Хаеристические сказания

      Его очаровательной куколке поставили фингал под глазом. И это было не самое ужасное, самое отвратительное было то, что Джим категорически отказался говорить, какой тупой идиот сделал это. Фаустус рассматривал лиловый синяк и не знал, смеяться или плакать. На мраморном личике его опекаемого не могло быть по определению никаких отметин: ни ссадин, ни синяков, ни вообще чего-либо и не важно, что и первое и второе, и третье было частым явлением для подростков. Особенно если они были сорванцами. Сорванцом Джим не был, но характер имел преотвратительный. Однако это не давало безымянному выродку калечить его сокровище. Фаустус прикладывал травяную выжимку, потом мазал синяк мазью. До завтра он, конечно, пройти не мог. Маккен шипел и вырывался, желая подальше скрыться от Клода, от его настойчивых расспросов и деликатных пальцев.       — Ну, подумаешь, фингал, — сказал он. — Я ж не девчонка, чего зря беспокоиться?       — Он тебе глаз выбить мог.       — Не выбил же, — ответил Джим, — отпусти, — Маккен вертелся. Он сидел на стиральной машине, подставив лицо для разглядывания и лечебных процедур. Клод хмурился, осматривая кожу и полопавшиеся сосуды в самом глазу.       — Ты нормально им видишь? — спросил он обеспокоенно.       — Достаточно хорошо, чтобы понять, что ты зря сходишь с ума, — ответил Джим. — Всё, хватит, — он толкнул Клода в грудь, желая, чтобы тот, наконец, отстал от него, но Фаустус поймал его руку, легко сжимая в своей ладони. Пальцы у Маккена были тонкие, изящные, ногти розовые и мягкие, как у ребёнка. Клод за мгновение понял, что сделал что-то непозволительное. Он отпустил Джима и тот отвёл чуть порозовевшее лицо.       — Можно я пойду? — спросил Маккен, больше не желая смотреть на Фаустуса. Тот молча отошёл от Джима, позволяя ему сбежать из ванной.

Тем же днём ранее

      — Смотрите-ка, в этом году принцесса решила посещать школу наравне с простыми смертными, — гнусавый голос Джереми Фишера буквально заставил Джима вжать голову в плечи. Вообще-то в их классе всегда царило полное спокойствие, и Маккен долго недоумевал, как это в школе могли кого-то травить. Однако в прошлом году к ним перевёлся крайне неприятный субъект, и он мгновенно нашёл себе жертву — Джима, которому на тот момент было глубоко плевать и на Джереми, и на весь мир. Его мать долго болела, а потом и вовсе умерла. Поэтому Фишера он обходил стороной и почти никогда не вступал с ним в дискуссию. В этом году всё обстояло хуже, среди одноклассников Джереми нашёл себе поддержку в лице Стива Хартмана и Джека Симонса. Эти двое не то, чтобы интересовались способами издевательств над собственными одноклассниками, нет, просто им было скучно. А в Фишере они увидели личность, достойную для подражания, лидера, коим, надо признать, Джереми безусловно являлся.       — Чё, молчишь, педик?       — Отвали от меня, — устало ответил Джим, вытаскивая принадлежности и кладя их на парту. Фишер будто только этого и ждал. Смахнув все вещи со стола, он близко подошёл к Маккену и угрожающе навис над ним.       — Чё ты сказал, дерьма кусок? — Джим нервным движением одёрнул манжет рубашки, и, взглянув в злые глаза мальчишки, членораздельно повторил:       — Я попросил тебя, отвалить, но раз ты такой тупой, что не понимаешь с первого раза, думаю, мне стоит объяснить это тебе доступным способом.       — Маккен, ты что, последние мозги со своей мамочкой похоронил? — это было ошибкой. Огромной ошибкой. При упоминании матери, Маккен зверел на глазах. Он, не помня себя, вцепился в Джереми, повалил его наземь, пытаясь добраться до шеи. Фишер был сильнее. Он удерживал руки взбесившегося Джима, вопя двум своим сподручным, чтобы отцепили от него этот кусок дерьма. Они отцепили, ещё бы, их же двое было. А когда все четверо удалились из класса, чтобы решить свои разногласия подальше от глаз одноклассников, получилось так, что, ударив Джима в лицо, Фишер тут же получил по яйцам ногой и свалился с лестницы. Когда стенающий хулиган почти рыдающим голосом звал на помощь, оба его подручных отпустили Маккена и довольно быстро слиняли по стеночке. Джим же, прижимая больной глаз, спустился к Джереми и ещё раз пнул его хорошенько.       — Это ты дерьма кусок, понял? — сказал он и, постояв ещё немного, Джим пошёл прочь. В туалете на него смотрел герой, получивший первую боевую рану. И всё-таки было больно до слёз, а ещё он чувствовал, что за оскорбление матери, Фишера стоило бы избить до смерти.       Его никто не ругал. Его никто не обвинил. Никто даже не подумал о том, что несчастный случай с Джереми мог быть связан с кукольным мальчиком, потерявшим в прошлом году мать. Фишер почему-то даже не пожаловался на него. Зато над синяком Джима кудахтала его классная руководитель, потом медсестра, а затем уже и сам Клод. Дался им этот фингал…

