Ты гибель моя

Утро. Слух о скорой казни незаметно проскальзывал в тихие, вечерние беседы и в шумную, крикливую болтовню людей. Новая сплетня, словно глоток свежего воздуха, наполняла больные и грязные легкие города. Люди жадно обгладывали очередную новость и трепетно жаждали увидеть то воплощение порока, коим им представлялся приговорённый еретик. Казнь была неким триумфом добра над злом, такой расклад редко встречался на пыльных улицах. Преступник или еретик — имеет ли значение? Никого не волновало, что на следующий день их самих могут вздёрнуть или сжечь. Камера №6 была, пожалуй, по мнению народа, вратами Ада. В этот облачный день толпа на площади шелестела, перешёптываясь. Невиданное событие: аутодафе заменят гарротой. Во Франции никогда не использовалась гаррота, да и сама казнь таким способом предполагала более гуманное наказание. Ею карали преступников, но не еретиков. Но, конечно же, тёмный народ не знал таких тонкостей и «гаррота» казалось им чем-то забавным и зрелищным. Но, увы, зла судьба, орудие смерти так и не показало свою чудную красу. Тёмной, стальной тенью к епископу проскользнул стражник и что-то тихо проговорил. Епископ побледнел, побагровел и стал выискивать в толпе спокойных взгляд всегда бесивших его глаз. Но тень дома предано скрывала инквизитора. Тогда епископ Пьер пробормотал то ли проклятья, то ли приказание и серая тень соскользнула с помоста. Безусловно, Франциск знал причину злости епископа. Разве мог он, серый кардинал, не знать? Мимо него проскользнула иная тень, на секунду в блёклых лучах блеснули золотом переброшенные монеты. — Заметили? — Нет, Ваше преподобие, думают, что самоубийство. — Прекрасная работа, через пару дней я напишу из Тулузы. Тень поклонилась и исчезла за тёмным поворотом пасти улицы. Франциску иногда казалось, что вся их жизнь окутана сотнями теней. На рассвете, в тюремной камере №6, протрезвевшие стражники нашли остывшее тело того самого преступника. Доктор определил отравление, а священники самоубийство. И в таких случаях тела еретиков прилюдно сжигали. Но участь еретика была уникальной, потому вызывала сомнения и споры. *** Ночь. Франциск неспешно пробирался по рыхлой земле, блеска Луны ему было более, чем достаточно, чтобы разглядеть протоптанную тропинку. Люди были слишком суеверны, чтобы ходить там, где похоронены душегубы, воры и самоубийцы, но ведь его и человеком-то трудно было назвать, и такое соседство его не смущало. Подобрав сутану, как барышня подол платья, он стал медленно расшатывать камни*. «Ослиное погребение» — до нельзя остроумное название. За пару десятков лет церковной службы руки отвыкли от мозолей и ссадин. Франциск капризно поморщился и поставил фонарь рядом с «милым». Он даже не знал, что лучше: копать землю или таскать глыбы камней. Гаррота не оставила бы столько хлопот. Но тела еретиков всё равно сжигали, будь то мертвецы или живые. Это-то и побудило поменять все планы в последние секунды, снова дать ход удаче. Тёмно-лиловые блики от фонаря вздрагивали причудливыми силуэтами на побледневшем лице Англии. Франция нерешительно поднялся и стряхнул грязь с колен. Грудь Англии медленно вздымалась, на щеках проступал румянец. Франциск быстро сделал пометки на мятом листке и запрятал его в глубоких складках сутаны. Артур резко поднялся и тихо вскрикнул, схватившись за горло, снова упав. Франциск молча подал ему руку, Керкленд со жгучей ненавистью и усталостью принял её. В блеклом свете луны и унылом блеске фонаря он был похож на вурдалака из местных преданий. Его голос был тихим и хриплым. — Ты думаешь, я прощу и забуду твой пустой каприз? В его словах не было угрозы, лишь усталость и холодная констатация факта. В фонарь залетел ночной мотылёк, Франциск задумчиво наблюдал, как пламя пожирало крылья. Артур провёл по волосам и невольно вздрогнул, он ничего не помнил в своём сне, который был прерван судьбой. — Ты глуп, раз не понимаешь, что мы сейчас сделали. Бонфуа медленно обошёл сутулую тень, потирая руку, на ней остался могильный холод ладони