Stop it when we are sober

— Почему не предупредил, что это твой первый раз?.. — Зачем? Ты бы остановился?.. — Но я мог бы действовать медленнее, без такого напора. Сейчас лежат, плечом к плечу, утомленные этой первой близостью, что была во всех смыслах первой для одного из них. Закроют глаза на мгновение, а перед ними словно флешбэки того, что случилось пару часов назад. Это как ожог. Другого и слова не подберешь. Когда младший вжался в него своей наготой, беззаветно впуская в свой расслабленный рот настойчивый язык старшего, Винтер уже перестал что-либо контролировать. Во всем его естестве было лишь дикое, какое-то первобытное желание обладать, не просто пригубить, как глоток дорогого вина, а осушить этот бокал до дна. Почти не помнил, как оказался сверху этого податливого мальчика, лежащего навзничь на кровати в спальне. Оторвался на мгновение от этих вкусных губ и, краем глаза заметив, что оба уже были полностью обнажены, снова приник к горячему рту. Руки обоих беспорядочно гладили, чуть сжимая, все, что попадалось им на пути, не встречая никакого сопротивления. Вскинув стройные бедра, заключив между ними, словно в тиски, Винтера, парень вдруг резко схватит ладонями красивое лицо, нависшее над ним, с заходящимся дыханием прошепчет у самого виска: — Якуб… Но Виталя лишь обхватит длинными пальцами эти тонкие запястья и заведет их чуть выше головы, крепко удерживая, так крепко — не вырвешься, и прошепчет, вторя своему юному любовнику: — После… Якуб все поймет: улыбнется глазами, по-свойски, с поволокой, и откинет голову сильнее, назад к рукам, все еще удерживаемым Виталей. Будет больно. Винтер, конечно, знай он, что мальчик еще не ложился с мужчинами, сделал бы все осторожнее. Но так как не он проявил инициативу, это никак не давало ему и намека на то, что будет у того первым. А ведь можно было и догадаться: младший так вздрагивал от этих поцелуев в шею, ключицы, от этих мокрых касаний языком и острыми зубками его сосков и влажных следов от поцелуев до самого низа. И когда Винтер захватил ртом головку быстро вставшего торчком члена и стал играть то языком, то пальцами с яичками… И как мальчик стонал, извивался и чуть не кончил от обычного минета через две минуты… Но Виталя-то был уверен, что тот просто быстро заводится, что, непременно, льстило ему, как любовнику. Но ведь чувствовал, ощущал эту узость, эту тесноту, сначала пальцами, сплошь в прохладной смазке, затем своей твёрдой, как камень, давно находящейся на пределе плотью. — Ах-х! С-сук-аа… Ах… Бо-ольно-о!.. вскрикнет Якуб, едва ли старший позволит себе войти в него всей головкой. — То ли еще будет! — плохо соображая, выпалит старший и в один присест, не покидая этой горячей тесноты, перевернет парня, ставя того на колени. — Придется потерпеть, малыш, сам напросился!.. — забывая о деликатности, об осторожности, о всем, что могло бы сейчас ослабить напор, остановить его от намерения получить сполна от этой близости, Винтер начинает ускоряться, заставляя Якуба болезненно стонать и выругиваться на русском, что только распаляет Виталю. «И где только этого понабрался, акцент совсем не похож на русский, но… после» А после будет что-то сродни взрыву, от такого, наверное, вселенная родилась. «Может, правда, вселенная, новая вселенная, одна на двоих… Что-то спешишь с романтикой, Винтер. Сейчас бы оттянуть момент, да только все напрочь разбило в тебе, унесло, уничтожило этой взрывной волной…или просто возродило к новой жизни?» И только когда сольет раскаленную белую вязкость в тонкий латекс и избавится от следов этой сладости — обладать другим, заметит, что младший так и не достиг финиша, завалившись полубоком и поскуливая, как обиженный щенок, брошенный любимым хозяином. — Ты чего это? Так больно было? Почему не додрочил себе?.. — А надо было?.. «Блять… Мать твою!». Вот и Винтер вспомнил забористые словечки… Сейчас он уже не сомневался. Первый. Не говоря ни слова больше, осторожно примостился со спины и, огладив подрагивающие, красные от его рук и губ ягодицы, дотянулся пальцами до горячо- влажного пениса и несколькими умелыми движениями помог тому излиться. Затем взял всегда лежащую неподалеку упаковку влажных салфеток и прошелся ими по их таким сейчас обжигающим телам. — Жжешься… — Так охлади. Минут пять проходят в полном молчании. Надо хотя бы дыханию ритм найти. — Виталий, — старший положит голову на такое близкое сейчас нежное, чуть угловатое, плечо. — Мое имя ведь не успел забыть? — получит в ответ, вместе с довольным сопением. — Только не говори, что тоже Украина. Не могли же мы так разминуться там, чтобы встретиться здесь, на пустой остановке под бессердечным дождем. — Не говорю. Я из Берлина, но корни славянские, польские. — А русский?.. — Русский? — Винтер не видит, но по динамике лицевых мышц чувствует, как Якуб улыбается. — Ты именно про мой «русский»? — Ну да… Поворчи еще немного на нем, прикольно получается. — Не, — зароется носом в упрямые, со сбившейся укладкой волосы Витали. — Что так? — Вдохновения больше нет, — уютно примостится подбородком на взлохмаченной макушке. — Но ты ведь меня еще простимулируешь? — Без вопросов, — довольно прошепчет в шею Винтер. Снова короткая молчаливая пауза. — Нет… — Виталя мечтательно закатывает глаза, прислонившись теплой щекой к горячему плечу рядом. — Ты не котенок. Такой холодный нос, я чувствовал, — водит тягуче-медленно, наслаждаясь каждым отрезком этой бархатистой кожи. — Как у щеночка… Он потерялся, а я его нашел, — вскинет голову, заглядывая поверх этой четкой линии скул. — Правда? — Конечно, — игриво треплет волосы за ухом. — Котенок у нас ты. — Тогда, решено, — обведя взглядом с прищуром эти чуть покусанные губы с неровной каймой, Виталя тянется за любимым iPhone и начинает что-то набирать в приложениях. Второму сейчас нет до этого дела. Он спокоен, он согрет этим таким нежным, но таким неистово-страстным парнем с холодной фамилией, который топит все льды внутри одним лишь касанием губ и шепотом с придыханием.