След

      Шаги по энгаве звучат глухо. Глухо в селении, во дворе и в минке. Иней давно сменился росой, но холод всё ещё пробирает до переломанных боями костей. И это несмотря на распустившиеся цветы сакуры по другую сторону одо.       Ветер дует в лицо, неприятно покалывает кожу. Сырость уже почти не раздражает, но от вони подгнивающих водорослей так и тянет вытряхнуть желудок, прочистить глотку колючей проволокой. Мерзко, до страшного противно. Как странно. Такое же море, такие же берега, пески и солнце, зелень, рыбы и моллюски, но ощущения иные. Резкая остановка, взгляд в прошлое, и мысль вскользь. О них. О том, как непривычно, как тянет назад. Как душа стонет, и сердце не бьётся. Но самураю не положено. Страдать, вспоминать. Упиваться отчаянием. Он щит и меч, опора и надежда. Живёт во благо и на благо, за исключением одного — себя. Интересно, чем закончилось и закончилось ли? Или война давно пополнила ряды соседними королевствами? Не знает. И не узнает. Шаг возобновился. Возобновилось и сердцебиение, как если бы вышедший из строя цукубай снова начал капать на нервы приевшимися звуками.       На улице темно. Солнце ещё не обласкало землю приветливыми лучами, а он уже спешит решать возникшие проблемы. Его аудиенции потребовал сам даймё, на что по привычке послал восвояси и только после задумался о последствиях. Радует, что правая рука умён и сообразителен. Не стал торопиться, усадил озябшего гонца за низкий столик, который второпях приволок из кладовки и предложил погреться чаем, чуть позже — сакэ, пока господин новоиспечённый и недалёкий извилины пальцами переберёт.       Одевшись, как подобает человеку его статуса, оседлал коня и пустился галопом по горной тропе сквозь густой и тёмный лес. Дорога не заняла много времени. Встретили радушно, служанки в особенности. Проводили на задний двор и посадили напротив даймё, разодетого в воинственные доспехи. Война неизбежна — подумалось вдруг, и гнев мёртвой хваткой вцепился в загривок.       — Даймё-сама, зачем вы собрали нас? — спросил старейшина самого северного клана, чьи земли вот уже сотню лет принадлежат семье Ичиносе.       Поговаривают, глава Токучи при смерти. Выходит, не слух вовсе — факт. В противном случае сильнейшие из десяти селений не посмели бы отправить старика на военный совет. Доподлинно известно, что последнее место, в котором побывал глава Токучи — имение даймё. А на утро прославленного воина сморила лихорадка. Странно, как ни посмотри. И даймё на удивление не возмущается, будто знает то, чего не знают присутствующие.       — Собирайте воинов. На рассвете выступаем. Кагеучи ответят за проявленное неуважение, — зло выплюнул даймё, скосив и без того косые глаза.       Человека такой красоты и матушка-природа создавать постесняется. Предки постарались, ничего не скажешь. Глаза узкие настолько, что порез от лезвия ущельем покажется. Губы на всю морду. Верхняя препятствует проникновению кислорода, нижняя вывернута и закрывает собой подбородок, нос всмятку, вероятно, от точных ударов с локтя, ни переносицы, ни ноздрей — сплошная линия с тремя едва заметными бугорками. Широкий, плоский лоб покрыт жировиками, а отвисшие щёки усеяны красной паутиной капилляров. Голова имеет форму перекошенного яйца, затылок полностью отсутствует, шея короткая и толстая. И в довершении, будто мало позабавились — непозволительно кривые ноги с аномально тощим торсом. А быть может — настигла кара? Смешно, но совпадения красноречивее абсурда. Каждая дворняга знает, чем промышляли