* * *

      Джим был уверен, что всё произошедшее сойдёт на нет, по крайней мере, после неловкой ситуации в ванной, Фаустус вроде отстал от него со своей заботой. Но утром, когда Клод отвёз Джима в школу, вместо того, чтобы уехать обратно, Фаустус припарковал машину и вышел вместе с Маккеном.       — Что ты делаешь? — спросил Джим настороженно, уже ловя на себе и опекуне заинтересованные взгляды. Многие знали, кем именно был Клод Фаустус.       — Собираюсь поговорить с директором о насилии в школе.       — С ума сошёл?! — зашипел на него Маккен. Он схватил Клода за рукав и, потянув на себя, тихо зашептал:       — Никакого директора, никаких жалоб и прочего.       — Джимми, нельзя позволять им себя бить, — сказал Фаустус. — Я понимаю, что ты не относишься к типу людей, которые будут бездумно махать кулаками, — Маккен скептически посмотрел на него, — но и спускать это с рук тоже нельзя. Не волнуйся, — Фаустус отечески сжал его плечо, — больше ни один ученик тебя и пальцем не тронет. Джим только что не застонал от отчаяния. Ну как объяснить этому идиоту, что он не хрустальный, что Фишер вообще-то руку сломал и получил с десяток синяков, если не гематому, и теперь наверняка в школу не придёт. Он ведь ревел вчера, когда его из мед. кабинета в травму увозили.       Ещё хуже Маккену стало, когда они с Клодом вошли в здание школы. Фаустус в своих пижонских шмотках выглядел неуместно. Позади шёл Джим, стараясь не смотреть по сторонам. Однако шепотки было сложно игнорировать.       — Неужели этот тот самый? — девчачий восхищённый вздох.       — Да, это точно он! Боже, я его обожаю, — ещё один.       — Он же педик, да? — явно принадлежал парню.       — Модельеры все педики, — невозмутимый девичий.       — Жаль, — выдохнул ещё один.       У Маккена уши в трубочку сворачивались, он порозовел. Бросив возмущённый взгляд в сторону ахающих девиц, Джим посмотрел на Клода. Неужели он производил такое впечатление? Его самого Фаустус часто раздражал, правда, иногда он, в самом деле, остро нуждался в Клоде. Особенно в периоды хандры, но в целом, Маккен считал Клода невероятно странным и жутко надоедливым, особенно когда он использовал Джима как манекен, чтобы что-то сшить.       — Я ведь не модель!       — Это опытный образец.       — Но ведь ты шьёшь для женщин!       — Ты намного лучше любой из них, — отвечал Фаустус, держа булавки во рту и подкалывая ими ткань. «Невозмутимый ублюдок», — раздражённо думал Маккен.       — Это директорский кабинет? — спросил Фаустус, останавливаясь перед дверью с табличкой: директор м-р Хартман Льюис.       — А ты уже читать разучился? — спросил Джим раздражённо, желая обойти Клода и пойти в класс. Фаустус, конечно, задержал его.       — Хорошего дня, — сказал он, улыбаясь знакомой мягкой улыбкой, словно Маккен и не грубил ему только что.       — Мг, и тебе не хворать, — вырвал руку и ушёл, не оборачиваясь.

