Сказ о том, как Тэхен в бальники подался.

Тэхёну кажется, будто его бросили, хотя все совсем не так: они с Чонгуком в ссоре, но оба они слишком упрямы, чтобы извиниться первыми. Ну и что, что он без Чонгука? Ему, знаете ли, отлично, даже, можно сказать, заебись. Да, точно. Все просто отлично! Он в полном порядке! В полном, блять, порядке! Он просто, знаете, в таком «порядке», что пропивает почти все свои деньги, и каждый раз, упиваясь в беспросветное дерьмо, надеется, что ему будет лучше, но лучше не становится: он опять рыдает у себя в пустой комнате, на утро опять мучается от похмелья до двух часов дня, а под ночь вновь напивается — и по новой. Его лицо уже настолько опухшее от алкоголя, слёз и чередующихся недосыпа и чрезмерного количества сна по двадцать часов, что если бы Чонгук вообще увидел его в таком состоянии, то даже не ругался бы, потому что тут, как бы он сказал, только обнять и плакать. И то правда, кстати. Всё валится из рук и идёт не так: он рвёт джинсы на примерке, которые даже не успел купить, режет себе сразу несколько пальцев, по ночам падает с кровати, из-за чего все бока и плечи у него уже в синяках, делает неудачную растяжку и почти рвёт себе мышцы на одной из внутренних сторон бёдер. И весь этот кошмар длится около двух или трёх недель — дни Тэхёна проходили так однотипно и длились так долго, что для него это были просто одни бесконечно длинные сутки. Он устал от всего этого, и было бы намного лучше просто побыть в одиночестве, но судьба каждый раз сводит их, будто лишь она одна ещё не смирилась с тем, что они могут ссориться. Они встречаются в супермаркете, когда тянутся к одной и той же бутылке ликёра: Тэхён потому, что просто любит ликёр, а Чонгук потому, что старший его любит, а значит и он теперь тоже. И Ким устал от вечных попыток судьбы, жизни, или что там ещё пытается добить его помирить их с Чоном, хотя всему просто свое время, и он уверен, что они помирятся, просто не здесь и не сейчас, когда, встречаясь в очередной раз в магазине в алкогольном отделе, никто из них не может проронить не слова, а лишь слушать, как их собственные сердца пытаются выпрыгнуть из груди, а в горле застревает непонятный ком горечи из невысказанных обзывательств и обвинений, а у Чонгука — из миллиона невысказанных «я тебя люблю». Он все же возвращается в квартиру Чонгука, даже заставая его, находящегося в ней, кстати, но ни один из них даже не смел поздороваться, не то что извиниться или заговорить первым. Тэхён рыщет в своих вещах — он вернулся лишь потому, что у него совсем нет теплой куртки, а на улице с каждым днем холодало все сильнее. Он понимает, что у него есть всего лишь одно пальто и одна куртка, и хоть и оба демисезонные, на сильные морозы они не подходят. — Возьми мою, — откликается Чонгук, который в это время выходил с балкона. — Отвали, — рефлекторно отвечает ему старший. Он не хотел так грубо, правда, он просто устал. Устал быть без Чонгука, но в то же время лишь секундное его пребывание рядом успело выбесить его; устал от того, что Чимин всегда оказывается прав, а они с Чонгуком оказываются выставленными полными придурками как друг перед другом, так и перед Чимином, и перед собой. — Она висит в коридоре, — не отступает Чонгук. Он часто видел в фильмах, что девушки носят вещи парней, но у них с Тэхёном всё намного лучше: у них одинаковый размер одежды, и их гардероб уже не разделяется на конкретно чьи-то вещи, а поэтому они обычно просто берут то, что понравится, и не важно, твое это или нет. — Я знаю, — важно огрызается Тэхён в ответ, — Я сам её туда тебе повесил, знаешь? Чонгук усмехается, грустно усмехается: он, вообще-то тоже мало чего полезного делал всё это время, если не считать уроков. Он читал, играл в видеоигры до самого утра, просыпался под вечер, шел в зал, а по возвращению вновь развлекался. Ему оставалось лишь зачёркивать события, на которые они с Тэхёном должны были ехать в тот или иной день, в своем блокноте и отменять заявки на эти соревнования. — Ты пьян? — спрашивает его Чон и опирается бедрами на подоконник. — Я еще не пил сегодня, — отрицательно мотает старший головой и вздыхает, — Похоже, зря. Чонгук подходит к нему сзади и целует его шею, а Ким замирает в шоке: нет, в смысле, он не против, но разве они не должны сначала помириться? Поговорить? Ну, для приличия? Тэхён плюет на все это и, развернувшись, впивается в чужие губы. Он делает несколько шагов назад, утягивая младшего за собой и садится на край кровати, но брюнет тут же толкает его, заставляя упасть на неё спиной, а сам упирается в постель коленом. — Я спал кое с кем, — сообщает ему Тэхён, прикусывая собственную губу и заглядывая в чужие глаза: он надеется не увидеть там злости или гнева. — Боже, Тэхён, заткнись. Поговорим об этом позже, — усмехается Чонгук и целует губы напротив, не желая слышать больше ничего. Ким рад, даже, может, немного удивлен, что не получил затрещины за это, но они просто вернутся к этой теме вечером, а поэтому, возможно, он рано радуется. Он уже и забыл, что в этом доме на себя нужно надевать минимум вещей, и те должны легко сниматься, потому что когда младший возбужден, а ему приходится возиться с чем-то вроде маленьких пуговиц на рубашке, с ремнем или молнии на брюках, что расстегнуть у него сразу же, конечно, не получается, он приходит в ярость и просто рвёт все вещи, и, господи, Тэхён за один месяц проживания с Чоном выбросил больше рваных вещей, чем за всю свою жизнь, потому что периодически он забывает об этом правиле. Чонгук снимает с него футболку и, когда старший уже тянется, чтобы помочь ему со своим замороченным ремнём, он тут же отдёргивает его руки — хочет сделать всё сам. Он покрывает поцелуями каждый сантиметр чужой