предыдущие правители Севера — оскверняли храм, построенный монахами-отшельниками. И под осквернением имеется в виду не мелкие прегрешения на уровне пятилеток, которым приглянулась статуя из чистейшего нефрита — отломать кусочек, другой, чтобы обменять на чашку риса или лечебный отвар для больной матери, младших братьев и сестёр. Зачатие произошло на глазах Будды. И — нет, не метафорически, молитвами из уст — в прямом, голыми на алтаре. Монахов до сих пор сотрясает от фамилии Ичиносе. Остаться без наследников или плюнуть на храм из дерева и камня с претензиями на святость? Выбор сидит пред ним, энергично брызжа слюной.       Добрая половина разговора благополучно просвистела мимо. О чём шумели, что обсуждали — Ями не знает, однако фразы:       — Это не вам решать — стоит или нет портить отношения с Кагеучи! Завтра в полдень у Чёрного Утёса. С каждого клана по тысячи воинов.       … хватило, чтобы переключить внимание с покрытого мхом камня на идиота.       — Погодите, милейший, — заговорил наконец Ями и внимательно посмотрел не только на уродца, но и конченного психа. — О каких тысячах речь, когда в селении и пятиста голов не сосчитать?       — Это ваша проблема! — рявкнул даймё, резко взмахнув рукой, скорее всего, для придания словам весомой грозности, но в реальности получилось неуклюже и комично. Доспехи великоваты, да и что скрывать — тяжеловаты для хлюпика.       Ями хмыкнул, лениво стёк по табурету и с грацией гепарда ступил на ногу.       — Я пас, — также лениво проговорил он и пожал плечами. — Мне не собрать столько воинов. К тому же, не вижу острой необходимости отправлять людей на смерть только потому, что кое-кто осмелился приметить ваше несовершенство.       Ями слукавил, воинов у него много больше проклятой тысячи — не нравится причина, по которой заставляют браться за катану. Слухи о скандале тремя неделями раннее дошли, не обогнули, но он наивно надеялся на благоразумие правителя. Ошибся, впрочем, нисколько не удивляет. Предсказывать не умел, не умеет и не сможет. Слишком сложно — не-о-хо-та. С тех пор, как вернулся, кровавые стычки не прекращаются. Месяц, два, потолок — три на передышку и по новой — воюют — за земли, налог, рис и оружие. А теперь по прихоти пустоголового даймё должны сломя задницу нестись — честь его отстаивать? Ага, щаз. Кузня закрыта — обломитесь.       Развернувшись на пятках, Ями шагнул по направлению к конюшне. Характерный щелчок и неприятный лязг остановили, отпечатались на лице ядовитой ухмылкой.       — Как ты смеешь поворачиваться ко мне спиной!       — Даймё не может выяснять отношения только на глазах у самураев. Я подожду, пока вы соберёте армию.       — Думаешь, наглость сойдёт тебе с рук?       — Где обитаю, знаете. Дорога прямая, выведет. Не к селению, так к обрыву.       — К чему?       — Ох!.. — театрально сплеснул руками Ями, меняя тональность, — … засиделся у вас. Не почтите за очередную наглость, — он изящно присел в реверансе. — Пора и честь знать.       — Сукехиро Ями!       