in spades

      Чонгук потирает виски, сидя на краю кровати своей тесной квартиры. Он едва ли на сантиметр сдвинулся с тех пор, как ушёл Тэхён, вслушиваясь в громкий стук в больной своей голове. В надежде чуть успокоиться, принял обжигающий душ, но после так и не смог поесть. От одной мысли о чём-то съедобном начинает тошнить.              Тэхён неправ. Чимин невиноват. Не может быть. Чонгук видел те стороны Чимина, которые он больше никому не показывал, глядел ему прямо в глаза, когда он говорил, что никого не убивал. Да и не смог бы. Врать точно бы не стал. Не Чонгуку.              Правда же?              Они хоть и знают друг друга совсем немного, но Чонгук чувствует совершенно особенную связь, которой у него раньше ни с кем не было. Он понимает Чимина, а Чимин — его. Не верится совершенно, что Чимин мог бы ему соврать. Они живут в мире, который презирает людей вроде них, друг другу они могут доверять так, как никому больше. Чимин не тот, кто будет разрушать это доверие.              Ни за что.              Чонгук встаёт, пересекая комнату в несколько шагов туда, где лежит его куртка. В кармане находится свёрнутый и чуть мятый листок с номером. Да, Тэхён сказал держаться подальше, что дом будет просматриваться, но ему нужно увидеть Чимина. Нужно понять.              Он задерживает дыхание, набирая номер мучительно медленно, и ждёт ответа. Ждёт достаточно долго, но выдыхает расслабленно, когда слышит голос Юнги.              — Юнги, — говорит, — это Чонгук. Позовите Чимина к телефону и идите наверх. Посмотрите в окно и проверьте, есть ли какие-нибудь незнакомые машины рядом с особняком. Мой партнёр должен послать кого-то следить за вами.              Тихий дворецкий не отвечает никак, лишь тихий стук говорит о том, что он кладёт трубку и где-то отдалённо зовёт Чимина. Чонгук ждёт, уткнувшись головой в стену и закрыв глаза.              — Чонгук?              — Чимин, — Чонгук выдыхает облегчённо. Сам понять не может, почему так сильно переживает, Что Тэхён мог уже утащить Чимина на допрос. — Послушай меня, нам нужно встретиться, но полиция просматривает твой дом…              — Что…              — Просто слушай. Тэхён, мой напарник, думает, что Юнги убил Кима. Я не думаю, что он так просто откажется от этой идеи. Он знает о нас, о твоих фотографиях… Можно ли как-то зайти в твой доме, отходя главные ворота?              — Есть один вход возле сада. Я отправлю Юнги отпереть его… подожди, — небольшая пауза и тихие голоса на фоне. — Кто-то следит за домом. Юнги заметил со второго этажа. Чонгук…              — Не беспокойся, Чимин. Я не позволю повесить им всё на тебя. Просто… занимайся тем, что ты обычно делаешь. Сходи на работу как обычно, а я встречусь с тобой на месте, когда стемнеет, — Чонгук вздыхает шумно. — С нами всё будет в порядке. Ты… ты будешь в порядке. Тэхён умный. Он рано или поздно всё поймёт. Найдёт тех, кто действительно виновен, и тогда всё закончится.              Чимин не отвечает. Чонгук ждёт, вцепившись в трубку до белеющих костяшек, но на том конце слышно лишь мерное дыхание. Сердцебиение ускоряется, тревога начинает раздувать грудь. Если Чимин невиновен, почему тогда он так испугался?              Нет.              Нет, Чонгук не позволит себе так думать. Чимин невиновен, и Тэхён это очень скоро поймёт.              — Чимин, — зовёт тихим и успокаивающим голосом. Чимин мычит в ответ, слабо и едва слышно, — позвони мне, как вернёшься со съёмок, я приду. Обещаю.              — Хорошо. И, Чонгук… — Чимин звучит очень напугано, с лёгкой дрожью в голосе, — будь осторожен. Не делай ничего глупого, просто чтобы защитить меня. Прежде всего позаботься о себе. Договорились?              Чонгук хватается за телефон обеими руками. Смотрит бесцельно на пол, чувствуя, как сильно сжимается сердце. Никто прежде не беспокоился о его безопасности; даже семье было всё равно, по большому счёту, когда его забрали на службу. На Чонгука всегда не хватало внимания, его отодвигали на второй план — просто пушечное мясо, выброшенное на передовую.              — Договорились, — он обещает, хоть и говорить удаётся с большим трудом, — я обещаю тебе, Чимин. Со мной всё будет в порядке, и я приду к тебе. А теперь иди. И что бы ты ни делал, если кто-то из полицейских приблизится к тебе, не отвечай на их вопросы. Просто откажись отвечать и уйди. Хорошо?              — Хорошо. Увидимся сегодня.              — Да. Пока, Чимин.              — Пока.              