Королевское воспитание

Дориан - Милорды, мой долг хранить мир и процветание... - принц стоял перед сидящим в кресле Нивенхеймом, в третий раз проговаривая все, что ему надлежит сказать на Ассамблее. Он целый день перечитывал мелко исписанные листы пергамента, и вроде бы его мучителя удовлетворили ответы. - Вы взялись за ум, Ваше высочество, значит порка пошла вам на пользу, - теперь Конрад стоял у него за спиной, вызывая непроизвольную дрожь. Дориан замер в ожидании следующих действий милорда. Тот пропускал меж пальцев пряди его волос и молчал, и это молчание и неизвестность были страшнее всяких слов. В дверь деликатно поскреблись. - Кто? - Конрад вытащил руку из волос принца и сделал несколько шагов к двери. - Ваша светлость, - вошедший был в дорожном плаще, заляпанный по уши и пропахший конским потом и гарью, - важные сведения... - увидев Дориана, он замолчал. Тот весь превратился в слух, надеясь узнать последние новости из столицы. - Ждите здесь, - обронил Конрад и вышел вслед за таинственным незнакомцем. Принц принялся рассматривать комнату. Смежная со спальней Нивенхейма, она имела три выхода: в саму спальню, в коридор и еще неизвестно куда. Именно из этой неприметной дверки и вышел милорд, когда Дориана привели к нему. Юноша, не задумываясь, толкнул таинственную дверцу, и она поддалась, открывая его взору небольшую опрятную комнатку, отделанную светло-зеленой тканью. В алькове стояла кровать, а на ней лежал давешний рыжик - Эгиль. Принц наклонился над ним, опираясь руками о постель, и мальчишка вдруг распахнул свои зеленоватые глазищи и забился, пытаясь отползти. Ясно, Нивенхейм постарался. - Тихо, тихо, это всего лишь я. Можешь не вставать. - Ваше высочество, - Эгиль хлопал глазками, - но как... вам нельзя здесь находиться... - мальчишка покраснел от собственной дерзости. - Можно, раз я тут, - грустно улыбнувшись, принц провел по медовым кудряшкам. Теперь он хорошо рассмотрел Эгиля, тот был его ровесником или даже чуть старше. На вопрос о том, сильно ли его наказал Нивенхейм, юный паж не ответил, только опустил глаза. - Ты давно ему служишь? - Дориан продолжал участливо смотреть на рыженького. - Три года, Ваше высочество. Принц обнял его за плечики, веснушчатые, как он помнил: - Бедняжка. - Нет-нет, милорд очень добр ко мне, я стольким ему обязан, - Эгиль почти шептал, - и моя семья тоже. - И чем же ты обязан этому чудовищу? - продолжая задавать вопросы, Дориан взял его руки в свои. - Конрад... милорд не чудовище, он добрый, - мальчишка, похоже, верил в то, что говорил, - Ваше высочество, вы ведь совсем его не знаете. "И лучше бы не знал", - усмехнулся принц про себя. Пора было расставаться с рыжиком, пока добрый милорд не вернулся. - Я еще тебя навещу, хорошо? - Да, Ваше высочество, - Эгиль вымученно улыбнулся в ответ. Выйдя от рыженького, принц прошел в другую комнату, ту, которая являлась спальней Нивенхейма. Необъятная кровать, стоявшая у дальней стены, поневоле притягивала взгляд. Складки темного бархата, обрамляющие ложе, смотрелись вычурно и мрачно. Напротив высоких окон висел портрет, и Дориан подошел поближе, чтобы его рассмотреть. "Фредерика Нивенхейм", - прочел юноша. Дама, изображенная на портрете, была очень красива. Черные волосы змеями спускались на плечи, а яркие синие глаза смотрели властно и строго. Сходство с Конрадом было очевидно, но, в отличие от прекрасной дамы, тот имел внешность скорее пугающую, чем привлекательную. Залюбовавшись, принц не заметил, как Нивенхейм вошел в свою спальню. - Это моя мать, - голос милорда был как всегда холоден, - ее давно нет в живых. - Вы с матушкой очень похожи, - Дориан обернулся, - какая красавица, вашему отцу повезло жениться на такой женщине. Конрад чуть приобнял его сзади, огладив бока. У принца от этой мимолетной ласки зачесалось в носу. Как давно он нормально ни с кем не занимался любовью. С тех самых пор, как бежал из королевского замка, возня с Эгилем не в счет. Дориан со злостью подумал, что никто из его прежних любовников не стал ему помогать в трудную минуту. Все предпочли затаиться и выжидать, чем закончится борьба за престол. Нивенхейм единственный, кто не отказал