кожи, пока старший закрывает лицо руками и сбивчиво дышит: он просто отвык от всего этого, от этих странных чонгуковых заскоков, когда он то просто не спрашивает тебя ни о чем и грубо трахает без растяжки, то когда он нежный, тактильный, аккуратный и заботливый, такой, что от каждого медленного глубокого толчка у старшего закатываются глаза, и ты никогда не угадаешь, каким этот засранец будет сегодня. Но, судя по весьма неплохому началу, Чонгук сегодня собирается быть нежным. Брюнет стягивает с него джинсы вместе с бельем и проводит языком по коже на бедре хёна, от чего Ким на секунду задерживает дыхание и запускает пальцы в чужие жесткие волосы, чуть сжимая их. «Только не на спине, только не на спине» молится про себя Тэхён, и когда слышит «давай в коленно-локтевую», то с облегчением вздыхает, потому что когда Чонгук хочет видеть его лицо или что-то из прочего фетишистского дерьма, то ему приходится держать ноги на чужих плечах, и это становится жутко неудобным, особенно если Ким в этот день не ходил на гимнастику. Льняное постельное белье чуть режет локти и колени, но Тэхёна это абсолютно не волнует, когда он знает, что в течение следующих нескольких минут у него будет крышесносный секс за долгое время отсутствия секса вообще. Он выгибает поясницу, когда Чон ласково оглаживает его ягодицы, а затем резко шлёпает. Как же Тэхён, черт возьми, скучал. Он слышит щелчок — младший все-таки соизволил купить смазку, вау, — а затем шорох — должно быть, Чонгук снимает с себя футболку и штаны. Чон проезжается членом меж чужих ягодиц, и Ким готов поклясться, что почувствовал что-то прохладное и металлическое на своей коже. О. Господи. Боже. Мой. Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста, Боже, нет. Только не говорите Тэхёну, что это реально пирсинг. Он уже было оборачивается, чтобы удостовериться в этом, потому что если это действительно так, то Ким просто сойдет с ума, это же пиздец как охуенно. Его пробивает мелкая, но приятная дрожь от одной только мысли, что это может быть в нём, но Чонгук резко нажимает на его плечи, заставляя прижаться к кровати грудью, со словами «лежи». Чонгук медленно входит, и, о мой бог, Тэхён был прав, но сейчас ему нет дела до чужого принца Альберта или какой там у донсена пирсинг, потому что в порыве чередующихся слез, опьянения и похмелья он совсем ни разу себя не растягивал, а потому сейчас получает по заслугам. Он срывает с края кровати простыню и адски комкает её в кулаках, протяжно стонет и одновременно хнычет в подушку, не зная, куда себя деть: наверное, стоило Чонгуку сказать, что он не растянут от слова совсем. — Да ты, должно быть, издеваешься, — заявляет со вздохом Чонгук. — Прости, Чонгук-а, я совсем забыл про это, — начинает извиняться Тэхён, но тут же чувствует резкий толчок и успевает закрыть свой рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Окей, это кольцо с двумя шариками. Хорошо, допустим. — Ты просишь прощения у меня, хотя страдаешь тут ты, — усмехается Чонгук и делает ещё два грубых толчка. Это, вообще-то, многого стоит, потому что мало того, что старший не растянут, так он еще и сжимается, не давая ничего сделать, — Всё, расслабься, я подожду. — Чонгук-а, прости меня, пожалуйста, — просит Тэхён и хнычет, по его щекам катятся слезы и он заламывает брови, стараясь хоть по минимуму, но расслабиться, — Прости за… — Просто заткнись, Тэхён-а, — улыбается Чонгук и, зажав между пальцев красноватую прядь чужих волос, оттягивает её на себя и и делает толчок бедрами. — Чонгук-а, прости-и, — не унимается Ким. Он ойкает от чужого захвата и закидывает голову, шипя: он бы хотел извиниться за все то, что наговорил ему, за то, что не извинился первым, за то, что не звонил и не писал, в конце концов за то, что успел переспать с другим, но Чону действительно не нужны эти извинения, потому что он и без них знает, что хён раскаивается. Чонгук начинает набирать темп, а Тэхёну приходится глушить свои стоны в подушке, потому что ему до сих дико больно от нерастянутости, но и к тому же он уже слишком возбуждён, чтобы ждать. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя грубее? — спрашивает Чонгук и слышит в ответ несколько всхлипов: он не знает, задыхается ли хён слезами или стонами, но в любом случае ему нравится это слышать. — Да, пожалуйста, сделай это, Чонгук-а, — просит Тэхён: его логическая связь действия и следствия дают сбой на этом моменте, и, может, только поэтому он соглашается. — Попроси меня правильно, — напоминает ему брюнет и входит до основания медленно, назло, чтобы старший мог почувствовать посекундную боль, каждый сантиметр. Не дразнит — мучает. И знает, чего хочет. — Пап, трахни меня грубее, пожалуйста, — на последнем издыхании просит Ким, но, знаете, после этого ему становится так хорошо, потому что он скучал по этим странным играм, правда. — А тому парню, который трахал тебя, ты тоже говорил это? — Чонгук улыбается и ухмыляется, а Тэхёна передергивает всем телом: боже, он был так наивен, думая, что младший не будет злиться. Чон остается без ответа и начинает набирать темп из грубых толчков, от которых чужая спина выгибается в такую дугу, что брюнет на секунду сам чувствует, как хрустят его собственные позвонки. И, да, кстати, хоть он и понимал, что Тэхён останется верным только ему, он все равно злился. Чуть-чуть злился. Вот прямо совсем-совсем чуть-чуть. Может, он бы не злился вообще, если бы тоже переспал с кем-нибудь, но он этого не сделал, а поэтому хоть и немного, но все же злится, но эта злость такая незначительная, что для Тэхёна она не должна иметь значения. Это, может, даже не злость, а что-то вроде зависти? Да, именно, зависти. От того, что старший так быстро смог найти ему замену, и