в бешенстве переключает каналы. Так бестолково тратит своё время, улегшись на диване, как… как все. Слишком быстро листает, наивный. — Ну что, твоя фотография уже во всех новостях?

***

А следующим утром в доме выбивает пробки. Короткое замыкание — бах! — хлопок, как гром среди ясного неба. И без того неспокойный сон окончательно машет рукой, и я, спросонья не успев ничего понять, уже несусь вниз. Дверь поддаётся с трудом. Вместо привычной картины стола и теплого света лампы на меня обрушивается огромный, мать его, поток невесть откуда взявшейся воды! Еле удержавшись на ногах, чертыхаясь и не понимая, что происходит, я кидаюсь внутрь. А милая преспокойно сидит с книгой на коленях на мокром матрасе. Выплёвывая проклятия, выношу самое важное — её, конечно. Шлёпая по лужам, махом пролетаю лестничный пролёт и скорее заношу её в спальню, где сухо и тепло. Все полотенца вываливаются из шкафа разом, а я, все еще в шоке, кутаю любимую в них, как ребёнка. — Ты же можешь замёрзнуть! — Я замёрз еще три часа назад. Она вся трясётся и стучит зубами. Нужно срочно приготовить что-нибудь горячее и принести плед. — Воду ты не хочешь выключить? И меня разрывает. Секунда замешательства — я лихорадочно хватаю охапку полотенец и запираю дверь, спеша на бой с потопом. Вода просочилась под пол, всё ведь покроется плесенью, а сырость может разъесть доски и разрушить фундамент. Чёрт возьми! Остервенело верчу вентили раковины, и тут замечаю одну интересную деталь: слив перекрыт пробкой. Выдергиваю её резким движением, и в голове по кускам всё складывается в единое осознание того, что здесь было. Это его рук дело. Неблагодарная сука! Всё испорчено, мокро и гадко, и всё потому что ему так захотелось. За что?! От воды приходится избавляться с помощью ведер, вытирать лужи полотенцами, и на все уходит бог знает сколько сил. Я с тоской смотрю на книги и вещи, которым теперь место только на помойке. Господи, насколько нужно быть двинутым, чтобы устроить потоп в комнате с электроприборами? Так и знал, что не стоило тащить сюда столько барахла… Волна беспокойства окатывает меня не хуже гребанного цунами пару часов назад. Возвращаюсь за сумкой с инструментами и трачу ещё кучу времени на починку проводки. Это всё так глупо, и ради чего?! В спальне тепло, но он, промокший, всё еще дрожит. Теперь простуда точно не за горами. Сколько же можно вредить себе, эта настойчивость уже откровенно бесит. Сидит, довольный до жути! А у меня такое чувство, будто мои старания разом переехал поезд. Хочется разодрать его на куски, но я ограничиваюсь только жалкой пощечиной. — У тебя синие губы, долбанный говнюк.

***

Он засыпает перемолотые зёрна в турку, а я пристально наблюдаю за каждым движением. Обещание всё же выполнено — теперь он готовит себе кофе так, как нравится, хотя на приятный семейный завтрак уже совсем не похоже. Не вызывает никакого воодушевления, особенно после пережитой пару часов назад катастрофы. — Твоя комната пришла в негодность. Мне плевать на подвал, но не на тебя. — я пытаюсь достучаться, он даже не поворачивается. Как, впрочем, и обычно, просто пропускает мимо ушей мои попытки наладить контакт. — Заткнись, Эдди. Не начинай. — Я же умру, если с тобой что-то случится, неужели ты не понимаешь? Я не смогу жить без тебя! — Как я должен привыкнуть к тебе или… — он запинается, — …полюбить, если ты сам создал все условия, в которых выжить может лишь один из нас? Ничего не понимаю. Неужели всего того, что я делал, недостаточно? — Я просто хотел, чтобы мы были счастливы. — Тогда ты мог сделать что-нибудь нормальное!

мог ли я сделать всё нормально? нормально любить? …что вообще значит это «нормально»?