ему в помощи, и, хотя милорд посмел запросить немалую цену, принц не находил в себе отвращения к нему. Его подталкивали к кровати, кусая сзади в шею, и Дориан почувствовал, как в паху возникают первые искорки возбуждения. Конрад уложил его на спину, навалившись сверху, и продолжал кусать и целовать, сжимая руками тело принца так, что, казалось, ребра вот-вот треснут. - Милорд... ах... - принц вскрикнул, когда Нивенхейм сжал зубы особенно сильно, - вы же не будете... - Буду, - прорычал Конрад ему в ухо, вызывая прилив крови к паху. Он валял его по кровати, как куклу, разорвав завязки на тонкой рубахе и украшая тело знаками страсти. Дориан практически уже подвывал, так ему хотелось стащить наконец штаны и приступить к главному. Но ему не давали, продолжая терзать ожиданием и жесткими ласками. Руки ему Конрад предусмотрительно связал за спиной, не давая прикасаться к себе и напоминая об их уговоре и послушании. - Пожалуйста... пожалуйста... - просил Дориан, извиваясь и облизывая губки, - вам же хочется... я чувствую... - В отличие от вас, Ваше высочество, я не стану уподобляться животному, - говоря это, Нивенхейм высвободил из штанов ноющий член принца и принялся ритмично ласкать рукой, вырывая новые стоны. Это было так хорошо, безумно приятно, и Дориан пытался продержаться еще чуточку, но надолго его не хватило. Он сорвался в сладкую бездну, последний раз толкнувшись в мощную ладонь и всхлипнув. Конрад развязал ему руки и отстранился. Сам он так и оставался в одежде и выглядел даже чуть более холодно, чем обычно. - Вас проводят в вашу комнату, Ваше высочество, - вот и все, что сказал ему Нивенхейм, оставив Дориана в недоумении, постепенно переходящем в глухую обиду. Ночью, лежа в постели, принц остро чувствовал свое одиночество. Он был абсолютно никому не нужен. Даже Конраду. А еще Дориан не мог понять, почему Нивенхейм отказался от близости с ним. Неужели он совсем для него не привлекателен, действительно жалок и никчемен? А больше всего юного принца злило, что он сам предложил себя, да еще и кому... Раньше никто не смел отказываться от столь щедрых даров. Дориан вспомнил о своих планах мести, но думать о них не хотелось. Вместо этого он продолжал себя гладить, представляя горячие руки Конрада и его холодные страшные глаза. Конрад Вести из столицы были неутешительны, но ожидаемы. Дарэл вполне успешно окучивал пэров и продолжал тайные поиски принца. У самого Конрада руки в этом плане были связаны. Он не мог начать активные действия, чтобы не привлечь внимание к своей персоне раньше времени. Герцог Арундейл не оставлял попыток выманить его из родового замка, последние приглашения содержали массу угрожающих намеков. Конрад не исключал, что среди его прислуги могут быть шпионы, и потому в ту часть здания, где находились его личные покои, доступ имели лишь доверенные слуги. Хорошо быть самым богатым человеком в королевстве, подкупить его людей даже не пытались. Тем не менее он прекрасно осознавал, что цена каждого человека измеряется не только деньгами, потому служили ему не только за деньги и страх, но и за совесть. Осталось всего лишь пять дней, а сколько еще всего нужно подготовить. В первую очередь, будущего короля. Полдела сделано: принц в его власти, и достаточно напуган, чтобы слушаться. Тут он поморщился. Все-таки он не ошибся в характере Дориана. Страх боли, страх смерти - самый надежный способ держать его в узде. Милорд сразу отмел идею, что можно было обойтись без насилия. Нельзя. Стоит проявить слабость, и гаденыш сразу влезет на шею. Кнут и пряник, пряник и кнут. Только так. Конрад прикрыл глаза, вспоминая, каким отзывчивым был принц в его объятьях, как бесстыдно предлагал себя... И как зажал его собственного пажа на кровати. С трудом справившись с желанием вернуться и завершить начатое, Конрад выругал себя за то, что не может держать себя в руках. Это становилось проблемой, которую нельзя игнорировать.