На выкрик даймё Ями не ответил. Задерживаться дольше нет нужды, да и чревато, а ему неприятности не нужны, по крайней мере, в ближайшее время. Ями остановился, пожевав внутреннюю сторону щеки, стукнул себя по лбу. Он уже напросился. Красноречиво заявил, что во все оружия — готов к войне и обороне. Вот старейшины обрадуются. А ведь Ями предупреждал, твердил каждый чёртов день, что — нет, не создан для правления. Он лишь инструмент, поможет, чем сможет. Но старики отмахнулись, решили, что лучше не найдут. А после, когда выяснилось насколько избранный туп и не образован, признаться в промахе не пожелали. С энтузиазмом взялись за перевоспитание. Бушидо, этикет, в особенности — правильное владение о-хаси; каллиграфия, которая на дух не упёрлась — читать всё равно не умеет, да и не знает иероглифов. В один из зимних дней, старейшина, страдая мигренью, вероятнее всего, от ученика с нулевой соображалкой, поинтересовался, где был и чем занимался, что элементарному не удосужился обучиться? Ями, гордо задрав нос, изрёк:       — В Клевере.       … и показал все прелести письменности иноземцев. Старик слёг, напрочь лишившись чувств. Насчёт рассудка — в порядке или нет, не уверен, но если потребуется Ями постарается.       Знакомый просёлок остался позади, за левым поворотом. Ями натянул поводья, спрыгнул с седла. Дальше пешком, вниз по склону, осторожно огибая лес. И дом его как на ладони. В селении оживлённо, несмотря на раннее утро. Детвора шумит, носится по дворам с игрушечными катанами. Женщины вымывают энгаву, с корзинами идут к пруду. Добрая половина стариков поля рисовые осматривают, землю в огороде проверяют, вторая рыбачить собирается — сети с лодками готовит. Старушки в курятниках цыплят подкармливают, яйца подворовывают, да кур-доходяг вылавливают.       Ями остановился в десяти сяку от главных ворот, не без удовольствия похлопал Беса по морде. Конь довольный и разомлевший, закусил подолом косодэ. Ями хмыкнул. Старейшины удавят — за испорченную ткань впечатляющей стоимости. Взгляд бегло окинул владения. Не густо, но и не пусто — в сравнении с другими — достаточно сносно. Однако рацион его совсем не радует — скудный. Ни мяса вдоволь, ни молока, только рис да рыба, изредка — птица. Охотиться негде. В их лесах живности нет. Коров бы завести или коз, вот только за три года усердных поисков себя не видел ни пятнистых, ни кудрявых. Даже даймё с минимальным земельным наделом — в провинцию, не могут похвастаться коровником на заднем дворе, зато молоком — всегда, пожалуйста — на завтрак, обед и ужин. За налоги крестьян любые капризы.       — Ями-сама-а-а!!!       О, Ками, снова он — правая рука, вездесущее зло. Несётся к нему, не разбирая дороги. Тощий, несуразный, с шевелюрой — удар молнии, без семьи и фамилии смог добиться немалых высот — по меркам их захолустья.       — Не ори, Мадара, Беса спугнёшь.       Пацан вздыбился, всеми фибрами выразил протест.       — Меня зовут — Юдуске! Учида Юдуске!       — Дурацкое имя.       Ями нравится дразнить его. Наблюдать за бурной реакцией, эмоциями через край. Как пытается обуздать бушующее пламя в груди, стать достойным сыном достойных отцов. Шпана, а всё туда же. Хотя… есть ли у него выбор? Иной путь, по которому шёл бы, не опираясь на мнение и суждение окружающих? Вряд ли. Найдёныш, его подобрали умирающим на свалке задолго до появления Ями. Омыли, подлечили и усыновили — старейшина Учида — требовательный, ворчливый, но бездетный дедок не смог прогнать ребёнка во внешний мир. Дал имя, что берег для собственного чада.       — Какое есть, зато моё!       — Мадара лучше.       — Но я не Мадара!       — Да, не ори. Просто… — Ями погладил Беса по гриве, — … похож ты на него.       — На кого?       — На приятеля. — Ями дёрнул поводья, Бес послушно последовал за хозяином. — Чего бежал-то?       — Старейшины требуют вас. И они очень злы.       — Очень-очень?       — Угу, аж искры метают.       — Лучше бы икру метали, пользы больше.       — Чего?       — Ничего. Отведи Беса в конюшню. Скажи, чтоб накормили и напоили. И помыть не забыли.       — Хай. А когда вы пойдёте к иноземке?       Ями резко затормозил, вопросительно взглянул поверх плеча.       — А… простите, забыл. Я нашёл её на берегу моря, на том же месте, где нашёл вас три года назад.       — Где?       — У Энии.       — Пошли, — почти прорычал Ями, выбрав ту улицу, которая не проглядывается ни с каких сторон.       В этих краях иноземцы не водятся. Совсем. Местные относятся к чужестранцам в лучшем случае враждебно, в худшем — крайне агрессивно. Существует легенда о крушении корабля близ Фудзиямы, на борту которого были люди с отличной от самураев внешностью. Так вот этих бедолаг провозгласили одержимыми и приговорили к сеансу экзорцизма. По итогам замучили до смерти, очищая грешные тела от скверны. Только ёкаи способны изменить внешность и спасти от неминуемой смерти, — говорили оммёдзи, продолжая проводить сомнительные ритуалы под монотонное звучание сутр.       — Кто ещё знает?       — Никто. Это место далеко от рыбацких лодок, — пацан пожал плечами и неуклюже оправил ворот кимоно. — Оттуда не идут на воду. Она кишит демонами…       Ями закатил глаза. Какие ещё демоны? В совершенно обычном мире без магии и гримуаров.       — Рифы там, а не демоны!       — Демоны! Я сам видел!       — Ладно, рифовые демоны. Почему Эния?       — Что — почему?       — Говорю, почему к Кейго-сан не отнёс?       — Кейго-сан лекарь, а Эния оммёдзи, молодая и красивая. Она точно полезнее злобной старухи.       Пацан повёл плечами, старательно пряча глаза. Ясно, где собака зарыта. Он до жути боится Кейго-сан. Её методы лечения кого хочешь напугают, но дело своё знает. В травах разбирается, иглами на ноги ставит, тошнотворными отварами хворь изгоняет. Нет той болезни, с которой не справилась, по крайней мере, до сегодня.       — А ещё, Эния-сан — онна-бугэйся. Её настоящее имя — Хангаку Годзэн, — певуче протянул Юдуске, мечтательно пялясь в небо.       Ями усмехнулся. Какие только байки не услышишь.       — Может, она ёкай? — лукаво, искоса поглядывая на пацана.       Юдуске встрепенулся.       — Почему вы заговорили о ёкаях?       — Хангаку Годзэн почти триста лет, а Эния выглядит на двадцать. Странно, не находишь?       Пацан втянул голову в плечи. Ями подавил смешок. Как легко напугать суеверных людей. Эния не онна-бугэйся, она — букэ-но-онна. Несмотря на общее — принадлежность к классу самураев, первые принимают непосредственное участие в сражениях наравне с мужчинами, командуют отрядами до трёх тысяч (что никогда не приветствовалось и почти всегда порицалось, даже сейчас), в случае с букэ-но-онна — говорит лишь о благородном происхождении, реже — поверхностных знаниях в рукопашном бою и фехтовании.       — Быть того не может, — буркнул пацан, замедляя шаг, вероятно — от страха.       Завидев утопающую в цветах сакуры минку, Ями ускорился. Не хочет он несчастных случаев от передозировки ритуалами. Он не изверг, чтобы подвергать иноземцев пыткам только потому, что цвет волос не чёрный, глаз — не карий. Объяснить своим пытался, с треском провалился. Рис и тот больше поймёт, отскакивая от стен. Ворвавшись без стука и приглашения, наткнулся на картину душевнобольных. Эния с бубном в руках и традиционном одеянии оммёдзи скачет вокруг футона, утыканного жёлтыми бумажными оберегами, хриплым воем читает сутры. Дурдом, — подумалось Ями, но развеялось прахом, когда присмотрелся к иноземке.       — Курамой мне по харе, — вымолвил он, не веря собственным глазам.