— Просто такой период в жизни. Просто мы разные, понимаешь? — Я что, по-твоему, ненормальный? — меня циклит. В туманном мозгу мелькают очертания событий, когда мне приходилось слышать это слово по отношению к себе. «Ты явно с приветом, Эдди.» — выдаёт начальник со смехом. «Эй, ты странно себя ведешь!» — беспомощно улыбается девушка напротив. «Настойчивость может оказать вам медвежью услугу.» — заключает экзаменатор комиссии. «Ты в порядке? Плохой день?» — с притворным беспокойством интересуются коллеги. «Не трать время на этого психа — у него не все дома.» — откуда-то из детства. «Вот нормальные сыновья…» — презрительно косится отец. А как бы я мог сделать? Подойти — «привет, я Эдди!» — и получить билет к черту. Или, хочешь сказать, ты бы не послал меня через секунду общения? Также, как и все. У меня ничего бы не вышло, сделай я все нормально. Мне хочется рвать и метать, разбить этот прекрасный рот, но он продолжает молоть свою чушь: — Похищать меня было ненормально. Тычет меня этим, непонятно чего добиваясь. Уже в который раз. Голова ходит ходуном от бессилия и напряжения. Мог ли я вырасти НОРМАЛЬНЫМ?! Это слово — мерзкое клеймо, ярлык, которым удобно прикрывать свою ущербность. Люди только и могут твердить о своей норме. Отклонение вызывает ненависть, потому что оно смущает, оно отвратительно, так не принято, и тогда они кривятся и цокают языком, отворачиваются и спешат к своей нормальной жизни, быстро-быстро, чтобы не заразиться ненароком! А ты — по уши в дерьме. Я максимально нормален для своей ненормальной жизни. Меня раздражает, что Вэйлон не хочет этого понять. — А что, лучше, если бы мы были одинаковы? Тебе нравятся те, на кого ты похож, да? Как эти твои…— мне смешно и гадко произносить это слово, — …друзья? — Нет у меня никаких друзей. Ты это отлично знал, и воспользовался этим, притащив меня сюда силой! Неужели тот мир, что я подарил тебе, не лучше затворнического образа жизни с этой сраной мнимой свободой? Лучше быть незаметным социофобом, прожигать время до семидесяти, упиваясь своим бытом, а потом помереть от простуды, чтобы на твоих похоронах священник в одиночестве читал молитву? Чего ты боишься? Твоя квартира — тот же подвал, только ты запер себя там самостоятельно. Мы пререкаемся какими-то глупостями. — Мы ведь правда можем быть счастливы тут вместе. Если бы ты только позволил, я бы принял любые условия, чёрт возьми.

…могли ли мы быть красивыми?

— Да ты же понятия не имеешь, кто я, принимаешь меня чёрт знает за кого. Тебе просто плевать на то, что происходит со мной! Я люблю каждую твою клетку и каждый вздох, а ты видишь перед собой только чудовище. Если бы ты только дал мне шанс. Слова песком оседают в глотке. Всё не так. — Я признаю… Изначально мы были знакомы не так хорошо, как сейчас, но…я многое узнал, и со мной никогда такого не было, веришь ты или нет… — я беру его за руку, и у меня в груди цветут розы.

Да. да черт возьми я бы любил тебя вэйлон да хоть тысячу раз расцарапай мне рожу ненавидь презирай я бы смог. ты смотришь своими зелеными льдинками не сквозь а прямо в самую душу и знаешь про копоть в костях и про седьмой стих евангелие и про лягушачью слизь за шиворотом.

— Я вижу, какой ты на самом деле, Вэйлон, и я вижу что ты… Он не даёт мне договорить. — Я ненавижу тебя.

И тебе противно. Ты не этого хотел. У нас была бы чудесная семья. Искренне жаль, что мне так и не удалось купить твою любовь. Такое случается.

Шипы протыкают легкие, и воздух вокруг раскаливается. Воронка бесповоротности раскрывает свою пасть, а неотвратимость конца обрушивается сверху, подминая под себя всё. Вместе с крахом своего смысла жизни и я сам разваливаюсь на куски. Дефектность ситуации скрипит насмешками. Как давно — два месяца? Раньше. Когда впервые увидел его? Ещё раньше. Когда сбежал от отца? Когда родился? Вся моя жизнь — сказочная ошибка. Просто не все мечты сбываются. Просто не каждому в жизни суждено быть счастливым, как ни старайся.

в детстве я был хорошим, не отрывал жукам крылья, не подвешивал собак и не привязывал консервные банки к кошачьим хвостам. помню, на заднем дворе школы хромала слюнявая затравленная шавка, я с ней делися обедом после учёбы, каждый раз, в пять вечера я кормил её, потому что она была никому не нужна.

а мне она стала лучшим другом и виляля обрубком хвоста так радостно, позволяла гладить и осторожненько стыдливо грызла хлеб. а потом однажды совсем неожиданно вгрызлась мне в глотку. врач, сверкая очками в роговой оправе, диагностировал парциальный приступ эпилепсии, но кто же знал. мама, милая мамочка причитала так горестно, а отец только спросил, не заразный ли я теперь. ну какая тут кровная связь. собаку-то попросту усыпили потом, чтобы деток больше не трогала, так вот случается терять тех, кого любишь.

