Выстрел в пустоту

Прошло шесть дней, и все шло не так, как было задумано. Она прослушивала разговор с одним подозреваемым. Заодно наметилось кое-что новое. Тогда же, в понедельник, когда Лекса, даже не присев, ела у себя в гостиной салат, нездоровое любопытство толкнуло ее прослушать и другие сеансы. Голоса. Тайны пациентов. Одно место ее особенно поразило. Говорил священник лет пятидесяти. – Моя вера слабеет, доктор. Никому, кроме вас, я не могу в этом признаться. Убежденность оставляет меня… Она словно сгорает. Тает как свеча. Но всегда останавливается в одной точке… – Какой точке? – Скажем, я верю во все, что было до казни Христа. А вот дальше ничего не получается. Не верится в последующие чудеса. В воскресение Христа. В его возвращение к апостолам. Ничего не выходит. – То есть ваша вера останавливается на распятии? – Вот-вот, на распятии. Молчание. – Вы ведь родились в многодетной семье? – Семь братьев и сестер. В Эльзасе. Мы это уже обсуждали: у меня было счастливое детство. – Но ваш отец всегда отдавал предпочтение младшим? – Доктор, это меня нисколько не задевало. Я был старшим. Понимал отцовские чувства. К тому же я рано уверовал. Вера заполнила мою жизнь. Из-за нее я очень рано уехал из дома. Кларк никак не прокомментировала сказанное. Священник причмокнул губами. У него наверняка пересохло в горле. Лексе хорошо знакомо это ощущение. Когда говоришь лежа на кушетке, во рту не остается слюны, а к голове приливает кровь. – Вера, которая останавливается на распятии Христа, – повторила Калрк. – Ну и что? – Вы ведь помните последние слова Иисуса? Снова молчание. Затем голос священника покорно произнес: «Отче Мой! для чего Ты Меня оставил?» Продолжая клевать салат из пиалы, Лекса улыбнулась. «Хорошая работа, Кларк…» Она представила себе ее кабинет. Блестящий паркет. Марокканский килим. Золотисто-коричневые тона. Книги на полках. Кресло рядом с кушеткой, спинкой к окну. Чуть подальше наискосок стоит стол. Не все сеансы оказались интересными. Но они всегда были разными. Торопыги, вечно убегавшие раньше времени. Болтуны, из тех, что говорят не закрывая рта. Молчуны, из которых слово клещами не вытянешь. Рационалисты, все подвергающие анализу, старательно выстраивающие свои воспоминания и фантазии. Поэты, которых убаюкивают собственные слова и чувства. А еще те, что склонны к ностальгии и с упоением и грустью вспоминают прошлое. Упрямцы, приходившие скрепя сердце, каждый раз уверяя, что этот сеанс – последний. Она слушала. Снова и снова. Лекса веселилась от души. Все эти разговоры психоаналитиков она знала наизусть. Пол года кряду ее пичкали подобными ответами, всегда противоречивыми и туманными, но иногда попадавшими точно в цель. Во всяком случае, они побуждали к размышлениям, заставляли погружаться в собственные потемки, чтобы искать там новую истину. Но больше всего ее завораживал голос Кларк. Потусторонний, но женственный. С легкой хрипотцой. Интонация тоже была необычной. Неторопливой и торжественной, придававшей каждому слову особую значительность. В этом голосе звучало что-то сладостное и чарующее, словно льющийся на душу бальзам. В ее голове промелькнула мысль, что не стоит к ней ходить, а то ненароком как попадет под гипноз, и все, пиши пропало. Три диска – за понедельник, вторник и среду – позволили Лексе насладиться благотворной силой ее голоса. Она разработала целый ритуал. Каждый вечер выключала свет, устраивалась на диване и надевала наушники. Укрывшись во тьме, она отдавалась во власть ее обольстительной мягкости. Голос проникал внутрь и подобно рычагу раздвигал ребра, давая сердцу, будто расширявшемуся от этого звука, биться в полную мощь… Утром 5 июня, в четверг, она застряла под душем, ругая себя последними словами. Она не должна была этого делать, но что поделать с любопытством? Она вытерлась. Причесалась. Запотевшее зеркало еще не просохло. Она и не торопилась увидеть свою физиономию. Бледная как смерть. А все-таки она красивая. Тонкие черты. Высокие скулы. И эти зеленые глаза, в хорошие дни сверкавшие, как агаты. И эти шрамы… она не считала их уродством, они даже давали некую красоту ее телу. Такие видимые, такие живые. Закрыв глаза, она провела рукой вдоль груди почти до самого пупка и усмехнулась. Да, она бы испытала еще раз эту боль. Возможно, она сходит с ума, но это лучше, чем испытывать безразличие ко всему. Даже к себе. С влажными волосами она вышла