Стук трубки кажется Чонгуку самым грустным звуком, который ему только доводилось слышать. Совсем на чуть-чуть в его руках был Чимин, человек, которому он может полностью доверять, с кем он может быть собой и не притворяться, кто действительно понимает его. Но это дело, и Тэхён, и весь чёртов мир хотят разорвать их особую связь при любом малейшем шансе.              Он вешает свою трубку, утыкаясь лицом в ладони. Теперь у него впереди целый день, который он может провести в беспокойстве за Чимина. Лучше ему в участок не ходить и позволить Тэхёну делать то, что он должен. Чонгук завтра придумает оправдание, почему сегодня так и не появился на работе. А сейчас ему просто нужно затаиться. Если кто-то узнает, что он уничтожил фотографии, карьера Чимина будет разрушена.              Чонгук сползает по стене, усаживаясь на полу и пряча голову в сложенных руках. Ему всё равно, что говорит Тэхён. Чимин невиновен.              Чимин невиновен.              Чимин невиновен.                      День тянется медленно, часовая стрелка тикает громко и раздражающе будто в самой голове и прекращает, когда звонит телефон. Почему голос Чимина такое спокойствие приносит в мечущуюся душа — загадка. Очевидно, даже у Тэхёна не хватило бы сил так быстро нарыть что-то под него, чтобы выдвинуть обвинение, поэтому всё должно быть в порядке. И обязательно будет. Всегда. Чонгук не позволит ему расплачиваться за то, что он не совершал, — уж точно не из-за того, что Тэхён придумал себя там какую-то непонятную вендетту.       Он тормозит у парадной двери, прищуриваясь и выглядывая в окно. Прямо на противоположной улице стоит машина, водитель которой сидит, якобы читая газету. Если бы не огромный опыт работы в полиции, Чонгук вряд ли заметил бы.       Тэхён и за ним слежку установил.              А это значит, что кому-то в участке он всё же сообщил, что основания подозревать Чонгука у него есть. Такое на допускается без определённых доказательств, но всё же у Тэхёна есть его положение, позволяющее получать желаемое без лишних вопросов.              Чонгук делает шаг назад, отходя от окна и глубоко вздыхая.              Сумасшествие какое-то. Тэхён уже перегибает палку.              Он вздыхает снова, успокаивая поднимающуюся откуда-то из живота злость и направляясь к запасному выходу, чуть приоткрывает дверь и осматривается. Кажется, никого. Даже гора с плеч от того факта, что и Тэхён может ошибаться иногда.              Чонгук спешит вниз по переулку, натягивая пониже шляпу и стараясь вести себя как можно более естественно, потому что тот самый приставленный к нему полицейский сидит буквально за углом. Брать свою машину слишком опасно, потому что она как раз находится на виду. Остаётся только пройти ещё пару кварталов пешком и уже там поймать такси, что он, в прочем, и делает, сливаясь с привычной рутиной ночной жизни.              Сердце его из груди выпрыгивает из-за каждой машины, проезжающей мимо них. Он знает, что был достаточно аккуратен, чтобы не выдать себя, но всё равно не может успокоить напряжённые по всему телу нервы.              Высадившись за квартал от дома Чимина, он быстрым шагом добирается до тех самых задних ворот, прижимаясь всем телом к кирпичной стене и легко стуча в деревянную дверь. Ждёт недолго, с волнением покусывая губу и вслушиваясь в приближающиеся шаги. В открытой двери он ожидает увидеть Юнги, но вместо него стоит улыбающийся Чимин. Взволнованный, но улыбающийся.              — Привет, — мягко произносит, протягивая руку. Он ведёт их обоих внутрь, запирая ворота и разворачиваясь резко на пятках, одной рукой до невозможного жадно обнимает за талию, вторую кладёт аккуратно на заднюю сторону шеи.              — Никто же тебя сегодня не донимал? — спрашивает Чонгук и обнимает в ответ, зарываясь лицом в красивую шею и мягко её целуя. Чимин качает головой.              — Нет. Никто, — пальцем ведёт осторожно вдоль роста волос, чуть изворачиваясь и с щемящими сердце чувствами прижимаясь жадным ртом к мягким и тёплым губам. Чонгуку кажется вдруг, что все проблемы исчезают в эту же секунду, потерявшиеся в яркости и долгожданности поцелуя.              Чимин целует с нежной страстью — так, как может только он, — драгоценно держа лицо детектива в своих ладонях и подрагивающими пальцами поглаживая впавшие щёки и поостревшую линию челюсти.              — Пойдём в дом, — предлагает и уже делает шаг в указанную сторону, не разрывая сцепленных друг с другом рук.              