***

      Разговор со старейшинами Ями отложил на потом. Трое суток он сидел у футона, всматривался в знакомые черты. Каждые пять часов томился в ожидании Кейго-сан, краем глаза наблюдал за лечением, внимательно слушая предписания. По её словам иноземке досталось. От кого — не разобрать, но думается, виной всему дорога. Когда четвёртые сутки рыжими проблесками спрятались за горизонт, а округа утонула в сумерках, она пришла в себя.       — Не ожидал увидеть тебя здесь, Шарлотта.       Голос подействовал на капитана Голубой Розы сильнее, чем непривычная обстановка. Порываясь подняться или хотя бы сесть, не заметила, как грозно нависли тучи. Сильные пальцы схватили за плечо и вернули на футон.       — Рано… дёргаться и ёрзать.       Глаза её опалили, на миг окунули в воспоминания.       — К-капитан Ями? Как это возможно? Ты исчез… я видела, как растворился в воздухе.       По взгляду, голосу и интонации — не шутит. Выходит, он просто испарился? Ями не помнит этого. Лишь обрывками жгучую боль и речь родного языка. Так он оказался дома — никакой вернулся назад.       — Как ты попала сюда?       Ями сел подле, так, чтобы Шарлотта могла видеть его. Растрёпанная и бледная, в косодэ не по размеру, особенно — в области груди, дышит через раз. Ями очень старается не смотреть туда, куда не следует, но ничего не получается. Пялится похлеще хищника на кусок сочного мяса.       — Я-я… не знаю.       Снова прячет глаза. Только что глядела открыто и тут на тебе — стесняшка. Поздно — милочка, пятиться назад. Пути отрезаны.       — Как дела в Клевере? — Ями решил разрядить обстановку нейтральным вопросом.       Хотя чего душой кривить, хочет знать, услышать, что живы, в порядке — все без исключения.       — Нет больше Клевера, — тихо ответила Шарлотта, пальцами прикрывая столь манящие округлости.       Ями свёл брови к переносице.       — Поясни, — потребовал грубее, чем планировал.       Шарлотта опёрлась на локоть. Ями не стал возражать, помог ей сесть и укрыл своим дзюбаном.       — Мадара, — вымолвила хрипло, немного надрывно.       Опять Мадара. Что он натворил на этот раз?       — Мадара — что?       Ями вдруг почувствовал, как начал раздражаться. Ему каждое слово вытягивать? Сейчас не самое подходящее время для потери сознания от переполняющего её стеснения. Или же… Взгляд отсканировал. Дыхалка сбоит. Идиот.       — Воды?       Шарлотта помотала головой.       — Никто не знает, что произошло. В какой-то момент мы просто потерялись в эпизодах чужой жизни. Говоря — мы, я имею в виду — магов. Всех магов Клевера, Алмаза и многих других. Что мы делали наяву так никто и не вспомнил, но… — Шарлотта запнулась, зажмурившись, медленно выдохнула.       Кажется, ей тяжело говорить.       — … мы запомнили то, что видели глазами Мадары.       — Глазами Мадары? Это как?       Если начистоту, Ями не понял ни слова.       — Джулиус выдвинул предположение, что Мадара стал связующим звеном между прошлым эльфов и настоящим.       — Джулиус жив? — Ями зацепился за слова, которые так хотел услышать.       — Жив… Все живы, не считая тех, кто умер до твоего исчезновения.       Ясно. Значит — живы. И вопросы, что мучили на протяжении нескольких лет, перестали давить на плечи.       — Расскажи по порядку, что, зачем и когда.       И Шарлотта рассказала. Медленно, заикаясь и прерываясь, чтобы отдышаться, поведала о том, о чём и помыслить не мог.       Как оказалось, Клевер никто не уничтожал. Королевство, сотканное из маны рухнуло, как только мир лишился магии. И, по словам Шарлотты, Мадара предупреждал Джулиуса о надвигающейся буре. Советовал подготовиться. Но Джулиус попал в лапы предателей прежде, чем успел взвесить — за и — против. Люди растерялись, когда осознали, что больше не обладают уникальными способностями — не владеют магией. Многие впали в отчаяние, иные, под давлением суровой реальности покончили с собой. Приспособиться смогли единицы, среди них некто по имени Аста. Он тот, на кого ровнялись, в ком черпали силу, надежду и веру. Бывшие капитаны, Король Магов, крестьяне и представители аристократии сплотились, научились работать — сообща, собственными руками, думать — и не только о себе. Джулиус добился своего. Без войны и смертей под красивым: все едины, все равны. Но надолго ли?       