из ванной. Выпила сваренный заранее кофе. Съела пару бутербродов. Открыла шкаф и, не раздумывая, как форму, выбрала одежду. Темные брюки. Белая рубашка. Льняной пиджак. И туфли. Подхватила ключи, папку с документами – и с силой захлопнула дверь. А теперь на работу. Дела. Допросы свидетелей. Сбор улик. *** Едва поднявшись на четвертый этаж, она поняла: что-то стряслось. В коридоре спиной к ней стояли двое полицейских не с участка. Здоровяки с чемоданами на руках. На поясе пистолеты, выставленные напоказ. Один из них обернулся. Она узнала плохо выбритого, слегка щекастого капитана Маркуса Кейна, начальника группы в уголовке. Волосы, как обычно, вымазаны гелем. Лекса поспешно попыталась взъерошить свою еще влажную шевелюру. Напрасно. – Привет, – улыбнулась она. – Каким ветром вас занесло? – Заехали за Линкольном. Только она хотела расспросить его поподробнее, как из кабинета показался Линк собственной персоной.. – В чем дело? – спросила Лекса. – Еще одно. – Линк подвигал плечами, оправляя пиджак. – Новое убийство. Опять людоед. Еду туда. В девять-три Прокуратура Боби передает дело нам. Лекса окинула их взглядом. Непроницаемый Кейн. Второй, незнакомый ей полицейский, такой же замкнутый. Линкольн уже натянул на себя стандартное выражение невозмутимого лейтенанта. Все суперсерьезно. – Окей, – произнес он, читая мысли Лексы. – Ты с нами? – А можно? – Ну, раз у тебя все ок, то не вопрос. – Он взглянул на часы. – Это в стене. К обеду вернемся. Лекса кинулась к своему столу. Дала указания Джеффри и присоединилась к остальным в лифте. На улице разразился назревавший с самого утра ливень. Чудесный летний ливень. Теплый. Мутный. Освежающий. Капли, словно китайские петарды, громко захлопали по асфальту. Небо походило на огромный парашют из переливчатого темного шелка, в который играючи задувал ветер, на лету вылепляя из облаков подвижные, изменчивые скульптуры. Их ждала служебная машина в низу, с несколькими полицейскими. Они все сели и в машину и Линк спросил : – Что там у нас? – Жертва – Никки Смит. Двадцать восемь лет. – Где работала? – В медицинской лаборатории. Убита на служебной подземной парковке. Лекса сидела справа, соприкасаясь плечами с полицейским. – Ее убили среди ночи, – продолжал Маркус. – Она работала допоздна и уходила последней. Видно, убийца поджидал ее внизу. Захватил врасплох, когда та садилась в свою тачку. – Убита на месте? – Не совсем. Он утащил ее в другое подземелье. Еще ниже. Похоже, он хорошо ориентируется на месте. Или работает там, или приходил раньше, чтобы осмотреться. Как бы то ни было, он избегал камер слежения. – Кто нашел тело? – Охранник. Сегодня рано утром. Шел дождь. Он осматривал подземный уровень, предназначенный для стоков. Не сразу понял, что перед ним труп. Я имею в виду, труп человека. После каждого ответа Линкольн выдерживал короткую паузу, словно раскладывал информацию по особым ящичкам мозга. Лекса слушала, одновременно пытаясь сообразить, где именно они сейчас проезжают. Ничего не разобрать. Пути. Указатели. Цифры. Все словно размыто дождевыми струями. Небо над ними набухло от воды, будто серая губка. Время от времени его вспарывала яркая вспышка молнии. Машина выехала на север, в сторону Сена, в объезд Нью-Йорка. Единственной светлой точкой посреди бури оставался экран навигатора на приборной доске, на котором время от времени высвечивались отрезки маршрута. – Что за лаборатория? Маркус вынул из куртки записную книжку и надел очки: – Лаборатория… цитогенетики. Там исследуют эмбрионы. Сам толком не знаю. – Моей жене делали такой анализ, – вмешался полицейский, напарник Маркуса. – Это чтобы проверить, что зародыш нормальный. – Амниоцентез. Все уставились на Лексу. Она продолжала, стараясь говорить непринужденно, а главное, не поучительно: – Гинеколог берет в матке беременной женщины пробу околоплодных вод. Затем отслоившиеся клетки зародыша или пузыря, в котором он находится, помещают в питательную среду и исследуют хромосомы, чтобы установить кариотип формирующегося младенца. Линк спросил, глядя в окно, словно вовсе не интересовался ответом: – А что такое кариотип? – Хромосомный набор ребенка. Двадцать три пары хромосом, определяющие его будущую личность. Это позволяет отследить возможную аномалию в одной из пар. Например, трисомию по двадцать первой хромосоме, то есть синдром Дауна. В Нюй-Йорке таких лабораторий раз-два – и обчелся. А эта