До особняка они идут молча, а внутри уже ждёт Юнги, приветствующий безмолвно и улыбающийся едва заметно. Детектив удивляется даже, ведь никогда прежде выражение его лица не переставало быть исключительно нейтральным. Сегодня, он ведёт себя явно дружелюбнее, чем обычно.              Чимин ведёт их дальше, наверх, и воздух вокруг будто тяжелеет с каждой преодоленной ступенью. Чонгуку хотелось бы навещать это место при других обстоятельствах, чтобы без этого негласного беспокойства, грызущего обоих. Однако, он намерен положить конец странной тревоге и, только оказавшись в уединённости спальни, обнимает крепко Чимина со спины.              Он утыкается лицом в сгиб шеи, теснее прижимая знаменитость к себе. По отражению в зеркале, что расположено ровно напротив того места, где они стоят, замечает возвращение робкой улыбки на пухлые губы. Только пропадает та ровно так же быстро, как появляется. Чимин щекочет кончиками пальцев обнимающие его руки.              — Чонгук, — шепчет, разворачиваясь. Прижимается снова тёплыми ладонями к щекам, большими пальцами поглаживая чуть приоткрытые губы. — С нами же всё будет хорошо, да?              Чонгук смотрит в ответ не моргая и совершенно забывает, как пользоваться словами. Не знает, что ответить, потому что представления не имеет, что их на самом деле ждёт и что конкретно имеет в виду Чимин. Речь о расследовании? Или о том, как непозволительно быстро двое мужчин друг в друга влюбились? Или о целом мире где-то там, который будет готов содрать с них плоть наживую за эти неправильные чувства?              — Раньше меня мало это волновало. Я знал, что Ким сделал те фотографии, но я не боялся совершенно, что он что-то с ними может сделать…              — Подожди, — Чонгук держит аккуратно тонкие запястья в своих руках, — так ты знал о тех фотографиях?              Чимин кивает.              — Знал. Он сам сказал, пытался шантажировать и вымогал деньги за молчание. Я отказывался не раз, но он всё продолжал преследовать меня. Думаю, в тот вечер он в очередной раз пришёл за этим, — он оглядывается и утягивает их обоих к кровати. Они садятся лицом друг к другу, Чимин подбирает под себя ногу. — Ким был отчаянным. Думаю, у него были какие-то проблемы, он нуждался в деньгах. В большом количестве денег. Он знал, что из меня получилось бы вытянуть гораздо больше, чем ему могли предложить таблоиды. Поэтому и не отступался, а я мог ещё немного тянуть для себя время.              Чонгук позволяет услышанному обработаться как следует в голове. Чимин устраивает их сплетённые руки у себя на коленях.              — Кто бы Кими ни убил, он мог сделать это из-за больших долгов. Если речь идёт действительно о больших деньгах, которые он едва ли сам мог собрать, убийца, вероятно, просто предпочёл от него избавиться.              — Может быть…              — Это же хорошо, Чимин, — с широкой улыбкой на лице заявляет Чонгук, слегка поглаживая мягкую щёку актёра. Сердце пропускает удар, когда тот кошкой ластится к прикосновению. –Это очень хорошо. Утром я расскажу обо всём Тэхёну, и он, я надеюсь, перестанет точить на тебя зуб.              Чонгук рвётся вперёд, целуя с каким-то детским восторгом и плотно зажимая чужое лицо в своих ладонях. Так легко себя чувствует — впервые с момента, как взялся за это дело, — что совершенно не может скрывать эмоций. Он хочет углубить поцелуй, но чувствует настойчивую ладонь, сжимающую бицепс.              — Подожди, Чонгук, — шепчет Чимин в его рот, заставляя отстраниться и заглянуть себе в глаза.              — Что? — спрашивает Чонгук, успокаивающе поглаживая его затылок. — Что такое?              Чимин открывает рот, глядя большими глазами; выглядит почти печально, но берёт себя в руки, улыбаясь.              — Ничего. Я просто слишком много думаю и беспокоюсь. Я рад… Я рад, что это может помочь. Надеюсь, и твой напарник найдёт это полезным, — цепляется отчаянно за чоновскую рубашку. — Поцелуй меня ещё.              Чонгук притягивает его к себе снова, зачёсывая светлые волосы назад и буквально всем телом ощущая искреннюю улыбку. Они опускаются на кровать, и Чимин позволяет нависнуть над собой, охотно берясь за пуговицы на рубашке и с удовольствием её по итогу стаскивая.              На нём самом, естественно, ничего, кроме шёлкового халата. Всего через секунду и эта вещь змеёй скользит вниз по стройному телу, оставаясь на кровати и так выгодно подчёркивая каждый соблазнительный изгиб. Чонгук не отказывает себе в удовольствии отстраниться и, жадно наслаждаясь картиной перед собой, широко провести обеими ладонями по подтянутому торсу.              