След

      Мадара спиной облокотился о каменный бортик, горячая вода приятно толкнулась в грудь. Природный онсен. Что может быть лучше? Только саке отменной выдержки под боком. Но, увы, в этом мире нет ничего, чтобы хоть отдалённо напоминало рисовую настойку.       — Ну и? — заговорил разомлевший от испарений рыжий напарник.       Плескается напротив. Мадара вздохнул. Не побыть ему в одиночестве, а когда всё же удаётся оказаться вне поля зрения Курамы, разницы не замечает, ибо телепатия нарушает идиллию.       — Что и?       Руки раскинулись на неровные края бортика. Впервые он чувствует умиротворение. Онсен посреди вулканов, звёздное небо над головой. Полная луна искрится на поверхности водной глади. Лёгкий ветер обдаёт прохладой, по телу приятно марширует полчище мурашек. Давненько он не ощущал себя настолько живым.       — Не стои’т?       Мадара нехотя посмотрел на Кураму. Глаза хитрющие, уши торчком, хвостами играется с паром, по всей видимости, пытается разогнать туманную завесу. Балбес демонический.       — Так интересно?       — Я про настроение. Испорченный ты малый. К слову, только на Хашираму или на Тобираму тоже подпрыгивал?       Наслушался баек гяру.       — Заглохни.       — Мечтай.       — Я выправил тело не от нечего делать. Рыжий уверил, что будет весело. Так покажи мне накал страстей.       — Смотри не задымись, Чёрный.       — Невозможно.       — С людьми всё возможно, поверь на слово.       Как знал. Поговорить об эльфах не судьба. Мир подождёт, война подождёт, давайте лучше обсудим, решим, а после исправим проблему вселенского масштаба — супружеский долг его Величества Мадары!       — Задрали.       Мадара долго отмалчивался, демонстрировал сдержанность, да так, что почти сросся с образом каменной статуи, но, как однажды сказал Рэйкуро — хоть шиноби, но всё ещё человек, и его выдержке пришёл амбец. Жужжания демонов, кого угодно из колеи выбьют.       — Кто? Мы?       — Пха-а-ахахаха. А ты оказывается стеснительный.       Мадара выдохнул накопившееся раздражение. Ладонями зачерпнул кристально чистой воды и плеснул в лицо. Чёлка намокла, налипла на лоб.       — Не боись, помолчим минут пятнадцать.       Толку от молчания, если во все глаза таращиться будут.       — Чот маловато. Думал, час.       — Чёрный, ты наивен. Никто не занимается этим час.       — Почему?       — Предыдущие носители полчаса едва выдерживали.       — Слабовато. У Мадары мои настройки, тридцатью минутами не отделается. Надеюсь, заставишь мою кровь кипеть.       — У тебя нет крови.       — Кого это волнует.       Хоть уши затыкай. Сокрушаться сил не осталось.       — Чтобы не ударить в грязь лицом перед Чёрным, необходима тренировка! Давай-давай, не время рассиживаться! Увеселительные кварталы есть даже по ту сторону Сандзу, так что — вперёд! — с энтузиазмом, навеселе, Курама выпорхнул из онсена и, увеличив течение чакры до планки — выше некуда, мгновенно высушил добротную шёрстку.       Союзники его оказывается те ещё извращенцы. Мадаре вдруг стало любопытно, как оно у демонов происходит. Понятное дело, спрашивать Рэйкуро бессмысленно. Засиделся в гримуаре.       — Курама, ты девственник?       Курама одарил уничтожающим взглядом. Чакра вспыхнула катоном, окрасилась тьмой. Девственник.       — Среди биджуу есть самки?       Изменить себе, следя за словами, что вылетают изо рта, не в его стиле, но уж больно заинтересовала тема, так сказать, деликатная. Не каждый день выпадает шанс разузнать о потребностях демонов, слабостях, а, может, и вовсе любви.       — Есть. Мататаби, вот только, сучка запала на Гьюуки.       Точно любовь. Настолько пылкого и честного Кураму он ещё не видел.       — И потом, разве с вами человеками можно сохранить девственность?!       Мадара, мягко говоря, опешил.       — Надо мной надругались, — прорычал Кьюби, снова пылая катоном, — дважды!       — Кто? — вылетело непроизвольно, само собой.       — Как — кто?! То Первый Хокаге насиловал душу мою девственную, то Четвёртый, благо в третий раз запечатали в Наруто. Было хоть на что поглазеть.       Последняя фраза прозвучала мечтательно. Рыжие щёчки потемнели, в глазах заплясали озорные бесята. Мадара проглотил смех. Курама — создание, не познавшее в жизни ничего, кроме людской алчности и лжи. Но, Ками, Хаширама! Хаширама! Надо бы подробности выведать.       — И каков Хаши в роли любовника?       — Никакой, — отмахнулся Кьюби лапой, да хвостом ударил по камням, — бедная Мито, пять минут и всё.       Мадара не выдержал. Расхохотался, позабыв о скрытности.       — Четвёртый тоже мастерством не отличался. Не понимаю, как женщины терпели их? Недаром говорят, любовь — зла.       