как называется? Кейн заглянул в записную книжку и обернулся к ней: – «Неунс Стен». Слышали о такой? Лекса отрицательно покачала головой. Она едва не добавила, что ей это ни к чему. Она-то не беременна. И даже ни с кем не живет. И вообще ее жизнь – полный отстой. Но сдержалась. Все-таки она здесь находится, а это уже хорошо. Ведь ее отстранили от любых серьезных дел. Да и время для излияний неподходящее. – А первая жертва, – уточнил Линк, обращаясь к полицейскому, – вроде работала в центре для умственно отсталых детей? – Ну да. Детишек, страдающих… –Маркус полистал свою записную книжку, – ПРР – первазивными расстройствами развития. – Он обернулся к Линку, снимая очки: – Думаете, есть связь между такими детишками и амнио… как его там? – Есть сходство с первым убийством? – продолжал Линк, не отвечая.  – Совпадает все. Парковка. Надписи на стенах. И конечно, труп. В том же состоянии, что и первый. – А между жертвами есть что-то общее? – Пока рано судить. Мы ведь еще не видели, как выглядела вторая женщина… до убийства. Его слова оборвала дробь дождя. Лекса продолжала смотреть по сторонам. Ливень мешал разглядеть пейзаж, но не настолько, чтобы скрыть его неприглядность. Всякий раз, когда ей случалось проезжать по лабиринтам заводов, промышленных зданий и корпусов, она невольно задавалась вопросом: как можно было до этого довести? Ей мерещилась связь между убийцей и этими мерзкими городами. Жилыми комплексами. Улицами. Среди них находятся те самые очаги, из которых рвется наружу жажда насилия. Надо пройти по лабиринту вспять, углубиться в городскую чащу, чтобы обнаружить очаг возгорания. Понять, почему он убивает на парковках. В этих подземельях. – Проводили опрос в округе? – спросил Линк. – А как же. Мои ребята уже на месте и занимаются этиим. Опрашивают охранников. Окрестных жителей. Но вряд ли это что-то даст. Все-таки промышленная зона. По ночам там пусто. В любом случае, на мой взгляд, убийца действовал обдуманно. Он явно все рассчитал, прежде чем нанести удар. – Думаю, моим ребятам стоит опросит повторно, мало ли что. Есть что-нибудь по первой жертве? Я до сих пор не получил отчет судмедэксперта. – Как и я. Утром я с ней говорил. Сегодня, думаю, все получим, включая токсикологию и анатомопатологию. Но вряд ли узнаем что-то новое. Уже известно, что убийца перерезал девчонке горло, выпустил кровь и обкусал некоторые части тела. Вскрытие мало что к этому добавит. – А подозреваемые? Родные? Сотрудники? Опрос соседей? – Ни черта. У девчонки был жених. Его мы допросили. Безобидный. Еще она игралась с интернетом. Как все. – Сайты знакомств? – Вроде того. «Фейсбук». Чаты. Мы проверяем. И в другом направлении уже покопались. – В каком другом? – Я о людоедстве. Не поверите, сколько сайтов посвящено этой теме. Все англоязычные. Бредовые форумы, чаты, объявления желающих участвовать в расчленении, рецепты блюд из человечины. И даже кандидаты на роль угощения для людоедов-любителей! Рехнуться можно. Тысячи людей хотят, чтобы их сожрали. Таковы были точные слова, которые произнес на суде «ротенбургский людоед» Армин Майвес. Человек, мечтавший сожрать себе подобного, в 2001 году через интернет нашел добровольца – Бернда Юргена Брандеса. В ночь с 9 на 10 марта 2001 года Майвес перед камерой отрезал ему пенис. Они съели его вместе, затем Майвес зарезал, расчленил и съел Брандеса, вслух комментируя все свои действия. – И что? – продолжал Линк. – Ничего. По мне, так это сплошной блеф. И трудно выследить тех, кто пишет подобную чушь. Так или иначе, там нет ни следа убитой, Никки Смит. С этими придурками она дела не имела. Я считаю, она просто оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. Как оно всегда и бывает. – А мне кажется, он давно ее выслеживал. – Верно. Но сперва она, себе на горе, попалась ему на глаза. – А отпечатки пальцев? ДНК? Помнится, там повсюду его пальчики. Слюна… – Окей. Так что? –  произнесла Лекса. – Да ничего. В базе данных его отпечатков нет. Результаты анализов на ДНК еще не готовы. Но похоже, и здесь нам ничего не обломится. Раз он не принимает мер предосторожности, значит, нигде не засветился. Лейтенант, понизив голос, спросил: – Родным новой жертвы уже сообщили? Маркус показал на своего напарника за рулем автомобиля: – Этим займется Ник. Я смотрю, он нынче в ударе. Ник что-то проворчал и ткнул пальцем в дисплей навигатора. – Ладно, – буркнул он. – Приехали.