Артура. — Мы бессмертны, понимаешь? Мы можем взломать Ад и увидеть эти дьявольские круги, словно великий Данте, и вернуться. Ты подтвердил это. Хотя могу согласиться, смерть тебе не к лицу, мой друг. — О Рае, значит, ты даже не помышляешь, скотина. Веры в тебе столько же, сколько у девицы с Сен-Дени. Керкленд презрительно сплюнул, все его существо было пропитано едко-солёным презрением. Франциск усмехнулся и повернулся к Артуру спиной, задумчиво проговорив: — Протестант не может знать и видеть то, что скрывает золотым плащом Мать-Церковь. А ты, в общем-то, никогда и ничего не видел дальше собственного носа, осёл. Да и шлюхи порой намного благороднее монашек. Англия потянулся и размял шею, он чувствовал, как силы возвращались, лишь горечь кантареллы* во рту напоминала об отравлении. Керкленд с усмешкой обсмеял слепое доверие и пылкий мыслительный процесс, из-за которого, кажется, француз вовсе забыл о его существовании, а зря. Франция и не заметил, как оказался на сырой, холодной земле, по лицу и волосам текло что-то горячее и липкое. Артур с улыбкой-оскалом на губах схватил его за ворот сутаны и прижал к дереву, весь мир зашатался и накрылся тёмной простыней, Бонфуа то возвращался, то куда-то падал. Лицо Англии то расплывалось, то становилось предельно чётким, настолько, что можно было увидеть маленькие морщинки от улыбки. — Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен расчленить тебя прямо здесь и сейчас, собака. Франциск облизнулся, металлический вкус крови отдался приятной истомой во рту. — Я всё равно бессмертен. — Вот оно как, и ты, словно ящерица, отрастишь себе новые конечности? Брось, этот святой сан сделал из тебя бесхребетную девицу, неспособную здраво мыслить. Ты мне противен. Бонфуа почувствовал нехватку воздуха, в горло будто бы влили кипяток или раскалённый металл. Мелькнула последняя мысль и он, хрипло засмеявшись, произнёс: — We don't choose who we love, Arthur.* Под оком Луны блеснула сталь и Артур Керкленд осел на землю, зажав рану рукой. В злобе он шипел, извергая проклятия: — Паршивый лягушатник, чёртова крыса. Франция выдохнул, засмеялся и поцеловал Англию в губы, присев рядом. С тихим удовольствием Франциск медленно вытаскивал кинжал из кровоточащей раны, наслаждаясь муками Артура. — О нет, святой сан открыл мне глаза на многие вещи, милый. Мой стыд потерялся где-то между плитами собора, а вера так и осталась на красочной фреске, оставив неприятный, призрачный привкус во рту. Поклонись тому, что сжигал, сожги то, чему поклонялся.* Таков вечный закон жизни, Alea jacta est. Бонфуа вовремя отстранился, Артур был похож на хищника, на очень взбешённого хищника. Сквозь потемневший рассудок Керкленда дрогнула догадка. — Кто был до меня в той камере, Франциск? Бонфуа с хитрой усмешкой проигнорировал Артура и, невинно хлопнув ресницами, вытер сталь кинжала ажурным платком епископа Пьера, который этим вечером плохо спал и не мог найти заветную вещицу. Улики были небрежно брошены около разинутой пасти могилы. — Тёмной ночи, mon amour. Я бы посоветовал тебе убраться отсюда до рассвета, а то вставший мертвец вряд ли порадует смотрителя. Франциск довольно отряхнул сутану, которая скрывала множество карманов и тайн, и спешно исчез в тени, подальше от неукрощенного и раненого зверя. Он знал, что Артур к новой их встрече преподнесёт крайне оригинальный и мучительный ответ. Франциск не боялся — он предвкушал. ____________________ • Тела самоубийц кидали в яму и забрасывали камнями. Это называлось «ослиное погребение». • В своей «Комедии» Данте Алигьери описал прохождение девяти кругов Ада, а также Чистилища и Рая. • Кантарелла — эффективное отравляющие вещество, провоцирующее летальный исход в течение суток. Изготовлялось из внутренностей свиньи, которые посыпали мышьяком, высушивали и растирали в порошок. • Мы не выбирает тех, кого любим, Артур. • Епископ Ремигий, совершая обряд крещения, сказал Хлодвигу, который когда-то разрушил и сжёг Реймскую церковь: Поклонись тому, что сжигал, и сожги то, чему поклонялся.