Да будут обманщики обмануты!

По дороге домой я засыпаю на переднем сиденье – так сильно замерзла на лодке, что отключилась, как только почувствовала тепло из печки машины. Когда просыпаюсь, вокруг все еще темно. Черт, как же голова болит. Где я и почему так больно? - Ч… - пытаюсь выговорить, но у меня не получается. Голос пропал! – Боже, - это даже не хрип. Никак не пойму где я. Голова болит. Протягиваю руки, ощупываю все вокруг. Подушки, одеяло, тумба с моей стороны. О! И даже телефон. Половина одиннадцатого. Немало я проспала. Хью, наверное, занес меня вечером, когда мы приехали. Свечу телефоном и нахожу пульт. Пара кнопок и ставни ползут вверх. Какое солнце! Декабрьское. Яркое. Редкость для Бостона. Пытаюсь присесть и тут же закашливаюсь, да так, что из глаз брызгают слезы. Еле получается вдохнуть. Что со мной? Неужели я настолько сильно замерзла вчера и откуда вирус? Пытаюсь встать с постели. Я почти голая. В одних трусиках. Натягиваю на себя теплую пижаму со звездочками и выхожу из комнаты. Твою мать! Кто раскрыл все окна в доме? Почему так холодно? - Доброго утра! – приветствия меня прямо оглушают. Выставляю руки вперед. Тише! Прошу вас! - Милая, как ты? Я налью тебе кофе, - встает Чарли. - Не могу. Горло, - шепчу чуть слышно. - Холи? – мама несется ко мне. – Ты горишь! – прижимает меня к себе. – Покажи горло! – тащит меня к окну. - Мам, теперь я доктор, - жмурюсь от боли. – Не буду разговаривать. - У тебя ангина. Открой рот. - Мне больно, - шевелю губами. - Холи Анна Маргарита Мария! – шипит. Я закатываю глаза и открываю рот пошире. – Господи Иисусе! – восклицает. Господи, или у меня там чужой или мама слишком наигранно пугается. – Все небо в гное! Горло красное, будто обожглась, - она переходит на русский. – Как я теперь уеду? Ты так заболела? - Мам. Мне скоро тридцать. А еще я хирург. И я смогу себя вылечить. Тем более, что к работе меня теперь не допустят, - договариваю со слезами на глазах. Господи, больно как! - Холи? – Чарли вырастает передо мной. – Ой! Фу! – морщится, заглядывая мне в рот. – Кто-то будет сидеть дома, - радуется она. Я развожу руками. Ты серьезно этому рада? - Вызывайте врача! – раздает указания мама. – Теплый травяной чай, не горячий и лимон. Прополощи горло виски. - Мама, виски? Мы же не на ферме в Арканзасе в тридцатые. Так уже давно… - Быстро пошла! – гремит она. Я сжимаю зубы и шагаю к бару, наливаю себе виски и, шатаясь, возвращаюсь в ванную нашей комнаты. Мне до слез обидно, что я заболела, обидно, что на самой кульминации моей ординатуры я теперь целый месяц проваляюсь на больничном, и, наконец, обидно, что вчера вечером из-за моего больного сна мы пропустили джазовую коктейльную вечеринку в Плаза и дорогущий столик у сцены. Я так мало пообщалась с мамой, а ведь она очень важный человек в моей жизни… Идиотка. Идиотская рыбалка. Идиотский Асманд со своими идиотскими советами! Врач диагностирует у меня острую гнойную ангину и направляет на рентген, но уже предполагает, что у меня все признаки прикорневой пневмонии. Ну, прекрасно! Руководитель ординаторов доктор Шарман недоволен, что я столько пропущу, но допустить до практики с таким диагнозом он меня не может. Постельный режим круглые сутки, исключительно правильная еда, без вредностей, обильное питье и никаких перепадов температуры снаружи. В аэропорт провожать родителей едет Чарли, а я остаюсь дома, закутанная в тысячу пледов, моток салфеток и с целым подносом лекарств, наваристого бульона и домашних крутонов. После сотого повторного просмотра второго сезона Клиники, я отвлекаюсь на телефон. «Все прошло хорошо? Джорджи сказал, что вам понравилось. Как куртка? Не замерзла? Ты не знала, что одеваться, спускаясь на воду нужно теплее?» - Асманд. «Твоя куртка не спасла – у меня ангина и прикорневая пневмония. А рыбалка была потрясной – Хью чуть акулу не поймал», - отвечаю. «Ты серьезно? Пневмония? Твою мать! Что у тебя с головой? Ты не могла тепло одеться?» «Эмм… Спасибо, доктор. Мама уже отругала меня». «Я надеюсь. Будь я рядом, надрал бы тебе… Ладно. Я возвращаюсь в город