с одной стороны это очень круто, потому что Тэхён правда заслуживает любви каждого в этом мире — во всяком случае, Чонгук так считал, потому что он очень влюблён и считает своего хёна идеальным, — даже любви случайного любовника на одну ночь, но с другой стороны это было немного обидно. — Нет, Чонгук-и, — хнычет Тэхён и приподнимается на руках, но тут же падает обратно грудью на постель, когда он, стоя на одной руке, пытался убрать волосы за ухо, но не удержался, — Правда, нет. Чонгук выходит и чуть толкает старшего в бок, прося его перевернуться, а тот просто покорно поддается. Он улыбается, потому что его забавляет тот факт, что когда Ким возбуждён, не может сдерживать своих эмоций и слов, а поэтому сразу начинает извиняться за все подряд, быть очень-очень вежливым и обходительным. — Я знаю, — это так сильно тешит его самолюбие, сложно даже представить. Тэхёну уже все равно, что ему приходится лечь на спину, потому что из плюсов он может царапать спину и плечи Чонгука и целовать его. И сейчас он очень в этом нуждается. Он проводит ногтями по его спине, ухватываясь за него, чтобы окончательно не утонуть в удовольствии, а донсен в ответ сильно сжимает пальцы на его бедре — наверное, останется синяк, ну и похер. А Чон только рад оставлять метки на чужой коже, ведь на на ней ни осталось не следа от ночи со случайным любовником, кроме слегка красноватых пятен на шее — видимо, засосов, — но, боже милостивый, какой же позор, ставить такие недолговечные метки, правда. То ли дело Чонгук, от которого остаются не засосы, а фиолетовые синяки на шее и царапины на бедрах и боках — сразу видно, что человек занят. — Чонгук-и, — Тэхён выгибается и жмурит глаза, чуть упираясь руками в чужие бедра, — Чонгук-и, я… — Давай, давай, скажи, одного «папочка» ведь тебе уже недостаточно, правда? Скажи это, — брюнет кусает кожу под челюстью старшего и улыбается, переводя взгляд прямо на него. Ой, да бросьте, они оба знают, что Тэхён хочет сказать, и, поверьте, он бы сказал, не будь это таким смущающим, потому что, опять же, оба знают, что он хочет сказать. И одному просто хочется сказать, а второму — услышать. — Ну же, — просит его Чонгук и делает череду глубоких толчков, от которых Ким на несколько секунд не то, что теряет дар речи, он просто, блять, выпадает из этой вселенной, — Я хочу услышать. — Чонгук-и-хё-ён, — протяжно выстанывает Тэхён и, вау, ему это так нравится. Что? Унижать себя или возвышать Чонгука? Да все сразу, собственно. И от этого на языке такой приятный сладковатый привкус, и Ким довольно сглатывает слюну, смыкая губы. Ему действительно жутко нравится это. Он скучал по этому. По тому, что Чонгук вознаградит его за любую сделанную им вещь, даже если она дико фетишистская. — Какой ты молодец, — младший проводит по чужим красным волосам и улыбается, — Мне стоит разрешить тебе кончить, малыш? — Да, пожалуйста, — просит его Тэхён и впивается пальцами в его плечи. — Ты у меня такой вежливый, мне правда стоит наградить тебя? — спрашивает его Чонгук, и это, конечно же, риторический вопрос, потому что он знает, что старший согласится, — Мне быть с тобой нежнее? — А ты что, уже выдохся? — улыбается Тэхён, жадно хватая ртом воздух, — Как мило, Чонгук-и-хён. — Обижаешь, — в ответ усмехается Чонгук и, скрестив чужие запястья над головой, вновь набирает грубый темп.  — Сделай так еще, Чонгук-и-хён! — Тэхён вздрагивает и впивается ногтями в собственные ладони, но затем младший отпускает его руки, и он тут же начинает надрачивать себе в такт чужим толчкам. Он слишком плохо чувствует свои руки, чувствует хорошо лишь то, что они трясутся, но все равно пытается довести себя до разрядки. До самой яркой разрядки за этот месяц. Месяц одиночества. Во всех смыслах этого слова, конечно. Вы можете подумать: чего он ждет? Всё очень просто: всего одной фразы. Одной фразы именно от Чонгука, которая может довести его до самого охуительного оргазма за одну секунду, и так умеет только Чонгук. Кто-то говорит её, но не вовремя — слишком рано или слишком поздно, — кто-то вообще не говорит, а младший произносит её, когда Тэхён уже на грани обморока, срыва со скалы удовольствия, и Чонгук одной фразой, одним вопросом толкает его райские ощущения, и Ким безумно любит это. Он безумно скучал по этому. — Детка, скажи чей ты? — спрашивает он, и оба знают ответ, оба даже знают правильный ответ, но брюнету хочется услышать это вслух, потому что он тоже скучал по этому больше всего, — Смотри на меня, — он льнёт плотно-плотно, натягивает на себя чужие бедра и поворачивает лицо на себя, потому что хочет видеть все это безумие, и, блять, это безоговорочная капитуляция и безусловный проигрыш для Тэхёна. — Только твой, Чон-а, правда, — тянет Тэхён и открывает рот в немом крике, когда прямо сквозь него проносится волна сокрушительного и полностью разрушительного оргазма. Он чувствует, как пульсирует весь насквозь, чувствует собственный пульс, похожий на барабанную дробь, даже в ушах. Чонгук чувствует, как Тэхён плотно сжимается вокруг него, а затем обмякает, но он продолжает вбиваться в него, выдерживая из старшего остатки оргазма: его все еще немного трясет, и ресницы дрожат, и сам он мечется по постели, желая поскорее закончить эту сладкую пытку. Младший кончает прямо в него, и Ким вздрагивает, напрочь забывая уже о их правиле друзей с привилегиями, в котором сказано, что Тэхён не любит, когда Чонгук кончает в него, но сейчас об этом думать абсолютно ни к чему. Они оба просто валятся без сил, пока Тэхён сминает в своих губах чужие, не в состоянии насладиться долгими поцелуями, абсолютно лишенными любого кислорода, и, поверьте, это все — даже не маленькая часть того, что ему бы хотелось наверстать за этот месяц.