Из глаз прыснули слёзы. Он, конечно, предполагал, что Хашираме до страстной страстности, как ползком вокруг земли, но чтобы настолько. Поковыряться бы в голове Курамы и просмотреть воспоминания, но рыжая вредина не спустит с рук применение шарингана, пусть и для такой мелочи.       — Но есть кое-что пострашнее изнасилования.       — Например? Я многое видел в твоей голове, но не припоминанию ни изнасилования девственной души, ни чего хуже.       — Чёрный, ты видел только то, что я позволил.       — Просветить не хочешь?       — Роды.       — Роды? — переспросил Мадара, чтобы убедиться, не ослышался ли.       — Да, роды.       Курама сник. Скорбный вздох навис над ними, как туман над Киригакуре.       — А что не так? Новая жизнь. Должно быть радостно и приятно.       — Да как бы ни так! — взревел Курама. — Это наказание, издевательство!       Реакция девятихвостого достойна особой награды.       — Разве Хаширама не должен был… эм… облегчить процесс?       — Он оказался в отрубе почти сразу.       Мадара от удивления выпучил глаза.       — Чакры не хватило?       — Да, не… Это Мито его в нокаут отправила, он же орал похлеще неё.       — А что он орал-то?       — Я смутно помню, но Мито вроде как схватилась за его причиндалы, пыхтя, что это его вина, и если он не заткнётся, то познает гнев объединённых сил Химе Узумаки и сильнейшего из биджуу.       Плакать или сменяться Мадара не знает. И Кураму жаль — столько вытерпел, бедолага, и Хашираму — хват Мито с лёгкостью крошил камни.       — А ты-то тут причём?       — Как это при чём?! Ты хоть представляешь, какая это боль? — обливаясь потом, испуганно пробурчал Курама. — Потуги, разрывы, а мне пришлось пройти через это трижды!       Мадара изогнул бровь. От страха и боли напарник считать разучился?       — Почему трижды? Две носительницы, третий — Наруто.       — Мито родила двойню! Двойню, понимаешь?! Только я вздохнул с облегчением, как полез второй.       Надо же, а он и не знал, что друг был настолько мастеритым. Одним выстрелом пару штук заделать. Казалось бы, радуйся, хоть в чём-то Хаширама преуспел, но нет, распирает от картины расправы изящной кисти жены над достоинством мужа. Предупреждал ведь, что Мито не в его весовой категории — не послушал.       — Курама…       — Всё! Хватит о мрачном. Жена у Наруто была фигуристой, ох, услада для израненной души и кровоточащих глаз. Но сын далеко от отца не ушёл.       — … хорош, не могу больше, — надрывно прокряхтел Мадара, давясь смехом, не в силах больше сдерживаться.       Ему подробностей с участием Хаширамы с лихвой хватает, а тут ещё бонусом два последующих Каге. Хорошо, что не стал правителем селения. По всем показателям — заразно.       — Сколько нервов затратил, пока обучал искусству обольщения-наслаждения, аж поседел.       Смотреть на Кураму Мадара не силится, боится. Вдруг кони двинет от одного только вида.       — Весёлая у тебя была жизнь, Рыжий.       — Тебе бы такую, но, несмотря на очевидные минусы, большую часть времени сжирала скука. Надеюсь, хоть ты скрасишь фейерверками унылое существование, а, Мадара?! — и глаза его хищно сверкнули.       — Вот ты где, муженёк, — прозвучало над головой холодное не-приветствие.       Мадара замер, ик застрял в грудине. Курама, говнюк! Усыпил бдительность, чтобы попался, наконец, ненавистный напарник в руки Некоронованной Львицы, по совместительству — жены.       — Любовь и ненависть — рука об руку.       — Он собирался покинуть Клевер с рассветом, теперь не сможет. Пока будет предаваться разврату, и удивлять тебя, надеру-ка я жопу Саламандре, да парочку порций сладкой ваты уничтожу.       — Удивить меня сложно.       — Мадара — Учиха, справится. Нет более пылких и темпераментных.       — Знаешь наверняка?       — Именно.       Мадара скрипнул зубами. Как червяк на крючок. Ками, его одурачил лис! Лис! Хорошо, что задержались, не успели заглянуть в увеселительные кварталы. Страшно представить, на какую казнь обрекла бы Львица неверного не-Льва.       — Выпить не хочешь?       Мадара коротко кивнул. Мереолеона выудила до боли знакомую форму бутылки — токури. Рядом на камни глухо опустились отёко.       — Это пойло варит Ями, не знаю, что он туда добавляет, но мне нравится.       Саке. Способности Ями поражают его всё больше и больше. Расцеловал бы, да не может — занят. Когда губ коснулась сладковатая прохлада, Мадара едва не застонал. Вкусно. Обязательно преподнесёт подарок искусному мастеру за минуты блаженства.       Как давно он мечтал о саке, как хотел окунуться в онсен?! Не описать словами, ни кистью намалевать. Мечты сбываются, стоит только захотеть. Последний штрих не заставит себя ждать.       — Не присоединишься? — поинтересовался Мадара, глядя на Мереолеону из-под влажной чёлки.       