Всё беспокойства, все страхи, что накопились за целый день мучительного ожидания, тают в медленном и нежном контакте губ. Гореть ему в аду, если забудутся эти сладкие поцелуи Чимина, его касания и невероятный голос. Люди вроде них не могут быть вместе пресловутое всегда — не в этом мире точно, — поэтому глупо не пользоваться каждой возможностью, которую дарит щедро судьба, чтобы научить помнить себя и заставить не забывать другого.              Чонгук задыхается из-за коснувшейся его члена руки, нечаянно вдыхая чужой выдох из приоткрытых губ. Охотно помогает избавить самого себя от мешающихся штанов.              Стоит только несчастной вещи звякнуть пряжкой ремня о пол, как Чимин толкает в плечо, переворачивая на спину и усаживаясь с улыбкой на колени. Наклоняется, любовно оглаживая возбуждающуюся плоть, массируя большим пальцем головку, и целует долго, с языком.              Чонгук ведёт дорожки лёгких прикосновений вдоль его боков, пробивая кожу на крупные мурашки, а свободной рукой подтягивает за ягодицы к себе. Теперь легче обхватить в одну ладонь оба их члена. Чимин сверху сотрясается от ощущения, от тесноты сжимающего их обоих кулака.              Едва справляясь со своими стонами, Чимин выдавливает почти по слогам:       — Подожди… В-вот, Чонгук, — выпрямляется и тянется дрожащей рукой к тумбочке.              Чонгук замечает небольшой флакончик, крышечка которого в момент оказывается откупорена, и даже не собирается спрашивать, что это. Приподнимается лишь на локте, окуная пальцы в густую смазку.              Чимин снова жмётся к его груди, тянет в поцелуй и сам заводит ладонь себе за спину, помогая пальцам нащупать сжимающуюся дырочку.              Хриплый вздох рвётся наружу сам собой, а лёгкое волнение выдаёт дрожь тела: он ждёт, целуя Чонгука, а тот не спешит что-либо делать. Детективу нравится честная реакция на едва ощутимые свои прикосновения, нравится приглушённый стон, когда ведёт сначала смазанным пальцем вдоль расселины, только после, наконец, проникая внутрь.              И даже самому Чонгуку от этого хорошо невероятно. Его на лоскуты рвёт затягивающий в себя жар и вибрация заглушаемых о его шею стонов.              — Больше, Чонгук… ещё… — выдыхает Чимин, подмахивая бёдрами и до синяков сжимая чоновское плечо. Он делает плавное движение тазом, потираясь членом в отчаянном желании почувствовать всё — как можно больше и желательно сразу.              Чонгука самого будто через соседнюю вселенную протаскивает из-за стона, с которым актёр принимает в себя второй палец, напрягается всем телом и твердит безостановочно «да, да, да, ещё раз».              Всё, что он делает, включая хриплые выдохи, с которыми трахает самого себя длинными пальцами Чонгука, завораживает. Особенно хорош, когда привстаёт немного, опираясь о широкий разворот чоновских плеч, и закидывает голову назад, с наслаждением закатывая глаза.              Открывает только чтобы посмотреть на Чонгука, добивая совершенно пьяной улыбкой. Он словно в благодарность на так восхитительно растягивающие его пальцы, гладит своими покрытую испариной грудь, а в следующий момент уже легонько давит на горло, не запрещая дышать, но посылая острые разряды тока вдоль позвоночника.              Чонгуку и всей этой картины хватило бы за глаза: Чимин, который дрожит беззащитно на его пальцах, во всей красе демонстрируя тонкую шею, крупную дрожь и упругие бёдра.              И только такой мужчина может решать за них обоих. Он говорит слабым голосом, что готов, опускаясь обратно на грудь детектива. Тепло его тела пропадает в момент, стоит ему снова потянуться в сторону тумбочки и вернуться уже с открытым презервативом, который тут же оказывается раскатанным по члену Чонгука.              Какая-то часть Чонгука до сих пор не может поверить, что всё это реально, что он вот-вот сможет, наконец, почувствовать на себе это доводящее до эйфории тепло.              Целуясь, они передвигаются среди мягких простыней, пока Чимин не оказывается доволен: упирается в изголовье и не мешкая берёт оставленный в стороне флакончик, щедро смазывая чуть подрагивающую в его руке плоть Чонгука.              Чистой рукой ловит острый подбородок, на расстоянии дыхания останавливая перед своим лицом. Они трутся нежно носами, после чего Чимин разворачивается уже спиной и хватается крепко за спинку кровати.              