Что до эльфов… То у Ями нет слов — сплошные эмоции. Неудивительно, что Союзные Силы проиграли, несмотря на ощутимый перевес в силе, не успела война развернуться в полную ширь. Сын предал отца, отрёкся от жертвы целого рода, начхал на собственного отпрыска и всё ради призрачной мечты — создать идеальный мир без ненавистных людей и главного врага всего живого — Смерти.       Роххасу ничего не оставалось, кроме как — создать пространственный карман из собственной маны и запечатать в нём всю магию, которой обладали эльфы. В одном просчитался — размер, хотя с учётом стремительной трансформации и неизбежной потери контроля над рассудком — увеличить или создать новый не хватило бы ни времени, ни воли. Роххас, в демоническом виде — Рэйкуро, что дословно означает — Чёрный Ноль, не без усилий завершил печать. Капкан захлопнулся и излишки магии ливнем обрушились на землю — где-то больше, где-то меньше. Так и появились особые зоны — критические — с повышенной концентрацией маны, так люди и получили, как принято говорить — благословение Богов, а с благословением и знания постучались в закрома. Каждый, кого коснулась длань Ками, имел представление о масштабах катастрофы при постоянном и нецелесообразном использовании магических — книг, артефактов, заклинаний, но никто не внял. Они обрели силу, силу менять и подчинять. Зачем же собственноручно ограничиваться рамками — нельзя то, опасно это? Стоит попробовать, и будь что будет. Вот и поплатились.       Зато он смог уберечь будущее почти вымершей расы — отрезать Святыню Золотых Песков от вмешательств извне. Законы Вселенной, смена сезонов, природные явления, болезни, Смерть и даже Время — ничто не могло дотронуться до изгороди из зелёных роз, прорастающей вокруг Живительного Пруда, что в считанные секунды обрела форму купола. Эльфийские дети погрузились в сон, прожили в грёзах ни одно тысячелетие, однако изнаночная сторона столь мощного заклинания — полное очищение — аукнулась после. Они проснулись в новом мире без семьи, воспоминаний и связей, без знаний о магии и войне. Им пришлось начинать сначала, жить, подчиняясь людским требованиям — законам, конкурировать за звание — лучших, сильнейших.       Долго люди господствовали, руководствовались исключительно — хочу, не хочу. Долго искореняли надуманное зло, в реале выжидающее своего часа в межмирье бестелесности, чувств и концентрированной маны, пока беспорядочное и что важнее — неумелое использование магии не нарушило баланс. Границы стёрлись, точно камни поперёк бурного течения реки, и всякого рода озверевшая дрянь расползлась по земле всепожирающей чумой.       — Ты так и не сказала, что делала перед тем, как очнулась здесь.       — Меч… — неуверенно прошептала Шарлотта, и немного поразмыслив, добавила чуть громче, —… я нашла твой меч. Под завалами. Когда дотронулась… не помню.       Ями затянулся, дым плавно поплыл к потолку. Катана. Разве не Мадара латал её? Неужели, его рук дело? Возможно. Спросить всё равно не у кого.       — Говоришь, Мадара с ручным монстром просто взяли и свалили?       — Они не свалили, исчезли также, как ты.       — Исчезли, значит…       Ями долго сидел, вслушиваясь в тишину ночи. Дышал свежим воздухом, вспоминал о былом. Когда отошёл от раздумий, увидел Шарлотту спящей.       — Ну, что, госпожа Сукехиро, трудновато вам придётся. Местные чужаков не любят.       Что ж, пора старейшин войной обрадовать, на которую напросился сам… и свадьбой — на иноземке.       — Без моей катаны, тебе не вернуться назад.       А если верить Юдуске, возле Шарлотты красовалась кучка пепла, а руки были испачканы золой.