Кажется, на него накатывает. Неделю бегал от жены, от ласк. Сдерживал похоть, ведь не его, и не станет. Временно, пока не соберут магические камни. Он уйдёт, и нет гарантий, что воспоминания о нём растворятся, а действия с благословением мага или демона вернутся в состояние — до. Мереолеона села по левую руку на мокрые камни, подлила саке в его отёко.       — С удовольствием, но не в ближайшие три дня.       Лицо Мадары скривилось. Сейчас? Когда он в полной боевой готовности?! Рэйкуро, пакостник. Его маны дело.       — Бедро побаливает, вряд ли смогу составить достойную компанию достойному мужчине.       Мадара усмехнулся. Неплохо натаскана в красноречии, однако словами жажду не утолить. К тому же он не аристократ — холоп. Не время разговоров. Поговорят после, когда успокоится и разум, и всё, что ниже пояса. Спина отлипла от неровной поверхности бортика, и кисть утянула её в горячую воду. Опрокинув стопку саке, напористо впился в губы жены, делясь нежнейшим вкусом. По нраву или нет — не интересует, он научит получать удовольствие от всего, к чему привык, чему обучали. Она не возражает. Отвечает страстно, нет-нет перенимает инициативу. Языком владеет виртуозно, такими темпами завяжет его узлом. Одежда промокла, соблазнительно очертила фигуру. Всё, что успела Мереолеона до того, как оказалась в онсене — смахнуть обувь и отстегнуть накидку.       — Не придётся.       Губы коснулись скул, медленно, почти невесомо скользнули ниже и остановились на шее. Мана её возросла, пальцы затерялись в его волосах — жёстких, непослушных лохмах.       — Только не кипяти воду, — шепнул Мадара, слегка склонив голову набок.       Дрожь по телу от тугого кольца женской ладони на члене и дразнящих прикосновений пальцев к уздечке. Мереолеона целует его шею, зубами цепляет кожу. Осторожно, чтобы ненароком не поранить. Поднимается выше и покусывает мочку, дышит в ухо так, словно на грани. Очень может быть — обтирается о его ногу промежностью. Не так. Слишком примитивно, слишком просто.       Мадара рывком усадил её на колени, медленно огладил грудь. Женщины Учихи не могли похвастаться ни изгибами, ни пышными формами. Он привык к доскам в прямом смысле слова, приноровился, и скалы вскоре стали нипочём. Но этот мир просто кишит грудастыми красотками с фигурами в форме песочных часов из Страны Ветра, и безразлично, что выпуклости жены разные — одна чуть больше и выше другой. Оказывается, и асимметрия может быть привлекательной.       — Долго будете бегать? — прозвучал недружелюбно настроенный почти рык Фуэголеона. — Оба.       — Как всегда вовремя, — выдохнула Мереолеона, одаривая братца взглядом — тебе жить надоело?       Мадара задрал голову. Фуэголеон возвышается над ними подобно коршуну. Мана его грозит расправой, но что важнее — и не подумает оставить семейную пару наедине.       — Два года… У вас было ровно два года, чтобы разобраться с документами касательно слияния домов, но никто и пальцем не пошевелил.       Стало быть, он женат уже два года? Мадара усмехнулся. Будь разыгранный шаринганом спектакль правдой, давно повысился бы в звании — не просто муж — отец, если родился бы пацан — папа, если девочка.       — Один смотался на секретную миссию, второй захотелось полакомиться медвежатиной. Раз так халатно относитесь к своим обязанностям, то этим придётся заняться мне. И пока вопрос не будет решён, никто из вас не покинет замок Вермиллионов. Лео!       — Да, брат, — выполз из-под камня едва живой младшенький.       Обезвоженный, красный не то от бушующей маны, не то от смущения. Отводит глаза. Оно и неудивительно. Мал ещё. Поза, в которой застыли муж с женой пикантная. Одежда его обожаемой сестры мокрая, прозрачная. Плечи оголены, а руки зятя так и остались на упругих выпуклостях.       — Фуэголеон, а где Саламандра? — поинтересовался Мадара, предчувствуя катастрофу.       Заниматься бумагами желанием не горит, особенно после пылких прелюдий и колом стоящего добра, но интуиция подсказывает, что от документов вскоре мало что останется.       — В замке.       Интересно, а напарник его где шляется? Вату уплетает за обе щёки или Саламандру доводит?       — С Курамой.       И оглушительный взрыв раздался со всех сторон. Огненная Волна окрасила ночное небо в сочно-оранжевый.       — Брат, смотри, в воздухе! Это же Саламандра и Курама!       Кажется, от фамильного поместья жены остались лишь воспоминания.       — Тревога! Общая тревога! Особняк Вермиллионов горит!       Братья рванули, по шинобьи — в шуншин, лексиконом магов — понятия не имеет. Огибая одно препятствие за другим, скрылись за вершиной одного из вулканов. С возникшей проблемой они разберутся и без участия халатных родственников. А семейной паре стоит продолжить с того, на чём нагло прервали, ведь неизвестно, сколько продлится спокойствие…