***

— Так что с тем парнем? — спрашивает Чонгук заинтересованно, пока Тэхён лежит рядом с ним и пролистывает ленту новостей. Он откликается и, отложив телефон в сторону, аккуратно переворачивается на спину, опираясь на локти. — Ну, я пошел в бар, чтобы напиться, и там был один симпатичный барабанщик, — на выдохе говорит старший и каждую секунду бросает взгляд на Чона, следя за тем, чтобы он оставался спокойным. — И как он? — спрашивает Чонгук с тоном любопытства маленького ребенка. — Адского заезда не было, — пожимает плечами старший и с удивлением вскидывает брови, — А ты совсем не ревнуешь? — Нет, — хмыкает Чонгук, — Как я могу ревновать тебя к кому-то, когда ты сейчас лежишь в моей постели вместе со мной после отличного секса? — А если серьезно? — Вообще нет. Если это развлечение на одну ночь, то почему я должен ревновать? Ты лучше скажи, он хотя бы был хорош? — спрашивает Чон и смотрит прямо в чужие глаза. — Пятьдесят на пятьдесят, — бурчит Ким, — Он управился за полчаса, и когда я сказал, что хочу еще, он сказал, что устал, — вздыхает он. — Брось, хён, хочешь сказать, тебя бы хватило на второй заезд! — начинает смеяться младший, прикрывая рот рукой. — Еще как хватило бы! Такой медленный темп был! Не то, что ты, с тобой я действительно не выдержал бы второго заезда. Во всяком случае, ни мое сердце, ни моя дыхалка пока этого не позволяют, — Тэхён горестно вздыхает, а донсен начинается смеяться еще звонче, и он легонько толкает его в плечо, — Эй, я серьезно! Я не мог отдышаться еще минут десять! Чонгук пытается умерить свой смех, и когда у него получается, то он ловит на себе чужой взгляд и улыбку. — Почему ты не сказал мне, что сделал пирсинг? — вдруг спрашивает старший. — Не думаю, что если бы я заявился к тебе домой после того, как мы не общались три недели, со словами «Я себе член пропирсинговал, посмотреть хочешь?», то ты бы либо ударил меня, либо выгнал, либо ударил, а потом уже выгнал, — рассуждает Чон, — Конечно, я не отрицаю того, что все могло бы кончится намного, я имею в виду, намного лучше, но, слушай, будем честными, какая вероятность того, что ты бы отсосал мне спустя три недели, как мы не говорили? — Ладно, да, но ты мог предупредить меня, — возражает Тэхён, а затем слегка взволнованно сжимает в руках простыню, — А сейчас я могу посмотреть? — Я думал, ты увидел, — удивляется младший. Он слегка отгибает одеяло, и Ким тут же тянет очаровательное «ва-ау». — Выглядит больно, — говорит он и стискивает зубы, — Ты не боишься, что я могу проглотить её? — Потому что это больно, — вздыхает Чонгук, — И, да, просто будь аккуратнее. — Окей, но если я проглочу эту хрень и меня доставят в больницу с инородным предметом, а тебя — с повреждением полового органа, то ты сам врачам все будешь объяснять, понял? Чонгук смеется: он скучал по этому. По тупым шуткам и язвительным комментариям старшего, и пусть они довольно негативные, в душе Киму, конечно — оба это знают, — нравится. Но его до сих пор волнует та тема, из-за которой они с Тэхёном, собственно, и поссорились. Точнее, он не ссорились, просто после всего этого между ними была слишком напряженная атмосфера, чтобы даже дышать друг рядом с другом. — Выглядишь так, будто хочешь поговорить со мной, — говорит Тэхён и сжимает одеяло в руке, — Я прав? — Нам разве есть о чем говорить? — удивляется младший и вскидывает брови: на самом деле, он, конечно, прекрасно знает и понимает, про какой разговор говорит хён, но до последнего не хочет это признавать, признавать то, что он не отвечает на его чувства взаимностью, и для него, кроме пообсуждать, какой Чимин идиот и потрахаться, больше, в принципе, ничего от Чонгука и не нужно. Возможно, еще из-за денег, но это будет еще обиднее. — О том, что ты любишь меня? — напоминает Ким и ведет бровью, — Ты ведь любишь меня? — Да, но, — младший вздыхает, — Разве ты хочешь обсуждать это? — Нет, но ты хочешь. Тебе это нужно, — Тэхён вздыхает, — Ты хочешь встречаться со мной? Лучше не надо, правда. Ради тебя я могу сделать вид, что мне будет интересно ходить на свидания, смотреть романтические фильмы и целоваться ночью, но ты сам скоро поймешь, что я делаю это всё через силу и тебе станет… Больно? От того, что ты действительно что-то чувствуешь ко мне, а я лишь притворяюсь. — Но мы делаем это всё и сейчас, — напоминает ему Чонгук, — Мы ходим на свидания длинною в неделю и проводим их иногда даже не дома, и даже не в этой стране, ты почти каждую субботу умудряешься какими-то обходными путями выбить из нашего графика несколько часов, чтобы сходить вечером в кино, и каждую ночь ты просыпаешь в три, как по будильнику, чтобы проверить, не ушел ли я спать в свою комнату, потому что если я ухожу, то ты все равно приходишь ко мне и целуешь меня. И ты хочешь сказать, что тебе резко все это перестанет нравится, как только мы станем встречаться? — Мне нравится это всё потому, что мы делаем это все, как друзья, — отвечает ему и старший и проводит по оголенному плечу донсена, — Я не хочу встречаться с тобой. Я люблю тебя, как друга, Чонгук, и я не хочу отношений с тобой. Я хочу оставить дружбу. Вот такую, как сейчас. — Какая же пиздецовая френдзона, — брюнет лыбится и утыкается лбом в подушку, — Ты просто адское кидалово, хён. — Заткнись, это правда, — стонет Тэхён, — Ты хотел правды? Ты получил. — Да знал я, что взаимности от тебя никакой не получу, а ты сам до последнего будешь делать вид, что мы просто друзья, обычные друзья. Но это нихуя не дружба, хён, друзья так не поступают: вместо того, чтобы обнимать тебя и целовать твою шею, как ты это любишь, я могу просто сказать «оу, ну, не грусти», как это обычно делают друзья. Просто вспомни об этом, когда этой ночью попросишь обнять тебя и поцеловать, чтобы тебе лучше спалось, — Чонгук вздыхает, — Неужели иметь для тебя друга намного легче, чем разбивать мне сердце? — он отворачивается и комкает в руках одеяло, а затем хочет посмотреть прямо старшему в глаза, но тот тут же отворачивается, — Чимин был прав, ты боишься серьезных отношений. — Какие с тобой серьезные отношения? — фыркает Ким, — Ты еще совсем ребёнок. — Я докажу тебе, что нет, — упирается Чонгук, — Плюнь на возраст, я докажу тебе, что я взрослый. — Вот как докажешь, тогда и посмотрим.