Чонгук помещается рядом с Чимином идеально, расставляет ноги по обоим бокам от его и скользит всей длинной между сжимающими его ягодицами. Новое ощущение кружит голову до звёзд перед глазами.              Как бы ни хотелось прямо сейчас толкнуться в наверняка горячее и тесное нутро, приходится сдерживаться. В конце концов, у них здесь не быстрый перепих в армии, где больше беспокоишься о возможности быть пойманными, чем об ощущениях партнёра. Сейчас нужно чувствовать, по сантиметру врастая в гостеприимно ожидающее тело каждой своей клеточкой.              Так Чонгук и делает. Придерживая член, растягивает для себя тесное колечко мышцы, входя головкой, вынимая её и снова по кругу, пока Чимин задыхается из-за интенсивности всего. Приходится подождать ещё, позволяя привыкнуть, успокаивая напряжённые плечи и готовя к следующему, более глубокому, толчку.              — Расслабься, — шепчет детектив в розовеющее ухо. Чимин смеётся даже, кажется, чуть смущённый неподатливостью собственного тела.              — Прости, — говорит он, тут же расслабляясь и прикрывая на приятные поглаживания боков глаза, — просто… просто давно у меня… никого не было…              Чонгук целует нежно его челюсть, ждёт терпеливо, хотя это требует от него очень больших, просто громадных усилий.              — Может, стоит остановиться?              — Нет, — Чимин цепляется в его бедро, не позволяя сдвинуться, — не нужно. Всё в порядке.              — Уверен?..              — Да, пожалуйста… боже, просто… — он поворачивает голову, урывая короткий поцелуй, — просто… пожалуйста, Чонгук… — едва слышно заканчивает свою так и невысказанную мысль, а Чонгук опускается к сжимающей его бедро руке, успокаивающе переплетая пальцы.              Он снова толкается вперёд, но в этот раз уже до тех пор, пока не входит полностью, и снова замирает. Вина царапается внутри от вида Чимина, сморщенным лбом жмущегося к изголовью, — сам-то он ничего кроме лишающих рассудка ощущений и не испытывает сейчас.              Однако Чимин очень скоро расслабляется опять, толкается даже навстречу, ужасно приятно сжимаясь.              — Хорошо. Двигайся.              Чонгук целует в очередной раз острое плечо, медленно выскальзывая из Чимина, на что тот выдыхает хрипло и тянется вслед за ним назад. Ничто приятнее, чем возвращение обратно в этот одурманивающий жар, не приходит на ум; узость сжимающихся стеночек посылает прямиком в рай. Но какая-то совершенно малая и по-прежнему относительно трезвая часть ещё напоминает о том, что в этом удовольствии их должно быть двое, поэтому он не остановится ни за что, пока Чимину не будет точно так же хорошо, как и ему сейчас.              Придерживая одной рукой за бок, другую ведёт от живота к груди и на плечо, чтобы обхватить покрепче и прижать к месту, не позволяя двигаться от силы очередного своего толчка. Чимин начинает рассыпаться в его объятиях за секунды, не стесняясь роняет с приоткрытых губ стоны, подмахивает бёдрами и как хороший мальчик принимает охотно всё, что ему так щедро дают.              Словами невозможно описать, как прекрасно и грешно выглядит он, дрожащий у изголовья кровати, сжимающий ладони в кулаки и закидывающий назад голову. Чонгук зацеловывает его шею, жадно пятная чистую кожу своими собственническими отметинами, ни сантиметра не оставляя от челюсти и до самого плеча. Соль кожи таким восхитительным осадком остаётся на языке.              — Ах… ч… Ч-чонгук, — слова путаются в стонах, и поплывший взгляд прячется за плотно стиснутыми веками. На лице больше ни малейшего признака дискомфорта — чистое удовольствие и чуть шальная улыбка обкусанных губ.              Крик взрывающегося удовольствия почти пугает Чонгука, он едва удерживает в руках рвущееся вперёд тело актёра. Короткие ногти уже царапают стену, а губы словно больше не могут закрываться из-за бесконечных стонов.              — Сильнее, Чонгук… сильнее, пожалуйста, боже мой…              Мольбы Чимина пускают мощный импульс по всем системам; голову кружат эти просьбы ещё. Осознание, что всё это — его рук дело, знатно питает растущую в груди гордость. Весь вид актёра буквально кричит об удовольствии: от плотно закрытых глаз, до крупной испарины на лбу.              Такой потрясающий. Всегда бессовестно прекрасный, но, чёрт возьми, прямо сейчас — отбирающий дыхание и останавливающий сердце. Картинка словно клеймом выживается в сознании и теперь уже вряд ли хоть что-то сможет с ней сравниться.              