Что в этом мальчишке такого, что лишает его самообладания? Куколка, обладающая идеальным набором качеств, послушная его воле, не более. Ведь настоящий король не носит корону... за редким исключением. Этим редким исключением был дед Дориана. Именно Марк Левенир вытащил страну из водоворота междоусобиц. Под его железной рукой лорды присмирели и боялись пикнуть. Конраду было десять лет, когда отчим его представил ко двору, и король Марк принял его благосклонно, назначив личным пажом. Но на самом деле обязанности у него были совершенно другими. Нет, король не испытывал влечения к мужчинам, а уж к детям тем более, он был исключительно дамским угодником. Родерик Нивенхейм, верный пес Левениров, желал вырастить из Конрада достойную замену. Король Марк, имевший двух взрослых сыновей, никого из них не считал своим преемником. Элренда интересовали исключительно турниры и войны, но народ его обожал, как символ рыцарства и доблести. Дарэл не обладал ни умом отца, ни обаянием брата, зато тратил огромные суммы на собственные развлечения и слыл покровителем искусств. Поэтому Марк, проэкзаменовав Конрада, счел его годным и принимал в его воспитании активное участие. Конрад оправдал надежды своих наставников, и в семнадцать лет сменил отчима на посту финансового Советника. Через два года новый король был только рад тому, что есть плечи, на которые можно переложить скучные государственные дела, чтобы воплотить давние замыслы. Старый лис Марк слишком долго цеплялся за жизнь, и Элренду уже перевалило за тридцать, когда ему удалось наконец дорваться до трона. Он тут же перессорился с соседями за спорные земли и принялся упоенно воевать. Все десять лет его царствования Конраду приходилось адски изворачиваться, чтобы поддерживать экономику страны, да еще и не подпускать мота Дарэла к королевской казне. Больше такого не повторится. На этот раз он сам воспитает достойного себя короля. Но как оказалось, его преданность Левенирам глубоко въелась под кожу, слишком многим ему пришлось пожертвовать ради их блага, и теперь его оскорбляла мысль, что их преемником станет воплотившее все их худшие качества отродье. «Нежность во взгляде, сплетение рук...» Конрад словно наяву услышал напевающее этот романс глубокое контральто. «…Страсть и проклятие, Боль от разлук, Радость объятий, сказочность снов, Стоит всего в этой жизни Любовь…» Одна из самых любимых песен Фредерики Нивенхейм. *** "Конрад, - мамин голос выдернул его из сна, - пойдем, погуляем". Он послушно вылез из-под одеяла и нашарил домашние туфли. Леди Нивенхейм крепко сжала его ладонь и повела по хорошо знакомому пути. Их ночные прогулки не были редкостью, но в этот раз его испугала медленная грузная походка матери и странный сладковатый запах сквозь привычную горечь ее духов. Фонарь в маминой руке подрагивал, рождая мельтешение теней, и был столь тусклым, что Конрад не мог ее хорошо рассмотреть. Они подошли к черным двустворчатым дверям, мама подала ему ключ: "Открой ты". Она прошла вперед и зажгла светильник на стене, и вслед за первым в конец Зеркальной галереи побежала световая дорожка. Конраду никогда не надоедало это волшебное зрелище. Отчим пытался ему объяснить, как это происходит, произносил много непонятных слов, из которых запомнилось только выражение "цепная реакция". Он обернулся и замер, глядя на стоявшую на коленях мать. Ее широкая юбка алой лужей растеклась на черном ковре, а на обнаженных плечах и руках проступали лиловые пятна. Распущенные темные локоны скрывали лицо. Она протянула руки, и мальчик бросился в ее объятья, бормоча "мама, мамочка". Странный запах усилился, он отвел волосы от ее лица и содрогнулся: широко распахнутые невидящие глаза, почерневшие губы. Ее трясло, как в лихорадке. Он хотел бежать за помощью, но мать неожиданно цепко схватила его за руку: "Не уходи... В любом случае уже слишком поздно". Конрад привык слушаться и машинально опустился на ковер, положив ее голову себе на колени. Он не знал, сколько прошло времени - несколько часов или дней. Конрад гладил ее волосы и слушал. Мама любила с ним разговаривать, и он, сколько себя помнил, терпеливо выслушивал все ее рассказы. Они казались ему сказками - о любви Фредерики и Марка, о любви Фредерики и ... Элренда. *** Он вошел в комнату Эгиля. Тот лежал неподвижно и делал вид, что спит. Конрад нежно погладил рыжие кудри, и юноша, открыв глаза, сбросил одеяло.