Разум заливает котёл обиды и кипящей злости на него, на себя, на весь мир. А потом связь с реальностью обрывается, остаётся только бесконечная боль — его и моя. Мне хочется раскрошить его тело в алмазную крошку и вдыхать, пока она не перережет мне слизистую, глубоко, пока не застрянет в лёгких. Я зажимаю волосы в своём уродливом кулаке, а они покрываются пылью и кровью. Его лицо плывёт от боли и ненависти, точно также, как другие, и мне мерзко, оно ведь принадлежит не ему. Он настоящий смеялся и строил домики в монополии, забавно хмурился, играя в приставку… Сорвать, стереть, избавиться от маски не получается, я только рисую на нём новые ушибы и ссадины. Давлю на горло, пытаясь выжать из его лёгких хотя бы толику понимания на последнем вздохе. Вырывается гадкий хрип, и он тоже ненастоящий.

Одному Господу известно, как бы я хотел ещё раз увидеть твою улыбку.

Мои нервы кипят, как кофе в турке. И в этот самый момент, когда я делаю шаг, трясясь от ненависти, он бросается мне навстречу. А потом случается то, о чём я даже думать не смел. Вэйлон целует меня, и когда эти губы касаются моих, всё останавливается и замирает. Внутри будто разрывается каждый орган. Вэйлон целует меня… и это отвратительно. Хочется ответить, инстинктивно, потому, что в моих грезах этот момент всегда был идеален. Как и всё остальное. Моя нежная невеста, первый поцелуй… Теперь это мерзко. Этот посредственный ублюдок с ебаной щетиной отверг всё, что я мог ему дать и с легкой руки разбил мои старания вместе с сердцем. Смешал с грязью и обесценил. И теперь я ошарашен не от счастья, ведь внутри не осталось ничего, кроме боли и отвращения к этому говнюку. Заминка меня шокирует. А дальше все происходит так быстро, что я не успеваю сообразить. Светлая макушка мелькает перед глазами, и адское пламя кипятка обрушивается прямо мне в лицо. Мне кажется, что череп течет, кожу слизывает лоскутами, и я пытаюсь подхватить её, отшатываюсь, выпуская его из рук. Вэйлон в страхе смотрит в кровавое месиво моего лица, ужасаясь тому, что сделал. Он срывается с места, бросая турку, и на пол льются остатки. Точно, утренний кофе. Для нас с тобой. Он, как полоумный, сигает со второго этажа, и наверняка — я надеюсь, — травмирует себе что-нибудь. Я даже не могу открыть глаз, но в порыве ярости сметаю стол, посуду — все, потерявшее важность. Бросаюсь вслед, разбивая дверь об косяк, мчусь в лес, туда куда, как мне кажется, он завернул. — Милая! Где же ты? — клацаю зубами, упиваясь мыслями о том, с каким удовольствием вогнал бы ему заточку в горло. Ору вслед проклятия и оскорбления — уже от бессилия, потому что ненависть не бесконечна. Понятия не имею, сколько я брожу, слепо пытаясь определить, куда делать эта мразь. Болевой шок сходит на нет, кожа покрывается волдырями, свежий воздух отрезвляет. Но с каждой секундой все хуже. Я смертельно устал и вот-вот потеряю сознание. Приходится смириться. Возвращаюсь в дом. Сшибленный манекен лежит в осколках окна, я бережно привожу его в вертикальное положение. Включаю любимый старый проигрыватель, музыка заполняет пустоту комнаты. Кружусь в ритме вальса с платьем, теперь принадлежащем никому. Это всё-таки чудесно — первый танец, поцелуи, шампанское, гости… Они, кстати, скоро нагрянут. Дресс-код: все в чёрном, чтобы не отвлекать внимания от невесты. Приводя себя в порядок, зачесываю волосы назад, задевая облезлые ошмётки на лице, поправляю галстук-бабочку. Из отражения на меня смотрит что-то, пропущенное через мясорубку. Вторая половина лица, слава богу, моя. Ну, говорят, шрамы украшают мужчину. Мне в голову приходит мысль оставить записку для Вэйлона, потому что ужасно невежливо сбегать так, не попрощавшись. Пишу. «Мы могли бы быть красивыми». Потом делаю музыку громче, чтобы заглушить шум воды, и обнимаю любимую невесту за талию. Кровь, выталкиваемая из вен, мешается с водой, прямо как тогда, в детстве, только теперь я чувствую себя самым счастливым человеком на свете. …а были ли вы когда-нибудь по-настоящему влюблены?