***

— Тэхён, — Намджун трет переносицу, сняв пластиковые очки без стекол, которые он обычно носил, потому что это «супер модно» и за которые Чонгук с Тэхёном по-тихому стебали его в раздевалке после тренировок, — Мне кажется, или ты опять забываешь выворачивать колено? — Вам кажется, — Ким закусывает губу: ему не хочется носить каблуки на тренировке, совсем не хочется. — Почему Чонгук не забывает об этом? — упирая руки в бока, спрашивает старший, — Почему мне не приходится каждую чертову секунду напоминать ему о такой простой вещи, как постановка ног? — Да я до сих пор все его награды сосчитать не могу, а вы хотите, чтобы я за три года научился тому, что этот засранец делает с рождения? — хмурится Тэхён и угрюмо смотрит сначала на тренера, а затем на Чонгука который ведет бровью и тянет саркастичное «ха-ха». — Да, хочу, — легкомысленно отвечает Намджун, — А знаешь, кто еще больше хочет? Чонгук. Он не может вечно в одиночку вытягивать всю программу на себе, пока ты стоишь, как бревно. Я не прошу тебя быть с ним на одном уровне, — он вздыхает, — Пока что, во всяком случае, но хотя бы подыграй ему. — Простите? — Ким открывает рот, не в силах сказать ни слова более: то есть, его считают чем-то вроде подтанцовки или как? Он не то, что в шоке, он в полном, блять, ахуе. — Прощаю, — Намджун опускает голову, таращась на красноволосого из-за очков, — Будь добр, поднапрягись, чтобы хотя бы не опозориться на четверть финале международных. Точнее, хотя бы не опозорь меня и Чонгука. Чонгук сжимает руку хёна, успокаивающе поглаживает его кожу большим пальцем, потому что буквально видит в голове обратный отсчет, время, через которое Ким взорвется от злости и негодования, чувствует, что рядом с ним воздух нагревается, а из покрасневших от гнева ушей чуть ли не валит пар. — Я-то уж поднапрягусь, — почти рычит Тэхён. Он быстрыми шагами идет в раздевалку, буквально вырывая из своей сумки туфли на шпильках. Да, его ноги еще не до конца прошли после тех соревнований, но ему сейчас так все равно, ему даже не наплевать, ему похуй, что у него будет с ногами потом, ему главное сейчас, главное показать, что он ничем, черт подери, не хуже этого чёртового Чонгука. — Эй, хён, остынь, — у дверей раздевалки его уже ждет донсен, — Тебе не обязательно… — Обязательно, — огрызается на него старший, — Тебе легко говорить. Прости, конечно, если я отдавлю тебе ноги, но, сам понимаешь, я так не могу, когда меня ни в грош не ставят. — Ой, да ничего, ты можешь наступать на меня сколько захочешь, — отмахивается Чонгук, слегка заведенный Чонгук, — Не обязательно не ноги, можно прямо на лицо. — Пошел ты, а, — фыркает Тэхён и тянет макнэ за запястье за собой, клацая по паркету каблуками. — Думаешь, со шпильками будет легче? — интересуется Намджун. — Не будет, но так вы хотя бы отстанете от меня, — Тэхён язвит прямым текстом, — И пусть этот придурок и не против, но если я отдавлю ему ноги, то виноваты будете вы. — Эй, детка, давай полегче, — просит его Чонгук в самое ухо. — Да, давай, отдави ему ноги, но станцуй, — отвечает ему старший Ким и опирается на стену позади себя, — Ты же не против, Чонгук-ши? — Вообще ни разу, хён, — тут же откликается брюнет, чувствуя, как сильно красноволосый сжимает кожу вместе с тканью футболки на его плече. Тэхён не может поверить, что их тренер просто вот так взял и унизил его. Он в ярости. Почему это все вообще происходит? Почему это все происходит именно в его день рождения? Где вообще справедливость? Потому что, знаете, прошлый его день рождения прошел нихуя не лучше. Он тогда шел домой, ну, как домой… Не к себе, а к Чонгуку, после своего дня рождения, который ему пришлось провести в компании Чимина, мамы, тройняшек и Вивьен. Погода тогда была хуже некуда, потому что именно в этот день снег растаял, и на улицах была просто жутчайшая слякоть. Он шёл под еле моросящим дождем, но настроение у него тогда было, что странно, отличное. Он улыбался себе под нос, потому что они редко собираются всей своей семьёй, а если даже и собираются, то их мать слушает, в основном, Чимина, но, ничего, говорил себе Тэхён каждый раз и улыбался, потому что ему это всё, вроде как, не сильно нужно, а вот для брата общение с мамой было одной из важнейших составляющих жизни, но в этот раз мама слушала его, говорила, как он — Тэхён — сильно вырос и возмужал, желала ему удачи в танцах и целовала его щёки. Впервые за жизнь в этой семье он получил улыбку и объятия, самые теплые, любящие и прекрасные объятия от Вивьен и красный шарик с надписью «на год ближе к смерти», которая совсем не расстраивала, а даже в некой степени радовала немного, который она, как всегда, хмурясь, протянула старшему брату и буркнула типичное «счастьяздоровьлюбви». Они все вместе сделали совместное фото, которое, правда, осталось у матери и которое она увезла с собой в Тэгу, но Тэхён не против, знаете. Ему хватает хороших воспоминаний с этого дня, чтобы идти до дома со счастливой улыбкой, и плевать он хотел на подарки и прочую мишуру.