третьего. Могу посмотреть, если хочешь», - предлагает помощь. «Нет, не хочу. Обращусь к пульмонологу. А ты не он. В клинике не появлюсь до двадцатого января. Отдыхай от меня». «Ты мне не досаждала. Вообще тебя не замечал». «К черту иди, викинг-дровосек!» «И тебя с наступающим». - Придурочный, - шепчу. Черт! Как же я по тебе соскучилась! - Малышка, - прохладные губы касаются моей щеки. Я разлепляю глаза. Голова гудит, а тело такое тяжелое, что перевернуться на спину мне стоит больших усилий. На краю кровати сидит Чарли. – Доброго утра, - желает мне. Я киваю ей. - Ты чего нарядная такая? – как же больно разговаривать. - У нас годовщина, да и новый год на носу. - Прости, что я заболела и не приоделась. Нужно позвонить Клер и сказать, что мы не придем на вечеринку. Еще не хватало, чтобы Эдди заболел. - Это точно, - тянется ко мне. - Детка, нет! – выставляю ладонь вперед. – Ты заразишься. - Ну и что, - жмет плечами. – Будешь меня лечить, моя докторша, - улыбается. Не хочу я, чтобы ты заболела! - Пропустишь работу, - хриплю. Она замирает на секунду. - Точно! – отстраняется. Я смеюсь. - В ящике в кухне есть пачка масок. Принеси мне и возьми себе, - прошу. - Так и сделаю, - встает. – Сделаешь мне одолжение? – смотрит на меня. Я киваю. – Накинь что-нибудь и выходи на улицу. Я жду тебя во дворе. - Окей, - киваю, она уходит. С трудом встаю на ноги, застегиваю верхние пуговицы рубашки пижамы. Как холодно! Натягиваю вторые носки и надеваю кардиган. Потуже затягиваю его на поясе, выхожу из комнаты. Вкусно пахнет булочками с корицей. Неужели Чарли приготовила их? Я обожаю ее булки. И ее и те, что она готовит. Дура, Холи! Хватаю с полки у двери шапку и маску, надеваю все это на себя, всовываю ноги в угги и выхожу на улицу. Небо затянуто снежными тучами и дует ветер. Надеюсь, Чарли не хочет, чтобы я заболела окончательно? - Готова? – она вырастает передо мной. К чему? Ты возьмешь лопату и будешь чистить от снега подъездную дорожку, а я смотреть? Я жму плечами и одновременно киваю головой. – Секунду, - она отыскивает в кармане пульт, нажимает на кнопку и ворота разъезжаются в разные стороны. А за ними глубоко синего цвета двухместный ягуар с красным бантом на капоте. – В теплую погоду он будет кабриолетом. Он твой! – сжимает руки у груди. - Мой? – раскрываю глаза. Я не поклонница синего цвета, не люблю низкие, двухместные машины-кабриолеты. Я что подросток, которому папочка за сносные оценки в колледже подогнал тачку? – А что с моей хондой не так? - Ты говорила, что она сломалась. - Чарли, у нее замок замерз, когда хлестал ледяной дождь. Однажды. - Тебе не нравится? – надевает маску. Что же я идиотка все порчу? - Нравится, детка! – призываю свой актерский талант. – Спасибо! – бросаюсь ей на шею. Она смеется. – Очень нравится! Спасибо! – целую ее в губы через две защитные маски. – Дорогая, наверное. - Наплюй. Еще одна такая командировка в Сиэтл, и все потраченные деньги вернутся. С нашим праздником! – обнимает меня. Моя любимая! - Я люблю тебя, - смотрю на нее. – У меня для тебя не такой шикарный подарок. Пожалуйста, пойдем в дом, я сейчас замерзну и превращусь в кусок льда. - Да! Прости. Я думала, мы устроим тест-драйв на новой тачке, но ты так слаба, что я тебя пожалею, - заходит вслед за мной в дом. Клер расстроена тем, что я не буду на вечеринке по случаю нового года и дня рождения Эдди, но все понимает и желает мне скорейшего выздоровления. А наш с Чарли последний вечер старого года проходит довольно-таки спокойно и романтично. Мы ужинаем прямо в постели, смотрим новогодние выпуски Джимми Киммела и встречаем новый год поцелуем через пару защитных масок. Конечно, не обходится без серьезного разговора – обсуждения моего письма, где я, что есть злости, ругаю ее работу и одержимость ею Чарли. - Поэтому я сама буду решать, сколько мне работать, - она уносит пустую бутылку шампанского. – И, знаешь, что? Ездила бы и дальше на своей сломанной хонде, если бы не моя работа. - Машина не сломана, - хриплю. – Там однажды замерз замок. - Ты поняла меня! – входит с очередной бутылкой. - Не надо для