Чонгук входит под тем углом, что пробивает всё тело Чимина на неконтролируемые спазмы, толкается ещё и ещё, сильнее, как его и просили. Он обеими руками пытается за бока удерживать уходящие из-под его контроля тело на месте. Бёдра горят и знакомое чувство разрастается огненным шаром внизу живота, но скорости не сбавляет, целуя мокрую от пота спину и приказывая Чимину потрогать себя.              Тот слушается безоговорочно, почти отдирает одну руку от стены, надрачивая ею в такт с движениями внутри. Во всяком случае, старается поспевать, перебарывая слабость в конечностях от ни с чем не сравнимого ощущения, что приносят безжалостные толчки в уже порядком растраханную простату.              Каким-то образом, чередуя со стонами и хриплыми рыками, Чонгуку удаётся рассказать Чимину, как в нём хорошо и что он вот-вот кончит. Благодаря Чимину. Потому что он такой узкий и такой потрясающе красивый на его члене, потому что его голос — самый сладкий и соблазнительный на свете и потому что этим голосом он так искренне вытягивает только одно имя — Чонгука.              Все эти бессвязные похвалы и комплименты толкают Чимина за край: он поднимает брови, повторяя имя детектива как мантру, и кончает в собственный кулак, до белых пятен перед глазами приятно сжимая в себе подрагивающую плоть. Он больше не подмахивает сам бёдрами, лишь двигается по воле непрекращающихся толчков Чонгука, и буквально вытягивает его оргазм.              Чонгук кончает, не выходя, в презерватив, хотя единственно, о чём сейчас может думать, — это как ему хотелось бы просто кончить в Чимина. Как с не меньшим наслаждением наблюдал бы потом за собственной спермой, вытекающей из растраханной дырочки и блестящими каплями застывающей на восхитительных бёдрах. Может, когда-нибудь. В другой раз. Сейчас же он довольствуется тем, что у него есть. Сердце бьётся как заведённое через собственную грудную клетку в прижатую к ней спину Чимина.              Чонгук упирается головой в чужой затылок, прикрывая глаза и на собственной коже ощущая крупную дрожь актёра. Улыбается, ведя кончиками пальцев вдоль боков.              — Ты в порядке? — спрашивает шёпотом и дожидается уверенного кивка.              — Да, — Чонгук переплетает их пальцы там, где одна из Чиминовых рук упирается по-прежнему в стену. Он целует вдоль позвоночника, наслаждаясь такой необычной близостью. — Я бы даже сказал, что больше, чем просто в порядке.              Чонгука вдруг все силы покидают, и двигаться не хочется совсем, поэтому он и не пытается даже. Через какое-то время, всё же, они друг от друга отлипают, отчищают себя и изголовье, а после вместе забираются под одеяло.              Сон очень быстро одолевает их обоих, но, перебарывая почти пьяное состояние, Чонгук шепчет всё же, какой потрясающий Чимин, чем сильно того удивляет.              — А ты настоящий угодник, Чонгук, — бормочет актёр, прижимаясь близко к тёплому телу рядом, — хорошо, я неплохо умею в людях разбираться, а то, судя по количеству комплиментов, подумал бы, что от меня тебе нужен только секс.              Чонгук смеётся расслабленно, обнимая Чимина и пальцами рисуя странные узоры на спине.              — Весь мир должен в очередь выстраиваться за возможность сказать тебе комплименты, которые ты заслуживаешь слышать как никто другой. Ты совершенно невероятный, Чимин. Это видно и через экран, знаешь, но в реальной жизни, вот так… немыслимо просто. Ты… невообразимо красив. Я никого красивее тебя не встречал.              — Посмотри, в таком случае, в зеркало, — смеётся в ответ Чимин.              Чонгук замолкает вдруг, громко сглатывая и понятия не имея, что ему отвечать. Никогда прежде его красивым не называли. Или хотя бы симпатичным. Максимум, что он слышал, это что-то вроде «если бы не хмурился, было бы лучше». И не то чтобы его сильно волновал этот вопрос, но вот врасплох застал точно.              — Не нужно смотреть так, будто ты мне не веришь, — говорит Чимин, ведя пальцами по лицу Чонгука, поглаживая нос и губы, челюсть. — Ты потрясающий, Чонгук. Любая камера полюбит тебя, как только ты появишься перед ней. В нашу первую встречу я был ошарашен, но понимал, что у меня и шанса не будет. Ты красивый, недоступный детектив, подозревающий каждый мой вздох, а я просто потерявший от тебя голову мальчишка.              Смущённо посмеиваясь, Чонгук переворачивается на спину, чтобы не пересекаться с Чимином взглядами, но тот двигается ближе к нему, обнимая поперёк живота.              — Правда, Чонгук, я был очень разочарован тем, что у нас ничего не могло получиться, потому что… потому что я с первой минуты знал, что ты особенный для меня.              Чонгук смотрит на него снова, чувствуя, как учащается сердцебиение от одной только улыбки. Его глаза пугающе честны. Чонгук привык ко лжи, к предательству, к одиночеству, но Чимин смотрит на него открыто, ни на секунду не сомневаясь в искренности собственных слов.              — А сейчас, обними меня покрепче и давай спать, — требует актёр, придвигаясь ближе и прикрывая глаза. — Выглядишь уставшим. Отдохни немного… перестань переживать.              Чонгук поворачивается на бок, крепче сжимая Чимина в своих руках и прислушиваясь к мерному его дыханию. Особенный? Да в сравнении с Пак Чимином, самым прекрасным сокровищем в его объятиях, он грязный крестьянин.              Ни одно слово не способно точно его описать, настолько невероятный, рождённый быть любимым камерой, сценой, прожекторами. Ему судьбой заложено было купаться в восхищении, во внимании издалека и теперь, Чонгук очень-очень надеется, вот так близко.              Потому что после этой ночи, что бы там весь мир не говорил, он больше никогда не сможет выпустить из своих рук этого драгоценного человека. И пусть хоть земля будет крошиться и уходить у них из-под ног, он не разожмёт своих объятий.              Чонгук просыпается в совершенно пустой кровати, а холодный ветер со стороны балкона забирается доже под одеяло. Он садится ровно, паникуя и силясь понять, почему открыты двери балкона, и представляя себе самые страшные варианты ответа на этот вопрос. К счастью, холодный воздух помогает проснуться раньше, чем уродливые монстры окончательно успевают сформироваться у него в голове.              Вглядываясь в темноту, он замечает свернувшегося на кресле Чимина, дым над его головой тянется тонкими белёсыми нитями к висящей высоко луне. Чонгук откидывает одеяло, надевая заранее оставленные для него штаны, и подходит к открытой двери.              — Чимин, — зовёт он, поглядывая на улицу и высматривая припаркованную полицейскую машину. Его с такого расстояния вряд ли будет видно, но всё же не стоит рисковать.              И всё же, когда Чимин переводит на него взгляд, устоять просто нет сил. Глаза блестят, выдавая страх в каждой черточке лица. Он отводит взгляд, душа сигарету. Чонгук отмахивается от страха быть увиденным и спешит к актёру, падая у его ног и сплетая их руки на чуть дрожащих коленках.              — Что такое?              — Чонгук… Когда мы впервые встретились, — Чимин вздыхает глубоко, разворачивая руки Чонгука ладонями вверх и переплетая между собой их пальцы. Дрожит ощутимо. — Я должен был раньше сказать, но не знал, что мне делать. Я ужасно боялся, что ты… Пожалуйста, просто… Просто выслушай меня до конца, а потом можешь ненавидеть.              Чимин сгибается пополам, утыкаясь лбом в их сцепленные руки, крепко сжимая. И чем сильнее, тем больше внутри Чонгука разрастается страх. Чимину и говорить не нужно: кажется, детектив уже догадывается, что он хочет ему рассказать, но продолжает молча слушать, потому что так нужно, им обоим нужно.              — Когда ты впервые пришёл сюда на допрос, я не соврал, что не убивал и не знаю, кто мог убить Кима. Вернулся домой в то время, как и сказал, и Юнги был со мной на ужине у Сокджина, как я и сказал. Но я не был честен до конца… Юнги заказал тогда такси домой, потому что я забыл что-то, что должен был вернуть Сокджину, поэтому он и поехал сюда. Но обратно он так и не вернулся. Позже, я приехал домой и спросил, почему. Он сказал, что таксист отвёз его по другому адресу, ему пришлось возвращаться обратно и что до дома мы добрались почти в одно и то же время. Я решил не упоминать об этом, потому что подумал, что вы сразу же повесите всю вину на него только из-за того, что он вернулся несколькими минутами раньше. Я даже подумать не мог, что убийцей на самом деле окажется он.              — Когда зашёл домой, сразу понял, что что-то не так, потому что соседи сновали туда-сюда и не прекращали шушукаться, но Юнги делал вид, что тоже ничего не понимает. Он делал вид, будто впервые видит тело Кима в бассейне, но… Чонгук, через несколько дней он сознался мне, что просто притворялся. Он знал всё, потому что, вернувшись тогда домой, обнаружил Кима, который пробрался в особняк через задний двор и рыскал в поисках меня. Ему нужны были деньги, отчаяние брало верх, и, Чонгук, он бы ни за что не оставил меня в покое. Он преследовал меня повсюду.              — Юнги сделал то, что должен был. Он мог бы выпроводить его, но тот вернулся бы снова рано или поздно. Никогда бы не сдался, — Чимин делает паузу, переводя хриплое дыхание и не успевая стирать мокрые дорожки от слёз с щёк. — Он не хотел впутывать меня. Не хотел, чтобы я узнал, что это его рук дело, поэтому притворялся, что это сделал кто-то другой. Но не смог врать мне. Пожалуйста, Чонгук, прости, что я скрывал это от тебя. И пожалуйста, я умоляю тебя, не забирай Юнги. Он просто пытался меня защитить.              Чонгук молчит какое-то время, обдумывая. Есть, что осознать, но в целом история не вызывает сомнений в своей правдивости. Какая-то малая часть Чонгука всегда сомневалась, всегда подкидывала тонну ненужных вопросов, но он всегда старается отталкивать эти мысли подальше, потому что хотелось верить, что Чимин хороший человек. И он правда хороший. Это не его вина, не вина Юнги. Виноват здесь только Ким.              — Пожалуйста, Чонгук, — снова подаёт голос Чимин, умоляя и прижимая ближе к себе их сплетённые руки, — я прошу тебя, Юнги мой друг. Мы с детства вместе. Ему пришлось защищать меня, потому что я был слишком упрям и отказывался платить. Он не совершил это просто ради убийства…              Чонгук прижимает большой палец к мокрым от слёз губам, заставляя замолчать, и Чимин застывает на месте.              — Насколько мне известно, Юнги был вместе с тобой на том ужине у Сокджина, а дома вы оба были задолго после убийства.              Чимин смотрит на него непонимающе.              — Он никого не убивал, Чимин, — Чонгук встаёт на ноги, утягивая к себе и актёра, — и вы оба ничего не видели. Убийство ради ограбления, как мы и предполагали. Кто-то преследовал его до твоего дома, застрелил и забрал все вещи. Полагаю, — смотрит на Чимина очень серьёзно, — эти вещи никто никогда не найдёт? Правда же?              Чимин расправляет плечи, громко сглатывая и кивая.              — И кем бы тот грабитель ни был, он наверняка уже всё продал. Если вдруг тебя начнут допрашивать, придерживайся этой версии. А теперь скажи, есть ли что-то, что может связать тебя с убийством?              Небольшая заминка говорит Чонгуку больше любых слов.              — Моё кольцо. Я помогал Юнги избавляться от вещей Кима. Он сначала их закопал в нашем саду, но мы позже выкопали их и выбросили на свалку. С тех пор я и не могу нигде кольцо своё найти…              Чимин давится всхлипом. У Чонгука сердце разрывается, когда он смотрит на него, такого напуганного изо всего, через что ему пришлось пройти. Он не должен был страдать из-за Кима, и уж тем более, помогать покрывать чьё-то убийство.              — Чимин, посмотри на меня, — говорит детектив, терпеливо ожидая, когда Чимин вытрет свои слёзы и с серьёзным лицом на него посмотрит. — Я сделаю всё ради твоей безопасности. Ким представлял для тебя серьёзную опасность. Тебе бы покоя не было, обнародуй он те снимки. Я постараюсь, чтобы никто больше об этом не узнал.              — Чонгук, ты и так сделал… достаточно, — тут же отзывается Чимин, шагая ближе и касаясь нежно его щеки. — Больше не нужно. Просто… притворись, что я не говорил ничего. Не хочу, чтобы ты тоже от этого пострадал. Я и рассказал-то только потому, что не мог больше молчать. Пожалуйста, не…              Чонгук перехватывает ласкающую его руку, пальцем оглаживая нежно тыльную сторону. Чуть повернув голову, он оставляет на ней дрожащий поцелуй, вызывая едва заметную и совсем печальную улыбку.              — Пожалуйста, не рискуй ради меня. Если они узнают обо всём… просто отпусти.              — Воттеперь, — Чонгук обнимает крепко, прижимая к себе за талию и шею, — ты просишь от меня слишком многого.              Они стоят так ровно до тех пор, как холодный ветер не заставляет забраться в остывшую уже постель. Чимин жмётся ближе, а у Чонгука на задворках сознания продолжает кричать противный голос о том, что из-за всего этого он рискует лишиться своей нормальной жизни. Но что для него теперь нормальная жизнь, если Чимина не будет рядом? Кажется, он уже давно был к этому готов.              И, возможно, это полное безумие и безрассудство, а сам он настоящий дурак, что влюбился так быстро. Всё кажется таким незначительным в объятиях тепла, которое способны создать только два их тела. Сердце говорит, что он поступает правильно, значит Чимин однозначно стоит поставленной на кон жизни.              И, пожалуй, впервые в жизни Чонгук предпочитает послушать своё сердце, а не разум.