#_inner child — kim taehyung of bts

Жалко только то, что Чонгука не было, он ведь ему уже тогда был как родной. Чего врать, Тэхён правда надеялся до последнего, что вот сейчас, в эту секунду к ним в маленькую квартирку ввалится Чонгук с букетом, ладно, он бы согласился на Чонгука даже без букета и без всяких подарков, лишь бы он просто был, лишь бы просто пришел и побыл с ним рядом. Чтобы просто обнял его, горячо, крепко, как он обычно это делает, поцеловал бы, да даже не в губы — Тэхён сейчас согласен даже на один малюсенький поцелуй в щёку или в нос, правда. Да ему бы просто увидеть Чонгука, заглянуть в его глаза и понять, что позади уже два года с ним, а впереди — еще десятки лет, и что каждое тридцатое число декабря он будет все также заглядывать в его шоколадные глаза и понимать, что все хорошо, и что они будут вместе ещё долго. Пока смерть не разлучит их. Да ладно тебе, говорил себе Тэхён, он же человек занятый, ты же знаешь его, он бы примчался к тебе, как только у него выдалась бы свободная минутка, он же любит тебя, в конце концов. Но Чонгука он так и не дождался. Не через час и даже не через два, когда уже Чимин успокаивал его — даже он надеялся на то, что младший выкроит хотя бы десять минуточек на того, кого он любит. Тэхёну не нужно было этих тупых заветных слов, о которых с того момента Чонгук задумался, но смог произнести только через год — он и так знал это, всегда знал. Всегда знал, что его мальчик, его заветная любовь — как бы он не противоречил сам себе, но это так — любит его в ответ. По-настоящему любит. Тэхён шел по выложенной в парке асфальтовой дорожке, держа под подмышкой красный шарик и громко дышал, пытался согреть себя, пихая руки в карманы и говоря самому себе, что, может, он успеет хотя бы полежать в обнимку с Чонгуком до того, как этот самый особенный день в году подойдет концу, утешал себя тем, что он даже готов наплевать на эти глупые объятия и трижды некому не сдавшуюся кровать — просто подышать одним воздухом с Чонгуком, с его любовью, в их квартире, хотя бы секундочку до того, как эта чудесная ночь закончится. Шарик лопается, как и все надежды Тэхёна, буквально за одну секунду. От неожиданности он поскальзывается и падает прямо в слякоть, навсегда портя свои новые брюки, брюки, которые он купил сам на свои же деньги. Да ещё и коленки себе раздирает о лёд — день рождения не мог закончиться хуже, чем вот такая встреча с незнакомцем, хотя, впрочем, Тэхён не то чтобы собирался на него орать, но… Нет, погодите. Он собирался. Потому что это не незнакомец, это чертов Чон Чонгук. Все сопливые желания посмотреть в его глаза и подышать с ним одним воздухом мгновенно исчезают. — Я подумал, что меня намного приятнее обнимать, чем этот шарик, — легкомысленно говорит Чонгук, протягивая старшему руку. К черту! Это была единственная вещь, которая позволяла Тэхёну держаться на плаву и не расплакаться в свой же день рождения, хоть это и был всего лишь чертов шарик, который сдулся бы через два дня. Тэхён поднимается с земли и отряхивает свои брюки от грязи, насколько это возможно. Они стоят в полной тишине, пока Тэхён не осмеливается поднять глаза на Чонгука, глаза, полные слез. — Тэ? Детка? — младший удивляется, когда видит, как его хён за две десятых секунды переходит от «всё в порядке» до «нихуя, блять, не в порядке», когда видит, как за секунду чужие глаза наполняются слезами, а те стекают ручьями по щекам. Он протягивают руки к его лицу, но получает пощечину. Две. Три за раз. По одной и той же щеке. — Не прикасайся ко мне. Чонгук бы не волновался, если бы Тэхён просто крикнул это или прорычал, он бы понял, что Ким лишь немного раздражен, как это немного бывает, но… Тэхён сказал это тихо, почти не слышно. Он прошептал это сорванным на высокую ноту голосом — конечно, черт возьми, он еле держит себя в руках, чтобы не упасть на асфальт и не разрыдаться. Чонгука пробивает не дрожь — паника в физическом её воплощении, пробивает от кончиков пальцев ног и до кончика носа. Его трясет, особенно руки, которые зависают рядом с чужими плечами — он не осмелится поднять их к чужому лицу. — Я ждал тебя четыре часа, Чонгук, четыре, — голос Тэхёна так дрожит, что Чон еле разбирает его слова, — Всего один день в году я просил тебя не быть дураком, Чонгук, всего один чертов день. Неужели ты был так занят, чтобы заехать ко мне на час? Час, что ж… Хотя бы на чертову минуту, Чонгук? Просто поприсутствовать? Если тебе не хотелось там быть, то просто приехал бы для галочки, просто чтобы я знал, что тебе не плевать. Я уже не говорю про подарок, внимание, поцелуи, объятия… Ты просто наплевал на меня. И вот так ты меня любишь, Чонгук? Чонгук пережил много выговоров и наказаний за эти семнадцать лет, его наказывали так часто, больно и много раз, что он уже и не вспомнит самый страшный, да и вообще, он, скорее всего, вообще ничего не вспомнит, но то, как его отчитывает Тэхён всегда переходило все границы — это всегда заставляло Чона как минимум задуматься над сказанным или сделанным, а как максимум — расплакаться. И сейчас он тоже чувствует горечь, это противную горечь слез и обиды, которые сдавливает его горло. Каждое слово Тэхёна — в яблочко, прямо по больному. — Чимин был прав, — старший всхлипывает, — Ты еще слишком маленький для серьезных отношений. Тэхён собирается с силами и заставляет себя сделать несколько шагов, а затем пересиливает себя и идёт прочь от Чонгука, от его дома, в сторону своего настоящего дома, где его обнимет и успокоит Чимин, ведь именно так делают люди, которые тебя действительно любят — находятся рядом и в болезни, и в здравии. Две недели Чонгук не появлялся в поле зрения Тэхёна, а когда тот в одну из ночей все же вернулся в их квартиру, и хоть спал он все равно в другой комнате, ему было так спокойнее. И всё следующее утро младший обнимал его, целовал его щеки и шею, просил прощения и обещал, что он в его распоряжении на всю оставшуюся жизнь, что они с Тэхёном могут сходить, куда сам Тэхён захочет. Конечно, Тэхён его простил: они вместе постоянно ошибаются, и было бы странным упрекать лишь Чона в том, что он иногда ошибается, ведь он сам не лучше. Если Чонгук спокойно переносит ссоры, несостыковки в их мнениях, то Ким нет: он может ударить, накричать — в общем вспылить не по-детски. Он не гордится этим, нет, ни в коем случае, он правда пытается быть спокойным, но Чонгук учил его не молчать, когда ему что-то не нравится, и он не молчит. Вообще никогда. ...и сейчас Тэхён грустно вздыхает и так закатывает глаза, что, казалось, если бы у него были линзы, то они тут же закатились за глаз, и не собирается молчать, нет, он собирается высказать все свое недовольство. — Почему мой день рождения такой хуёвый в этом году? — интересуется саркастично он, похоже, у самого себя, потому что Чонгук на это только усмехается, — Чего ржешь? Будто не ты портил мне последние два дня рождения. — Да я, конечно, как такое забыть. Но в этот раз я не забуду про твой день рождения, — он смотрит в чужие глаза и улыбается от того, как старший громко цокает языком. — Конечно ты не забудешь, я ведь уже сказал тебе, что он сегодня, — он вздыхает, — Но тебе повезло. Если испортишь его, то будешь уже не первым. — Брось, детка, Намджун не такой ужасный, — он целует щеку Кима, — И, на самом деле, я знал про твой день рождения еще до того, как ты сказал. У меня есть несколько подарков для тебя. Компенсация за прошлые два года. — Да неужели? — красноволосый выгибает бровь. — Ага, — Чонгук самодовольно ухмыляется, — Чем быстрее мы хорошо станцуем, тем быстрее мы увидим первую часть подарка. Тэхён хмурится: чертов шантажист, да он просто подкупает его. — Я клянусь, Чонгук, если это какая-то хуйня, ради которой я сейчас пропашу вхолостую три часа, то я прикончу тебя, — он отставляет в сторону ногу, так, что пола касается лишь нос подошвы туфель. — Посмотрим, — Чон ведет рукой по его талии.