меня работать. Вернее не нужно прикрывать свой нездоровый трудоголизм заботой о своей малоимущей жене. - Но ты ведь и вправду зарабатываешь гроши. - Не думаю, - закашливаюсь так сильно, что, кажется, мозг вываливается наружу. - Ты в норме? - Лучше, чем может показаться, - вытираю слезы. - Ну, так? - Что? – поднимаю голову. – Ну да, я не знаю, сколько я зарабатываю. Деньги были не главным в выборе профессии и места работы. Я в Дана-Фарбер чтобы лечить рак. - Но ты его не лечишь, а только удаляешь. И то, когда разрешат дотронуться. - Я буду расти. - Понятно, Холи. Ты хоть один чек с заработанными деньгами обналичила хоть раз? - Они переводят деньги на счет. - И как найти этот счет? - Ну… Документы в клинике. Я их не забирала. - К чему тогда вообще этот разговор и твое идиотское письмо? Мы живем на мои деньги, а ты предлагаешь меньше работать? - Твои деньги? – черт, как больно глотать! - Они наши, но я имела в виду, что зарабатываю их я. - Можешь идти в свою комнату, - ложусь на подушку. - Я в своей комнате! – бросает на меня взгляд. - Я всего лишь хочу тебя чаще видеть дома, а ты, наверное, эти несколько дней на стенку лезешь из-за того, что пропускаешь работу, - обиженно бурчу. - Нет. Дома быть круто. Но все настроение пропадает, когда ты заводишь свою пластинку. Дом превращается в настоящий ад, когда ты начинаешь нудить. «Чарли, я ненавижу твою работу! Чарли, хватит работать, я серьезно. Чарли, не нужно мне твоих подарков, серьезно!» - передразнивает меня. - Я не так часто говорю «серьезно», - пытаюсь проглотить остывший чай. - Это же твое слово-паразит. Но дело не в этом, а в том, что ты стала невыносимой. Пилишь и пилишь. Знаешь, ты копия своей матери, - выставляет палец. Чего? При чем тут она? - Не зря же я ее дочь, - сжимаю зубы. – Можешь идти, сейчас подействуют таблетки, и я усну. Я устала. Мне надоело ругаться каждый день. Может, в следующем году все изменится? - Да. Если ты угомонишься, наконец, - щелкает каналы. - В тебе столько негатива, что ты даже не увидела мой подарок тебе, - закрываю глаза и накрываюсь одеялом с головой. - Ты меня своим письмом вывела! Что там? – слышу шуршание конверта. – Что это еще такое? Билеты? Куда еще? Так пошло, фу… - замолкает. – Холи… Это же… - Да. Тель-Авив в январе. И отель на берегу Мертвого моря, о котором ты болтала два месяца не затыкаясь. И двухдневное паломничество… - Холи! – она не дает мне договорить, буквально запрыгивая на меня. – Малышка! Моя малышка! – оттягивает одеяло от моего лица и целует меня. – Я даже и не мечтала уже! Я же так давно хотела, но из-за работы… - А теперь есть причина взять отпуск, - прикрываю рот ладонью. - Спасибо! Спасибо! – прижимает меня к себе. – Эй, стоп! – отстраняется, смотрит на билеты. – Тут написано десятое января. Но ты ведь болеешь. - Съездишь без меня, - улыбаюсь. - Нет! Поменяем билеты! – решает она. - Они с обременением, - качаю головой. – Мы можем только пропустить вылет. Но надо ли нам это? Полежишь на пляже, я то их все равно ненавижу, у меня северная душа, - улыбаюсь, - и наконец, доберешься до Эйн-Геди. - Но сюда ведь приедет Сарита, а ты болеешь. - Что мы с Саритой не справимся вдвоем? – смотрю в любимые глаза. – Мы уже большие девочки. А ты поезжай. Я очень хочу, чтобы ты отдохнула. Тем более, что в начале года у половины ваших клиентов каникулы. - Но билета два. - Возьми с собой маму, - кашляю. - Мою маму? – вскрикивает она. – Чтобы через пару часов причитания, почему так жарко, я сбежала в Иорданию? Ты хочешь, чтобы меня повстанцы застрелили? - Нет! – смеюсь я. - А скорее всего я сама сдамся им и буду до конца дней подсчитывать их расходы на оружие, - улыбается. – Бена возьму. Ты не против? - Бена? – поднимаю бровь. – Будете разговаривать на ломаном иврите целыми днями и есть шакшуку на завтрак? - В точку. - Бери, конечно, - снова кашляю. - Заварю тебе ромашку, - целует меня в лоб и уносится из комнаты с моей кружкой. Я очень счастлива, что удалось порадовать мою любимую жену. Она столько работает, что двухнедельный отдых на ее исторической родине пойдет ей на пользу.