* * *

      Мистер Льюис, увидев Фаустуса, буквально вжался в своё кресло и едва нашёл в себе силы, чтобы встать и пожать ему руку.       — Мистер Фаустус, — голос явно дал петуха. — Не ожидал вас увидеть.       — Да что вы? Я, в самом деле, произвожу такое плохое впечатление?       — Почему плохое? — не понял Льюис.       — Ну как почему, — Клод вольготно расположился в кресле, положив одну ногу на другую. — Если мой ребёнок приходит домой со следами физического насилия, я как хороший родитель, обязан узнать, что с ним произошло. А вы, как хороший директор, обязаны бы уведомить родителя о произошедшем.       — Вы о том, что Джим ударился?       — Ударился? — удивился Фаустус. — Что-то я не помню, чтобы Джим говорил мне, что упал на лицо. Даже если так, кажется, он сломал бы себе нос, а не место над скулой, или в вашей школе преподают какую-то другую физику?       — Он вам сказал, что это кто-то сделал? — спросил директор, избегая отвечать на вопрос Фаустуса.       — Он сказал, что этот кто-то занимается подобным регулярно, — ничего такого Джим, конечно, не говорил. Но было очевидно, что такими развлечениями занималась шпана.       — В классе Джима есть мальчик, он перевёлся к нам всего год, но уверяю вас… — Фаустус выгнул бровь. — Джереми сам вчера пострадал. Бедный мальчик, он упал с лестницы, получил два перелома. Ужасное происшествие. Джереми Фишер никак не мог сделать ничего подобного.       — Джереми Фишер упал с лестницы так же, как Джим на свой глаз? — иронично спросил Клод и пока Льюис раздумывал, что ответить, добавил:       — Не логичней ли предположить, что ваш Джереми, будучи подростком с неуравновешенной психикой, занимается травлей? И именно поэтому кто-то мог его подкараулить и столкнуть?       — Джереми сказал, что он сам…       — Конечно, сам, — язвительно ответил Фаустус. — Мистер Льюис, я требую, чтобы этого Фишера и близко не было рядом с моим подопечным. Джим и так достаточно травмирован.       — Что вы имеете в виду?       — Я имею в виду то, что подобным элементам не место в лучшей школе округа. Вы так не считаете?       — Мистер Фаустус, — тон директора Льюиса стал ледяным. — Я думаю, вы забываетесь! Наша школа не потерпит давления. И будь вы хоть трижды знамениты…       — Я подам на вас в суд, — перебил его Клод. Выглядел он при этом бесстрастно.       — Что? — опешил директор.       — Подам в суд за то, что моего подопечного избили в стенах школы. А вы даже не предприняли ничего.       — Послушайте, — Хартман выставил руки перед собой ладонями вперёд. — Ученики могут проявлять агрессию друг к другу, всё происходящее в пределах нормы.       — Так мне звонить адвокату? — спросил Фаустус равнодушно. Он потянул край пиджака, обнажая бордовую подкладку и карман, в котором лежал телефон. — Мой Джим не какой-то там подросток, а я не какой-то там родитель. Думаю, что скандал, связанный с насилием над ребёнком, разгорится очень быстро. Ещё бы, если даже отпрыск модельера испытывает подобные трудности, что уже говорить о простых гражданах. Журналисты подхватят эту тему с большим интересом.       Льюис молчал, переваривая информацию.       — Это всё ещё штаты, мистер Льюис. Демократия крайне жестокая вещь, она может принимать причудливые формы абсурдности, когда речь касается свободы, равенства и безопасности.       — Вы ведь разумный человек… — попытался было Хартман.       — Не вам об этом судить, — Клод встал, а потом хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание Льюиса к себе. — Если я увижу на лице Джима хотя бы царапину, вы сильно пожалеете.

* * *

      — Ты… Что ты сделал?! — бушевал Джим. — Как ты мог? Просто так выгнать его?       — Он обязан заплатить за то, что сделал.       — Но я Фишера вообще с лестницы спустил! — с отчаянием сказал Маккен.       — Меня не интересует, что там произошло с этим Фишером, — ответил Фаустус высокомерно. — Меня волнует только то, что он ударил тебя.       «Он посмел испортить твоё лицо! Посмел коснуться тебя!» Клод, понимая, что подобные признания лучше держать при себе.       — Клод, ты меня пиздецки пугаешь, — сказал Маккен.       — Не матерись, пожалуйста.       — И что? Теперь каждый, кто косо посмотрит в мою сторону… — Джим недоговорил. Почему-то произошедшее не только напугало его, он испытывал и другие чувства: нежность и благодарность. Маккену было приятно, что за него вступились, но самое неожиданное и пугающее было то чувство ликования, которое он испытал, узнав, в какой агрессивной форме Клод это сделал. Он не дал противнику и шанса.       Его куколка хмурила брови и кусала губы, нежно розовые, они притягивали взгляд Клода.       — Думаю, что теперь они будут более тщательно следить за тем, что происходит в школе. В противном же случае… — опасный огонёк в глазах Клода смутил Джима. Он как-то жалко улыбнулся и осторожно спросил:       — А если я не против?       — Не против подвергаться избиению? — уточнил Фаустус.       — Да какое избиение? Боже, ты так драматизируешь. Ведь это чепуха, со всеми бывает, — он показал на глаз. Клод смерил подопечного подозрительным взглядом, вытянул руку вперёд, предлагая подойти ближе. Маккен всё ещё помнил это странное чувство тревоги, которое испытал, когда Фаустус вдруг сжал его ладонь в ванной. И всё-таки он подошёл. Клод осторожно потянул его на себя, а потом обнял.       Никогда до этого, Фаустус не проявлял инициативы, он мог утешать Джима, когда тот устраивал истерику или ревел, тогда объятия были естественным продолжением состояния Маккена, но чтобы вот так. Это было впервые и это было чем-то совершенно незнакомым и невероятно приятным.       Клод отстранил Джима, а потом с невероятной нежностью поцеловал его пальцы, смущая этим Маккена до состояния пылающего лица и бешеного сердцебиения.       — Что ты делаешь? — спросил он почему-то шёпотом. Фаустус не ответил, он взял лицо Джима и коснулся губами синяка.       Как бы он хотел коснуться и его губ, его шеи, груди и нежно-розовых сосков и… Но нельзя. Нельзя пугать его. Нельзя столь откровенно преклоняться перед ним. Этот мальчишка его растопчет, не оставит ничего после того как вдоволь наиграется.       — Хочу, чтобы ты запомнил, — ответил Клод.       — Что?       — Что тебя будет ждать, когда ты позволишь хоть кому-то что-то с собой сделать, — обещание показалось Джиму невероятно непристойным и вместе с тем восхитительным и желанным.       — Тогда я обязательно должен упасть и на второй глаз тоже, — сказал он с усмешкой. Конец.