***

— Где? Это что-то на улице? Ты ведешь меня куда-то? Мы идем в «Конфетку»? Мой подарок там? Тэхён ничего, в принципе, не хотел на свой день рождения, и, правда, он всегда отвечал «ничего», может, просто потому что ему было лень сесть и подумать, что ему правда нужно, но, во всяком случае, он никогда не говорил это, желая получить то, о чем Чонгук и так знает. Нет. А поэтому, идя вот так вот, с закрытыми глазами и без единого намека, у него даже представления не имелось о том, что там вообще имеется в виду по словом «подарок» у Чонгука: у него такая богатая фантазия, что он все что угодно может придумать — от обычного романтичного подарка вроде цветов и шоколада до чего-то незаконного. Чонгук почти смеется, потому что они всего лишь идут к их дому, но он упорно держит ладони на глазах старшего, потому что не доверяет это дело ему самому. — Чонгук! Намекни хотя бы! — Ким кусает губы, — Что я могу сделать с подарком? — Поездить, — улыбается Чонгук. — Твои бедра? Твой член? Это не- Чонгук открывает глаза, и перед ними новенькая Шевроле Камаро красного цвета — любимого цвета Тэхёна. Он закрывает рот руками и смотрит то на машину, то на младшего. — Да ты издеваешься! Чонгук, нет! — Она вся твоя, — младший вкладывает ключи с милым розовым в блестках брелочком с надписью «самый милый котеночек на свете» в руку Тэхёна и подталкивает к машине, — Я знаю, что ты давно не водил, но если хочешь, можем заново сдать на права вместе? Мне тоже они нужны и… Тэхён бросается с объятиями на Чона и сжимает его в своих руках так сильно, что Чонгуку приходилось дышать через раз, чтобы не сломать себе что-нибудь. — Это так… Черт тебя подери, Чонгук! Спасибо огромное! — старший впивается в его губы и чувствует чужую улыбку: раньше он сам бы никогда не позволил Чону целовать его на улице, на людях, но сейчас чего им стесняться? Они же, черт побери, любят друг друга до изнеможения, кто помешает им показывать это? — Я люблю тебя, котенок, — брюнет кивает на машину, — Прокатимся до «Конфетки»? Я собираюсь купить для тебя всё, что захочешь, — он говорит это так, будто старший захочет взять что-то больше, чем привычные ему уже чуть больше двух лет карамельный латте с ореховой крошкой и шоколадный кекс. Чонгук открывает дверь машины и усаживает Тэхёна на сиденье из черной кожи, а тот вдыхает сладкий запах освежителя воздуха для машин и запах новой кожи, жмет руль в руках и осматривается: он поверить не может, что Чонгук просто взял и купил ему машину. Между двумя передними сидениями стоит пепельница, потому что Чонгук — один из немногих его знакомых, кто не против курения в машине. Сам Чон садится рядом и смотрит на Тэхёна, который прячет улыбку за челкой, но Чонгук наклоняется к нему и убирает волосы за его ухо, чтобы видеть его довольное выражение лица, но в момент улыбка на лице младшего сменяется беспокойством. — Хён, ты плачешь? — волнуется он и прижимает красноволосого к себе, — Что случилось? — Спасибо тебе большое, Чонгук… Ты правда делаешь меня счастливым, — Тэхён всхлипывает и начинает плакать, — Прости, я такой эмоциональный. — Эй, все хорошо, детка, я рад, что тебе понравился подарок, но это ведь только начало. Я собираюсь сделать этот день самым особенным за весь год, это ведь твой день рождения, не так ли? — Чонгук вытирает большими пальцами его слезы, а затем целует его щеки. Ким вытирает тыльной стороной ладоней свои глаза и ставит руку рядом с собой, нечаянно нажимая на рычаг. Спинка его сиденья откидывается назад, и он вместе с ней. Чонгук перебрасывает ногу через Кима и перелезает к нему на сиденье, нависая над ним. — Праздничный минетик? — спрашивает он, проводя рукой по щеке хёна. — А можно праздничный обедик, а после этого праздничный секс в праздничной машине? — улыбается Тэхён, притягивает Чона за ворот толстовки его ближе к себе. Он целует губы, так нежно, что, кажется, Чон даже не смеет дышать. — Все что пожелает мой котенок, — брюнет проводит по бедру — дразнит, ведь он мог дотянуться до рычажка и без этого, приводит кресло в сидячее положение и еще секунду, две, три любуется чужой улыбкой. — Так значит… Это не конец? У тебя есть еще подарки для меня? — спрашивает Тэхён, — У меня гимнастика сегодня в шесть. У тебя ничего не запланировано на это время так? Не будешь против, если я покину тебя на несколько часиков? — он строит такие милые щенячьи глазки, что Чонгук готов отпустить его куда угодно. — Променяешь меня на какую-то там гимнастику? — удивляется Чон и дует губы. — Чонгук-а, если я не променяю тебя на «какую-то там гимнастику», то после секса у меня опять будет ломить все тело, а из-за этого мне придётся пропустить тренировку по танцам, — Тэхён заводит машину, а та в ответ начинает глухо рычать откуда-то снизу. — Тогда готовься к еще одному сюрпризу, — Чонгук целует шею хёна и возвращается на свое сиденье.

