Хаеристические сказания

      Будильник был столь же неумолим и отвратителен, что и три месяца назад. Джим нащупал рукой звенящее чудовище и вырубил его, накрываясь одеялом и отворачиваясь от окна. Маккен прикрыл глаза и тут же начал проваливаться в сладкий манящий сон. Мир любви и счастья, где нет никаких будильников, ранней побудки, школы, нет даже его самого. Только плавающее сознание в мире иллюзий. «Школа, — вспомнил он, — невыносимая, отвратительная, мерзкая, худшая из всех…»       Додумать он не успел. Голос отчима, а не матери раздался прямо над ним:       — Джим, вставай.        «Надо же какой тихий ублюдок, ведь зашёл в комнату, я даже не услышал». Ублюдок упорно нависал над его постелью. Джим поднял одеяло, являя миру лохматую немытую макушку. Хмуро посмотрел на Клода.       — Встаю, — ответил он раздражённо.       — Быстро, тебе ещё голову нужно помыть, — сказал Фаустус, желая провести рукой по грязным лохмам. Джим увернулся и зло уставился на Клода.       — Убери, — сказал он. — Сегодня только сраная линейка. Так сойдёт.       — Иди и помой её, — сказал Фаустус жёстко, — я пока завтрак приготовлю.       Мать бы ему так не сказала. Она вообще всё по-другому делала. От этих мыслей у Джима всегда внутри что-то сжималось, а в горле появлялся болезненный ком. Уже шесть месяцев прошло, как её не было, а он жил с тем, с кем жить, вообще-то не планировал. Когда Ханна была жива, Джим делал всё, чтобы выжить из дома её нового ухажёра. А теперь этот ухажёр вроде как был его отцом. «Вот уж не свезло мужику», — думал Джим, выдавливая пасту на щётку, а потом монотонно водя ей по зубам. Посмотрев на волосы, Маккен понял, что так всё-таки не сойдёт, придётся мыть. С щёткой в зубах он залез в душ и на полную врубил воду. После двадцати минут активных намыливаний, Маккен вывалился из душа. Распаренный и порозовевший он пошёл на запах, шедший из кухни. Оттуда приятно тянуло кофе и тостами.       Джим уселся за стол, подперев подбородок рукой. Фаустус поставил перед ним тарелку с двумя тостами с арахисовой пастой и чашкой чая.       — Я кофе хочу, — сказал Джим, хмуро смотря, как Клод демонстративно пьёт из своей чашки горячий напиток.       — Ты и так его слишком много пьёшь, — невозмутимо ответил Фаустус.       — Утром-то можно?       — Ешь, у нас мало времени, — Маккен откусил свой тост и вяло прожевал его.       — А может, не ходить? — спросил он. — Всё равно только линейка.       — Ты пропустил в прошлом году два месяца учёбы и кое-как закончил год. В этом году так филонить я тебе не позволю.       — А ты ещё помнишь, почему я их пропустил? — сердито спросил Джим. Фаустус выдохнул и отложил газету.       — Слушай, от того, что ты пойдёшь на линейку, катастрофы не случится. Хочешь сразу на занятия идти? Отсидеть шесть уроков? — Маккен приуныл. Это Клод верно сказал, шесть уроков сразу он не осилит. И потом, хотя бы расписание нужно будет узнать.       Съев два тоста и мстительно вырвав из рук Клода чашку, Джим глотнул кофе и обжог язык. Фаустус иронично посмотрел на него.       — Фу, горький какой, — сказал Джим. — И горячий.       — Молока добавь, — посоветовал Фаустус, забирая чай Джима. Маккен достал из холодильника упаковку молока и щедро плеснул его в кружку, кофе тут же приобрёл нежно-коричневый оттенок. Положив в чашку два кубика сахара, Маккен размешал их. Вот теперь было именно то, что нужно.       — Может ещё тост? — спросил Клод.       — Нет, не хочу.       — Тогда иди, сушись, — он всё-таки коснулся влажных волос Джима, ероша их. Маккен прикрыл глаза, наслаждаясь лаской. Его мать так иногда делала. Чёрт его знает, почему и Фаустус стал делать также. Поначалу это раздражало, потом смущало, а теперь… Джим открыл глаза и посмотрел на Клода. Любая дурочка из его класса была бы не против жить с таким папочкой. Фаустус был слишком красивым, чтобы вообще быть хоть чьим-то родителем. Все папы, которых Джим видел, были довольно заурядны, многие имели излишний вес, лысеющие головы, одышку, и довольно часто неопрятный вид. А Клод нет. Он был представительный и даже утром, когда Джим едва мог себя соскрести с постели, Фаустус обыкновенно был умыт, гладко выбрит, надушен. В выходной день он надевал одну из своих чёрных водолазок, по которым Маккен с ума сходил. Он сам хотел такую же, но Клод говорил, что ему ещё рановато-то влюбляться в чёрный цвет. Маккен же протестовал, заявляя, что именно подросткам и полагается носить нечто мрачное.       — Но к твоим волосам больше подходят светлые оттенки, — говорил Фаустус рассеяно, не понимая, зачем Джим хотел спрятать такой чудесный цвет волос. — Лучше голубой или…       Видя, как мальчишка кривился, Клод замолкал, понимая, что подростковый максимализм всё равно не переспоришь.       — Ты бы мне ещё розовый предложил, — сыронизировал Джим. Клод окинул Маккена скептическим взглядом и понял, что да, он бы вполне мог подобрать мальчику пуловер цвета пыльной розы или лиловый, но лучше ему об этом не сообщать, конечно. Вообще-то Фаустус при желании Маккена сделал бы из него куколку на свой вкус, как делал куколку из его матери. Его всегда вдохновляли партнёрши, с которыми он мог творить, что хотел, потому что ему было виднее, как они должны были выглядеть. Женщины представлялись ему безликими манекенами, в процессе работы с которыми, он обретал вдохновение на работу с тканями, фактурой, цветом, новыми формами.       — Я понимаю, что ты вращаешься в тонких сферах, — ответил Джим, — но делать из себя педика, я тебе не позволю.       Фаустус только молча улыбался. Знал бы Маккен, какие мысли приходили ему самому, когда он смотрел на Джима, сбежал бы от него. На самом деле ничего особенно похабного или неприличного. Но возможно, именно потому, что это было нечто деликатное, многие бы сочли его ненормальным. Клод хотел сам одевать Джима. Желал касаться его каждое утро. Он бы подобрал мальчику безупречный английский костюм с удлинёнными шортами в английскую ёлочку. Он бы надел на эти очаровательные щиколотки серые гольфы с двумя синими полосками у самой кромки, застегнул бы каждую пуговицу на белоснежной блузе с рукавами-фонариками, затянул бы шёлковую ленту на беззащитной шее, намеренно придушивая воспитанника и получая за это раздражённое шипение Джима. Надел бы на него жилет насыщенного синего или зелёного цвета, он бы был в обтяг мальчику, но не так, чтобы пуговицы расходились, а лишь слегка, чтобы Маккен не мог делать слишком глубокие вздохи. Хотя лучше всего было надеть на мальчишку тугой корсет восемнадцатого века из китового уса, тогда у мужчин была дивная фигура и безупречная осанка, Джим бы в момент разучился сутулиться и едва бы мог перевести дыхание. Клод бы причесал свою куколку и ни за что не выпустил из дома. Какое-то безумие овладело им после смерти Ханны. Он был так очарован ей, её сексуальностью и ранимостью. Но ещё больше он был очарован теперь — Джимом, который, кажется, даже не подозревал о том, какие тёмные мысли роились в голове его опекуна.       — Дурацкий пиджак, — раздражённый голос Джима вырвал Клода из раздумий. Маккен стоял и одёргивал рукава многострадального форменного жакета.       — Иди сюда, — позвал его Фаустус. Джим подошёл к Клоду, всё ещё дёргая за рукава. Фаустус залез внутрь рукава и Маккен задёргался как уж на сковороде.       — Щекотно же!       — Стой смирно, — сказал Клод, вытягивая из одного рукава рубашку. — Почему сразу не застегнул? — спросил он.       — Мне так больше нравится.       — Не закатывай рукава, они потом мятые, — Джим раздражённо смотрел в потолок, позволяя Клоду творить с ним всё, что он хотел. Фаустус вытащил другой край, потом посмотрел на саму рубашку. — Где ты её взял?       — Это прошлогодняя.       — Снимай, — сказал Фаустус безапелляционно.       — Да ладно, — Маккен хотел было уйти, но Клод придержал его за рукав.       — Она уже серая, почему ты её не выбросил?       — Отстань, — Джим снова попытался вырваться из хватки Фаустуса.       — Джим, ты не можешь ходить в мятой рубашке, тем более что она уже поменяла свой цвет, — Маккена почему-то затрясло. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — Джим бросил обиженный взгляд в сторону опекуна и Фаустус увидел заблестевшие в глазах мальчишки слёзы. Руки сами собой отпустили Джима. Маккен быстро вытер глаза.       — Мне её мама купила, — сказал он тихо. Клод притянул мальчишку к себе, тот тяжело вздохнул и обнял Фаустуса, вжимаясь лицом в его плечо. Минуту они оба молчали. Фаустус переживал сухую истерику Джима, а сам Маккен, испытывая невероятный стыд, никак не мог решиться оторвать лицо от пиджака Клода.       — Ты можешь носить её дома, — сказал Фаустус тихо.       — Я хотел, чтобы и в школе было что-то… — Джим не знал, как объяснить, но Клод сам всё понял, кивнув. Отодвинув Маккена от себя, Фаустус посмотрел в его покрасневшие глаза и сказал:       — У меня есть кое-что, что ты точно можешь носить, идём.       Они пошли в спальню Клода, где на большой тёмной тумбе, стояла коробка, Джим знал, что там Фаустус хранит броши, бижутерию и прочие украшения, свои и Ханны. Открыв её, Клод нашёл маленькую коробочку и протянул Джиму.       — Эти запонки подарила мне твоя мама, — сказал Фаустус. Джим их помнил, это были маленькие круглые запонки, поделённые на два сектора линией мелких камушков, один сектор был красным, второй чёрным. Простые, но изящные, к тому же довольно маленькие, чтобы их мог носить не мужчина, а молодой человек.       — Но у меня нет рубашек под запонки, — сказал Джим. Фаустус открыл дверь в гардероб и через некоторое время вышел оттуда с рубашкой в пластиковом пакете как раз с размером Джима. — Опытный образец, — ответил Клод. Маккен был уверен, что рубашка наверняка странная, как те, которые Клод делал для подиума, но нет. У неё были чуть странноватые плечи, они были вшиты необычным способом, образовывая вокруг плеча фонарик, по центру были отложены и прошиты одинаковые складки, что делало рубашку похожей на гофрированную, но в остальном она была вполне классического покроя.       Джим надел рубашку и позволил Клоду помочь ему с запонками. Когда же Маккен вновь облачился в пиджак, тот сидел как влитой и не был похож на то безобразие, которое было до того, когда Джим влез в него, предварительно скрутив у рубашки рукава. Фаустус одёрнул край жакета, убрал прядку волос Маккена за ухо.        «Куколка», — подумал он с наслаждением. Куколка скривилась и раздражённо встряхнула головой.       — Я не баба, — сказал Джим. «Ты намного лучше», — решил Фаустус. Сам он уже был одет и потому всё, что им оставалось — спуститься на парковку и поехать в школу. Видимо, это осознание пришло и к Маккену, потому что он вдруг как потерянный ребёнок взглянул на Клода не то, ища поддержки, не то, желая сказать что-то.       — Я заеду за тобой часа через три, — сказал Клод. Это подействовало на Маккена странно успокаивающе. Три часа он выдержит, с такой чепухой он справится. А потом они с Клодом поедут домой и… Возможно, посмотрят какую-нибудь глупую комедию, или он будет смотреть, а Клод делать эскизы. И ещё Фаустус наверняка разрешит заказать китайскую еду. Лапшу, острую, побольше соуса и топпингов. Да. Так и будет. Конец.