***

Когда Тэхён едет с танцев, он проезжает свой дом, и он бы заплатил сколько угодно денег за лекарство, которое сделает так, чтобы он больше не чувствовал тяги к их с Чимином квартире, к Чимину. Он кусает губы: он не хочет заезжать, он хочет просто проехать этот дом, как десятки тех, которые он поехал ранее, но руки непроизвольно крутят руль в сторону узенького двора. Он сжимается на сидении машины и выдергивает ключ: он не может просто так взять и кинуть Чимина, в любом случае, он его брат, они не могут перестать общаться лишь из-за того, что Чимину не нравится Чонгук. Они ведь как родные, они не могут просто забыть обо всех совместных моментах. Ким выдыхает и стучит в дверь, настойчиво стучит, и уже через несколько секунд перед ним стоит Чимин. Он ведет бровью и окидывает презрительным взглядом старшего. — На тебе ни одного синяка, так почему ты здесь? — скептично интересуется Пак и все-таки пропускает брата в квартиру. — Очень смешно, — откликается Тэхён и оглядывает квартиру: конечно, чем Чимин мог заниматься еще? Он, скорее всего, также тратит все свои гонорары на выпивку, а свободное время занимает хахалями, — Как ты? Как у тебя дела? — Не жалуюсь, — коротко отвечает Пак. Старший окидывает взглядом свою пустующую комнату — как странно, он думал, что Чимин, как только он съедет, сразу заставит его комнату какими-нибудь вещами, но, нет, все осталось на своих местах. — Моя колонка, — Тэхён видит стоящую на столе красную колонку и вскидывает брови, — Я обыскался ее! — Она завалилась за кровать, — хмыкает Чимин, — Ты бы хоть залез под нее, когда съезжал, — он кривится: видно, что не хочется спрашивать, но ради приличия нужно, — Как с Чонгуком дела? — Назло тебе, все отлично, — хмыкает Тэхён, — Скоро, вот, полетим в Лондон на четверть международных. — Понятно, — бросает в ответ Пак, — Удивлен, что ваши отношения все еще существуют. Думал, после того расставания ты одумаешься, но, похоже, ошибался. Тебе нужно не просто наступить на одни и те же грабли сотню раз, тебе еще нужно, чтобы Чонгук лично избил тебя ими, а потом запихнул тебе их в задницу и пнул с горы, может, только в этом случае ты поймёшь. — Что, прости? — переспрашивает Тэхён и медленно ведет бровью: Чимин медленно, но верно переходит рамки дозволенного, — О чем ты? Что на этот раз не так? Мы с Чонгуком помирились, сейчас у нас все отлично. — Это просто импульс, Тэхён, понимаешь? Просто реакция ваших глупых организмов на бывшее подобие влюблённости, — говорит ему Чимин, повышая голос на каждом следующем слове: его голос дрожит, а сам он готов расплакаться, хоть и пытается давить жалкое подобие улыбки, — Вы, даже если и любили, уже не любите друг друга. Это все давно кончилось, вы пережили расставание, а сейчас дрейфуете в бесконечном океане, и ваше это тупое плавание, состоящие из периодических комплиментов и секса не прекратится никогда, если кто-нибудь из вас не додумается прервать этот порочный круг. — Ты просто настолько не доверяешь мне, что не веришь, что я могу действительно полюбить кого-то или… — Тэхён поднимает на брата глаза, — Не веришь, что кто-то может полюбить меня, потому что ты сам меня не любишь… Это не похоже на любовь, Чимин. Ты уже ненавидишь меня. Ты портишь мне жизнь каждый день… Ты говорил, что я должен прекращать отношения, которые мне во вред, и говорил, что у нас с Чонгуком такие отношения, говорил, что я должен «вырасти из этой недо-влюбленности», но все это было таким пиздежом, Чимин… На самом деле все это время единственным, кто поддерживал меня, единственный, как ты мне говорил, целовал меня везде, в то время, как ты шлялся по парням и бухал на мои блядские деньги. — Ну и вали к своему Чонгуку! — восклицает Чимин, — Все равно ты!.. Тэхён в два шага приближается вплотную к брату и, схватив его за ворот рубашки, с силой бьет его спиной о стену сзади. — Не смей говорить, что я вернусь плакаться к тебе в плечо, потому что больше ты меня не увидишь, — рыкает старший, — Ты не нужен мне, понял? Мне хватает поддержки Чонгука. А знаешь почему? Потому что он любит меня, в отличие от тебя, а я люблю его, — он толкает Пака в грудь, и тот вновь бьется о стену, — И мне плевать, если мы вновь поссоримся с Чонгуком, плевать, если мы вновь подерёмся, пусть я буду плакать и страдать, но я не приду за жалостью и утешением к тебе больше никогда. К кому угодно, но не к тебе. — Вы друг друга стоите, — в ответ на него кричит Чимин: если на Чонгука не стоит повышать голоса, то с Паком можно разговаривать на повышенных тонах всё время. — Чудно! Хоть кого-то я стою, — цедит Тэхён, — Хоть кого-то я стою в этом ебучем городе! — Не приползай ко мне побитой собачкой, — Пак почти рычит от злости, — Мне плевать, если ты снова будешь лить слезы из-за Чонгука, плевать, если он вновь изобьет тебя до полусмерти, а ты его в ответ, плевать! Просто больше ни о чем не проси меня. — Я не посмею больше так унижать себя и приходить к тебе. — Я не буду удивлен, если этот уёбок убьёт тебя. Он вполне может это сделать, и я даже не буду жалеть, потому что буду знать, что я же говорил, я же предупреждал. — Это не твоего ума дело, если он убьёт меня, это будут мои проблемы, и ты, не суй в них свой поганый любопытный нос. Тэхён забирает из этого дома последнюю вещь, которая ему дорога — свою гордость, перед тем как раз и навсегда закрыть для себя дверь в эту квартиру, хлопнув ею. — У меня хотя бы есть отношения, Чимин. Пусть и не идеальные, не всегда стабильные, но мы любим друг друга. А ты продолжай каждую ночь водить в дом нового ёбыря и пробухивай весь свой гонорар, и, поверь, когда я буду счастлив, ты будешь до сих пор гнить в этой блядской квартире с очередным парнем. Тэхён оставляет брата наедине со своей злостью и обидой, а сам он едет домой к Чонгуку, который не посмеет его бросить, как это сделал Чимин. Нет! Он его утешит и скажет, что Чимин просто волнуется за него, но просто перегибает палку, вот и все. Он поцелует его и обнимет, в отличие от Чимина. Он его любит, в отличие от Чимина. Правда любит. А Тэхён любит его в ответ.